Жанр: Электронное издание
livdead
...росила мать после
того, как они несколько минут пролежали молча.
- Могут, если желание выражу.
- А насильно не пошлют?
- Насильно не пошлют. Скажу, что не хочу, на фронт хочу.
Она сначала хотела объяснить матери, почему туда, в партизаны, никого
нельзя посылать насильно, но потом не стала: мать спросила ее не потому,
что не понимала этого, а просто желала до конца убедиться, что дочь больше
не пойдет в партизаны.
- Раз не останешься, мне тут хорошо с Суворовыми, - сказала мать. -
Хуже, если б одна жила. Им бы, конечно, лучше без меня, но они тоже
привыкли. Да и поплачем иногда с Серафимой вместе; когда муж в ночную, а
мы с ней, совпадет, в дневную, вернемся, сядем, и все она слезы льет. И
откуда их столько у нее берется? А я слушаю, слушаю ее и когда заплачу, а
когда нет. А Халида и вовсе не плачет. Отголосила по сыну три дня, как
извещение получили, и больше не плачет. Да ей и времени нет: своих четверо
да приемных двое. Всех накорми.
- А чем? - спросила Таня.
- Ну все же им легче: братья, зятья в кишлаках. Хоть не помногу, да
привезут. И у них, конечно, не густо. К своим четверым еще двух чужих
взять - это по военному времени надо золотую душу иметь. И нам еще с
Серафимой, как им из кишлака чего привезут, все старается гостинец сунуть.
Но мы не берем, - чтоб кусок от детей отрывать, еще совесть не потеряли.
Хотела я сказать тебе про Николая твоего... Встречал он тебя? Что молчишь?
- А что говорить?
- Встречал или нет?
- Встречал.
- Ну и как?
- Никак. Скажи, мама, этот Кротов, из-за которого у отца все вышло, я
его знаю?
- Нет, не знаешь. Он на завод пришел уже в последний год, когда ты в
армию ушла.
- А что он за человек?
- А я его и видела всего два раза. Высокий такой, черноволосый, не
старый еще. Отца про него спрашивала, отец говорит: "Кто его знает, он и в
армии служил - командир запаса был и вел себя так смело, разумно, что я
ему подчинился в ту минуту". Не представлял, что такой человек -
предатель.
- А семья у него есть?
- Бездетный, а жена была. Жену, говорят, из Ростова на высылку
отправили. Как узнали, что видели его у немцев, так ее на высылку. За
предателя!
- А может, он и не предатель? Может, он сам все это вырыл оттуда и
перепрятал, а потом просто погиб? И у немцев, может, его вовсе и не
видели, просто так кто-то оказал - и пошло от одного к другому...
- Говорят, видели.
- Мало что говорят... - сказала Таня.
Не так уж она была доверчива. И мысль, что живут на свете предатели, к
несчастью, давно уже стала привычной для нее мыслью. А просто ей хотелось
думать об отце, что, может быть, он не так уж виноват, может быть, зря
мучился из-за этого Кротова, и жена этого Кротова зря поехала в ссылку и
живет там, оплеванная. Все на свете бывает! Если уж она что узнала за
полтора года жизни в немецком тылу, то это узнала твердо: все на свете
бывает!
- Я про Николая хотела тебе сказать, - повторила мать.
Таня вздохнула. Про Николая слушать ей не хотелось.
- Дело, конечно, твое, - сказала мать, - но я ему, что ты приедешь,
сказать была обязана.
- Ничего ты ему не была обязана...
- Как же так не обязана? Все же до войны муж и жена были.
- Мало ли что было, - сказала Таня. - Да и перед самой войной уже не
было этого.
- Ну, на разные дома жили, - сказала мать, - так это ж временно, из-за
твоей военной службы. Конечно, на два дома не жизнь...
- Ну о чем ты говоришь, мама? Какая жизнь, какие два дома? - не
выдержала Таня. - Какое все это имеет теперь значение? И не в двух домах
дело вовсе... Ну, виновата перед вами, не написала вам тогда, не
призналась, что порвала с ним. Стыдно было перед вами...
- Чего же стыдно?
- А того, что не надо было замуж за него выходить.
- А он тебя за жену считает. - В голосе матери прозвучала разозлившая
Таню нота укоризны.
- Очень хорошо, пусть считает, - сказала она, сдержавшись. - Это ты и
хотела мне про него сказать?
- И это. Я когда ему в поликлинику позвонила, что твою телеграмму
получила, - он в первой поликлинике работает, где директор наш прикреплен,
его детей лечит, - позвонила ему туда, он даже вскрикнул и телеграмму
вслух заставил прочесть, а потом два раза звонил - спрашивал, не сообщила
ли, когда приедешь. Сам все узнал, встретил... Любит он тебя - так я
поняла по его поступкам...
- Любит, не любит, плюнет, поцелует... - сердито сказала Таня. - Когда
ты его видела в последний раз?
- В октябре.
- Отец умер - и то он к тебе только раз зашел