Жанр: Электронное издание
livdead
...руку, заставила ее задержаться там, где лежала, и спросила:
- Что, милый?..
Он ничего не ответил, только повторил:
- Сестрица, а сестрица...
- Что?
- ...а сестрица... - еще раз прошептал и замолчал.
Она прошла еще несколько шагов и у самого выхода, на свету, увидела
человека в ушанке, щекой лежащего на ватнике, худого, заросшего черной
бородой, с открытым, глядящим на нее глазом. Этот человек что-то сказал, и
она присела около него.
- Чего вы?.. Ну, чего... - И, подумав, что сейчас не в состоянии
сказать ничего лучше, чем это, сказала: - Скоро покормим вас, бульон
дадим...
Но человек чуть заметно отрицательно шевельнул головой. Он хотел
чего-то другого.
- Ну, чего?
- Если помру, фамилию мою сообщите. Фамилию...
- Какая ваша фамилия, скажите.
- Я...
Но сказать свою фамилию у него уже не осталось сил. Он пробормотал
что-то, чего она не поняла. Опять пробормотал, и она опять не поняла и
увидела, как у него из глаза выкатилась слеза, и удивилась, что у этих
людей еще были слезы, когда казалось, у них уже ничего не было.
- Идемте, - догнал ее Росляков. - Время терять нельзя...
Она вышла на воздух первой, зажмурилась от света, потом опустила глаза,
посмотрела на свою руку, по которой ползали вши, и, стряхивая их, увидела,
как Росляков тоже счищает вшей с рукава шинели.
- Так-то вот... - сказал Росляков. - Вон и наши тоже идут. - Он
посмотрел в сторону соседней землянки и пошел назад, к воротам лагеря.
И она тоже шагнула и пошла за ним обратно, той же дорогой, по
обледенелым трупам.
Собрались прямо у машины. Старичок, батальонный комиссар, предложил
было зайти обсудить положение в бараке, но Росляков махнул рукой:
- Нельзя время тратить. Ехать надо! - И тыльной стороной руки сердито
забил под ушанку свой смоляной чуб. - Картина, думаю, всюду примерно
одинаковая.
- Один барак - мертвый, я лично проверила, - сказала женщина-врач. -
Там, говорят, раненых держали.
- Тогда понятно, - сказал Росляков. - А в остальных?
Все подтвердили, что в остальных бараках еще много живых.
- Точнее, с признаками жизни, - сказал тот молодой врач, который в
дороге сидел на борту рядом с Таней.
- Значит, на круг брать: пятьсот тире шестьсот, - сказал Росляков. - У
всех вшивость, у всех не исключены инфекции, у части - необратимые
явления. Начсанарм сразу, как доложили, приказал триста восьмому госпиталю
один из своих бараков освободить, но одного нам теперь не хватит...
- А Костюковский только сегодня утром за свой госпиталь радовался, что
до бараков этих добрался. Намерзлись в степи.
- Ничего, огорчим, - сказал Росляков. - Не до радостей. Поехали. На
месте тут что-нибудь делать - только самообманом заниматься. Теперь
спасение в быстроте эвакуации. Да, - обратился он к молодому военврачу, -
позовите этого истерика, на черта он тут нужен, пусть с нами едет. - И
повернулся к батальонному комиссару: - Степан Никанорыч, ты здесь пока
останься, пригляди, чтобы бульон роздали и чтобы никакой самодеятельности,
пока не вернемся! Никаких посещений, даже с лучшими намерениями. Ворота на
запор, на твою ответственность. Одного врача тебе оставлю... - Он сделал
паузу, видимо решая: кого?
Может, Таня и не вызвалась бы остаться, но тот молодой врач, что ехал с
ней, ушел в барак, а полная врачиха, которая докладывала, что сама лично
проверила мертвый барак, стояла, закусив дрожащую губу, и казалось,
вот-вот разрыдается.
- Разрешите, я останусь? - сказала Таня.
Росляков посмотрел на нее.
- Хорошо, оставайтесь. - Он увидел нетвердой походкой вышедшего из
барака врача и, показав на докторскую сумку, которую тот держал в руке,
кивнул на Таню: - Отдайте ей!
- А как же потом? Она же моя...
- Как потом, на медицинской комиссии разберемся, - зло сказал Росляков.
- Если больны, пойдете в госпиталь, а если здоровы... - Он не договорил,
но выражение его лица не обещало ничего хорошего. - Отдайте сумку!
И, сам переняв сумку, протянул ее Тане.
- Оказанием помощи не увлекайтесь. Это здесь капля в море. А вот чтобы
бульоном всех, кого можно, не пропустив, напоили - более важная задача и
более тяжелая... Поехали! - Он повернулся к лейтенанту и политруку из
банно-прачечного отряда: - А вы со мной не поедете. Кухню отцепите,
полуторку с шофером забирайте - и прямо к себе. И чтобы весь ваш отряд
через три часа был у Костюковского. Полуторку потом верните, не
замахорьте!
- Не забудь насчет парикмахеров команду дать, - подсказал батальонный
комиссар.
- Да, уж парикмахеров придется со всей армии согнать, - сказал
Росляков. - Все волосистые части придется брить...
- И одеял в машины побольше нагребите... И брезенты. Холодно. Да и
машин сразу побольше, не только наши автобусы! Машин много потребуется.
- Ничего, Степан Никанорович, я сразу, как приеду, Косте позвоню, - уже
на ходу сказал Росляков. - Костя все даст!
- Костя - это кто? - спросила Таня у батальонного комиссара, когда
машина отъехала.
- Член Военного совета армии.
И Таня вспомнила того курносого, седого, с маленькими глазками
человека, которого видела сегодня у Серпилина.
- Солдаты его так прозвали, - сказал батальонный комиссар. - Это у них
заслужить надо. Члена Военного совета армии - и вдруг Костей! Он еще сюда
сам принесется, не утерпит, вот увидите...
Водитель, сердито бурча под нос, отцеплял от полуторки кухню. Двое из
банно-прачечного топтались рядом, один даже помогал для скорости. И как
только отцепили, сели в полуторку и уехали.
- Тетерин, давай скорей возвращайся! - вдогонку крикнул повар водителю.
- Не бойся, - сказал батальонный комиссар, - умный водитель повара с
кухней надолго не бросит. Скоро бульон сваришь?
- Пока вскипячу, да засыплю, да разойдется - минут сорок.
- Что ж так долго у тебя?
- Если бы вода, а то снег, - сказал повар. - Его еще растопить надо.
Как вы приехали, я только заложил, да еще добавлял, набивал. Сам спешу!
Уже одни нары изрубил, чтобы по-сухому горело...
- Зайдемте в барак, несколько минут погреемся, - предложил Тане
батальонный комиссар.
Он стоял с поднятым воротником шинели. Лицо у него было иззябшее,
старческое, с красными прожилками. И Таня подумала, что ему еще больше
лет, чем ей показалось вначале. Даже странно было видеть на фронте такого
старого человека.
- А по-моему, нет там никакой заразы, - сказал батальонный комиссар,
когда они вошли в барак. - Вошь есть, а заразы нет. Просто она по теплому
ползает, спасается. Снаружи в землянку зайдешь - вроде бы тепло, на деле -
ниже нуля. И это, считай, уже третий месяц... Видели, мертвых-то
пораздевали - все или на себя, или на топливо. Мертвым не нужно, а живым
нужно. Я около одного присел там, говорю: больно вшей у вас много. А он
говорит: "Не бойся, доктор, тут у нас заразы нет, вымерзла вся зараза.
Теперь у нас тут одна болезнь - смерть. А других болезней уже нету". Вот
как человек сказал про свою жизнь...
Он прошелся по бараку, хлопая себя то по груди, то по спине, никак не
мог согреться.
- Раз с десятого не ели, значит, как мы наступление начали, так они
пленных кормить перестали. А до этого как кормили? Как кормили? - крикнул
он Тане, словно она могла ответить на это.
Таня содрогнулась и подумала: "Неужели ничего невозможно было сделать с
этим раньше?" Ее потрясла мысль, что, в то время как она ехала в Ташкент и
была в Ташкенте и вместе со всеми радовалась, что на немцев началось
наступление и что они в кольце, в это время там, внутри этого кольца,
оказывается, были наши люди! Они там, внутри, оставались еще во власти
немцев. А мы целых две недели, до сегодняшнего дня, ничем не могли им
помочь. Да что же это такое делается!
- Неужели мы ничего не знали про этот лагерь? - воскликнула она,
пораженная собственной мыслью.
- Откуда же было знать. А кабы знали - кому от этого легче?
- Ну как же, - сказала Таня, - может быть, тогда что-то сделали! Хоть
на несколько дней раньше освободили!
Батальонный комиссар пожал плечами.
- Навряд ли. Тут война идет - сила на силу! Хочешь, а не можешь!
Бывает, одного раненого с ничейной тащим, сколько голов сложим, а не
спасем. А тут...
Он махнул рукой. Потом спросил:
- На войне с начала?
- С начала.
- И я с начала... Был и санитаром, пока звания не дали, и комиссаром
медсанбата...
- А кем вы до войны были? - спросила Таня, поняв из его слов, что раз
он начал войну солдатом, то, значит, не был раньше военным.
- Кем до войны был? - как-то нехотя, словно не желая вспоминать, сказал
он. - Много кем я был. На войну пошел с ополчением. Перед нею четыре года
на пенсии был, по болезни. А до этого, - он снова как-то нехотя
остановился, - на Бамлаге служил, на строительстве, в КВЧ... Есть там в
лагерях такая КВЧ - культурно-воспитательная часть! А еще раньше в
трудкоммунах работал, Макаренко Антона Семеновича, между прочим, знал, -
вздохнул он и замолчал.
- А сколько вам лет? - спросила Таня.
- Пятьдесят еще не исполнилось, - сказал он и усмехнулся. - Состарил
меня Бамлаг. Есть и такие, которые не старились, а меня состарил... В
общем, уволился по болезни...
Он взглянул на Таню так, словно она должна была понять что-то, чего он
не договорил, но она не поняла, а только почувствовала, что в жизни этого
человека есть что-то непростое. И это непростое стоит за его словами
"уволился по болезни".
- Пойдемте, - сказала Таня.
Они пробыли в бараке уже десять минут, и ей казалось, что стыдно дольше
задерживаться здесь. Им обоим надо было идти туда, в землянки. Может быть,
и не надо, но все равно надо.
- Пойдем... Старшина там, наверное. Надо, чтоб санитаров собрал и за
бульоном шел.
Они молча прошли еще раз - в третий раз - по трупам. Миновали ту
землянку, в которой уже была Таня, дошли до второй и остановились.
- Вы сюда, что ли, зайдите, - сказал батальонный комиссар, - а я дальше
пойду, погляжу.
Сказал и пошел дальше.
- Сейчас зайду, - сказала Таня.
Ей вдруг захотелось закурить. Всего две-три минуты постоять и подымить,
прежде чем заходить туда, внутрь. Она вытащила из кармана полушубка пачку
"Беломора". В пачке оставалось три папиросы, остальные выкурила. Там, в
Ташкенте, при матери сдерживалась, не курила, чтобы не расстраивать ее.
Даже и без нее не курила, чтобы табаком не пахло. А в дороге искурила
почти всю пачку - от волнения, от ожидания будущего...
На войне, конечно, не выбирают, а все-таки еще не умещалось в сознании
все, что произошло с ней сегодня за один день. И день еще не кончился!
Утром последняя посадка там, на бомбардировочном аэродроме, и летчики, с
которыми летела, - веселые, здоровые... И другие летчики, которые их
встретили и спрашивали, не привезли ли из Ташкента яблочек. Тоже веселые,
здоровые, весело обещавшие, что теперь фрицам хана, делов осталось дня на
три, на четыре самое большее...
И этот лагерь, и эти люди здесь, в землянках.
Она решила, что выкурит папиросу сразу, в несколько затяжек, и как
только выкурит, сейчас же пойдет. Все, что ее волновало еще несколько
часов назад, там, пока она ходила и ждала начсанарма, - мысли о себе и
Артемьеве и о том, хорошо или плохо, что все так быстро и смешно
кончилось, - все отошло, провалилось, как будто всего этого никогда и не
было.
Вдали, перед проволокой, темнел вал из трупов, похожий отсюда,
издалека, на всякий другой невысокий вал. Такие валы из выброшенной наверх
земли обычно тянутся вдоль противотанковых рвов. Сейчас, когда уже начало
смеркаться, можно было подумать, что это просто вал из земли и льда, но
она смотрела туда и знала, что он не из земли и льда, а из людей.
- Сестрица, оставь бычка!
Она обернулась и увидела вышедшего из землянки санитара - молодое,
доброе, круглощекое живое лицо, и обрадовалась ему так, словно за минуту
до этого уже ничего живого, кроме нее самой, не оставалось на свете.
- Извиняюсь, товарищ военврач, обознался, - смутился санитар, заметив
выглядывавшие из-под полушубка петлицы со шпалами.
- Берите - Таня протянула санитару недокуренную папиросу.
Санитар затянулся и кивнул на темневший перед проволокой вал.
- Я у одного тут, который поживее других, про этот штабель спрашивал:
как, по ихнему приказу или сами склали? А он говорит: не склали! Мы,
говорит, туда сперва за чистым снегом ходили, а потом многие люди, кто
дальше жить не хотел, просто так шли или ползком доползали, чтобы смерть
принять. Уже не за снегом, а за смертью за своей ходили! А в последнее
время кто и хотел - не мог: сил не было. Бой, говорит, еще вчера с вечера
вроде доносился, а подползти к выходу, чтоб послушать, уже не было
возможности...
Он еще раз медленно глубоко затянулся.
- Может, вам обратно оставить?
- Не надо, - сказала Таня. - Я туда пойду.
- Зачем вам туда идти, чего вы там сделаете?! - Он повернулся от
внезапного порыва ветра, и Таня тоже повернулась и услышала, как вместе с
порывом донеслись далекие звуки боя где-то там, в Сталинграде.
- Пойду, - сказала она не санитару, а самой себе. И, пригнув голову,
потому что даже ей нужно было пригибать здесь голову, шагнула в землянку.
30
Только глубокой ночью на вторые сутки самое тяжелое наконец осталось
позади. Последний, четыреста восемьдесят третий по счету, освобожденный из
плена, пройдя санобработку, был уложен на чистые простыни в госпитальном
бараке.
В регистрационном журнале появилась последняя цифра "483", но против
цифр еще и теперь не всюду стояли фамилии. Многих и до сих пор бесполезно
было спрашивать.
"Около шестисот живых", - сказал там, в лагере, старшина. Но люди
умирали, пока в лагерь шли машины, умирали, когда их выносили из землянок
и клали на машины, умирали, пока везли, умирали во время санобработки. А
несколько человек умерло, когда их уже переносили на носилках, чистых,
вымытых и обритых, из барака в барак. И некоторым из тех, что сейчас
числятся живыми, еще предстоит умереть в ближайшие дни от необратимых
явлений, вызванных длительным голодом.
Чего только не навидалась и не наслушалась Таня за эти полтора суток!
Даже спать не тянуло, несмотря на бессонную ночь, и есть не хотелось, и
казалось, никогда не захочется.
Барак, в котором шла санобработка, целые сутки был как адская кухня:
весь в пару, в потоках грязной воды, в комках падавших на пол спутанных,
шевелящихся от вшей волос, в рванине сброшенной одежды. Особенно страшно
было в первом отделении, а всего их было четыре. В первом еще не мыли,
только раздевали догола и щетками соскребали с тела вшей. Во дворе, под
окнами, была вырыта большая яма, и в ней горел мазут; туда охапками
таскали снятую одежду, а вшей все время заметали с пола вениками в ведра и
из этих ведер тоже ссыпали туда, в огонь.
Во втором отделении стригли, брили везде, где росли волосы, обмывали по
первому разу и опять вместе с волосами таскали жечь целые ведра вшей. Даже
старики санитары, воевавшие и в германскую и гражданскую, говорили, что в
жизни такого не видели.
В третьем отделении было уже легче: там только мыли еще раз. А в
четвертом начинался рай: там одевали в чистое белье и клали на носилки.
Если не считать нескольких врачей, сестер да десятка парикмахеров, всю
самую страшную работу внутри барака делали девушки из банно-прачечного
отряда. Их было много - пятьдесят, но работы было столько, что все они к
концу валились с ног от усталости.
Девушки, девушки из банно-прачечного! Это ваш-то отряд, как вы сами с
усмешкой рассказываете, зовут на фронте "мыльный пузырь"? Это про вас-то
плетут всякие были и небылицы отвыкшие на фронте от женского тела,
изголодавшиеся мужики? И кто его знает, сколько в этом правды и сколько
неправды, наверное, не без того и не без этого. Но все равно, главная
правда про вас та, что не было и не могло быть на целом свете в эти сутки
лучше людей, чем вы, и не было рук добрей и небрезгливей, чем ваши, и не
было стараний святей и чище, чем ваши, - помочь человеку снова сделаться
человеком! И ни одна из вас не дрогнула, не растерялась, не ушла, не
закатилась в обморок, как тот врач-мужчина в лагере. Ни одна!
Об этом вечером, когда домывали последних раненых, сказал Тане
Росляков. Сказал, как стихи, именно этими самыми словами, которых Таня
никак не ждала от него, показавшегося ей поначалу человеком, зачерствевшим
на фронте. И глаза у него вдруг стали такие, каких Таня не ожидала увидеть
на этом жестком, орлином казачьем лице. Говорил о девушках почти стихами,
а в глазах стояли слезы.
А сама Таня, пока была там и работала вместе с девушками, об этом не
думала. Просто видела, как они работают: быстро, бережно, без устали. Ни
один из их рук не выскользнул, ни одного на пол не уронили. А уж держали
руки такое страшное, что даже телом-то назвать нельзя!
Она сама много раз, когда люди теряли сознание во время санобработки,
делала им уколы. И в пальцах до сих пор осталось ощущение: держишь не
руку, а кость, а вокруг нее мешок из пустой кожи. Некоторые все равно
умерли и после уколов, и понесли их не вперед, туда, в четвертое
отделение, в рай, как шутили девушки, а назад, обратно...
А теперь все, кто остался жив, и те, кто не будет жив, но пока еще жив,
лежат здесь, в госпитальном бараке, на двухэтажных нарах. И уже явились на
смену врачи, и можно пойти в палатку, где развернули питательный пункт, и
попить там чаю, но идти туда нет сил. Можно и просто лечь на койку, где
сейчас сидишь, - она свободная - лечь и заснуть до утра. Но спать не
хочется, а в голове вертится что-то, чему и названия нет: какие-то обрывки
виденного и слышанного, так перепутанные, словно это не мысли, а дикий,
страшный сон...
Один, когда его мыли, ругал немцев матом за то, что не поставили
пулеметы и не расстреляли, вместо того чтоб морить голодом.
- Ну и хорошо, что не расстреляли, - сказала ему Таня. - Вы теперь жить
будете.
- А может, я жить после этого не хочу. - Он посмотрел на Таню дикими,
злыми глазами, словно она его обидела, сказав, что он будет жить.
А другой просился на фронт, говорил:
- Поскорей вылечивай, доктор. Я еще их убивать пойду... ни одного на
семя не оставлю...
И думал, наверное, что кричит, что грозный, а сам еле-еле слышно шептал
эти слова и умер, когда несли уже в чистом белье. Сердце взяло и
кончилось!
А еще один шептал неизвестно что: не то свою фамилию, не то есть
просил. Шептал так, словно навсегда разучился говорить. А другие только
стонали и ничего не говорили, как будто их языка лишили. И умирали молча
на руках, и женщины, уже домывая, вдруг замечали, что моют мертвого.
- Я потом заберу вас отсюда, - сказал Росляков. - Будете работать у
меня в эвакуационном отделении.
Таня услышала и кивнула, но все равно в ту минуту это не дошло до ее
сознания. Только теперь дошло и все равно осталось не важным.
Еще когда пришли самые первые автобусы и грузовики и начали выносить
людей из лагеря, как и предсказывал батальонный комиссар, приехал член
Военного совета Захаров. Он зашел в землянку, прошел из конца в конец,
вернулся, встал у входа и минут десять молча стоял и смотрел, как
выносили. Потом задержал проходившую мимо Таню - оказывается, запомнил ее
- и спросил:
- Серпилин говорил, что долго в тылу у немцев была. А такое там видела?
Таня только покачала головой. Слышала много. А видела под Смоленском
только издали, за километр, вышки да проволоку.
- И мне еще не приходилось, - сказал Захаров. - Первый отбитый лагерь
за войну... Война вообще дело малопрекрасное, но все же...
Он не договорил. К землянке задним ходом сдавала еще одна машина.
Захаров потянул за рукав Таню, чтобы не зацепило.
- Ездим по трупам своих товарищей, - сказал он чугунным, тяжелым
голосом. - Взять бы всех фашистов - да в прорубь! За Волгу хотели? Пусть
подо льдом до того берега идут! Да где там! Разве можно! - Он невесело
усмехнулся. - Мы отходчивые. Сдадутся - и будешь им раны перевязывать.
- Не буду, - сказала Таня.
- Будешь. А я буду тыловиков гонять, чтобы пленным в котел до грамма
все, что положено, чтобы, не дай бог, не отощали. А не обеспечат - шкуру
буду спускать. - Сказал так, словно насмехался над самим собой и над тем,
что ему придется делать. - А это куда из памяти деть? - Он ткнул пальцем в
сторону санитаров, вытаскивавших из землянки безвольно ломавшиеся у них на
руках тела, и покосился на Таню: - Иди работай.
И она, отходя, вспомнила, как Росляков назвал этого немолодого,
грузного человека Костей!
Вот он какой, этот Костя!
Разговор был давно, вчера. А сегодня днем Захаров заезжал еще раз и
стоял в бараке и смотрел, как идет санобработка. Но и все, что было
сегодня днем, тоже было давно. Все было давно. И сама она, казалось, уже
давно была здесь, на фронте.
- Вы что, не спите? - оторвал ее от этих мыслей голос батальонного
комиссара Степана Никаноровича.
Он стоял перед ней в проходе между нарами, и рядом с ним еще кто-то
высокий в ватнике и ушанке.
- Не сплю, - сказала Таня.
- Раз не спите, я пойду по своим делам, а вы разыщите под двести
семнадцатым номером Бутусова, лейтенанта. Комбат с передовой к нам
приехал, - батальонный комиссар кивнул на стоявшего рядом высокого, -
своего лейтенанта хочет найти.
- Сейчас найдем. - Таня встала, стараясь сообразить, где может лежать
двести семнадцатый.
И уже когда встала, поняла, что еле держится на ногах, что именно
теперь готова повалиться и заснуть мертвым сном.
Она подняла глаза на стоявшего перед ней высокого человека в
перетянутом ремнями коротком ватнике, и ей почудилось в его лице что-то
знакомое.
- Пойдемте, - сказала она, так и не вспомнив, видела ли его раньше.
Сказала и повернулась. Но высокий не пошел вслед за ней, а, наоборот,
придержал ее за плечо, повернул к себе, положил вторую, тяжелую,
забинтованную руку на другое ее плечо и сказал:
- А я Синцов. Здравствуйте. Не узнали меня?
И она сразу узнала его. И, наверное, узнала бы еще раньше, если бы не
считала, что его нет на свете.
- Здравствуйте, Иван Петрович! А я горевала, что вы погибли.
- А я живой.
Синцов продолжал стоять не двигаясь, и она не знала, что ей делать со
своими руками. Если бы он не держал руки на ее плечах, она, наверное,
потянулась бы и обняла его. Но он все еще молча стоял и держал руки у нее
на плечах и смотрел на нее внимательно и странно, словно видел не ее, а
еще кого-то другого, смотрел так, словно знал то, о чем не мог знать.
Потом разом снял руки и сказал:
- Пойдемте искать, - и, пропустив ее вперед, пошел сзади.
Она шла между нарами, доставая из-под подушек тетрадочные листки с
номерами и фамилиями или просто номерами, светя на них фонариком, потому
что в бараке было полутемно.
- Он рыжий такой. Сильно рыжий, - сказал Синцов, когда они прошли
несколько рядов нар.
- Они у нас все бритые. Вшивость у них знаете какая была?
- Знаю, - сказал Синцов. - Мы этот лагерь освобождали. Заходили в две
землянки.
- А из охраны никого живыми не захватили? - спросила Таня.
- Навряд ли, - сказал Синцов.
- Вот и ваш Бутусов. - Таня вытащила записку из-под подушки лежавшего
на втором ярусе нар человека, бритоголового, с тонким восковым носом.
- Посветите, - попросил Синцов.
Таня посветила фонариком.
- Это не он.
- Не может быть. Тут написано.
- Нет, не он. Посветите еще.
Когда до этого Таня подходила к другим нарам и светила на вынутые
из-под подушек тетрадочные листки, он мельком видел одну за другой похожие
друг на друга головы с обтянутыми сухой кожей черепами. Но сейчас, когда
ему сказали, что вот этот лежащий на нарах человек и есть лейтенант
Бутусов, тот самый Бутусов, его Бутусов, он все еще не мог поверить в это.
Потому что его Бутусов был здоровый, лохматый, рыжий, мордастый, веселый
молодой человек, всегда вызывавшийся первым по все разведки и способный
голыми руками скрутить и принести на себе "языка". А этот Бутусов был
бритый больной старик, с неживым, синим лицом и лежавшими поверх одеяла
тонкими, детскими руками.
- Бутусов, а Бутусов! Бутусов! Витя!
Голова на подушке слабо шевельнулась, глубоко запавшие глаза открылись
и с усталой тоской посмотрели на Синцова. Потом внутри них, в глубине,
что-то медленно переменилось, и Синцов понял, что глаза увидели его. Тогда
он приблизил к ним лицо и сказал:
- Я Синцов. - И еще раз повторил: - Я Синцов.
- Где я? - еле слышно спросил Бутусов и потом громче, тревожно еще раз:
- Где я?
Наверно, ему показалось, что вокруг него опять что-то другое, а он не
знает что.
- Ты в госпитале, - сказал Синцов.
- Да, да, знаю, да, - успокоенно сказал Бутусов, закрыл глаза и снова с
заметным трудом открыл их. - А ты чего тут?
- Приехал навестить тебя. От Пепеляева узнал. Он мне про тебя сказал.
- А где он? - спросил Бутусов.
- Не знаю. Пока не нашел. Я его раньше видел, а сейчас не нашел.
- Видишь, какие мы? - сказал Бутусов.
- Мы ваш лагерь освобождали, - сказал Синцов. - Я Пепеляева там видел.
В первой же землянке лежал, у входа.
- Я его давно не видел, - сказал Бутусов. - Как на раздачу пищи
перестали водить, больше не видел. - Он устал от длинной фразы, закрыл
глаза и долго молчал. Потом спросил: - Значит, вы от самого берега до нас
дошли?
- Да, - сказал Синцов.
Слишком долго было объяснять, как он сюда дошел и что он теперь не в
том
...Поділитися у соцмережах
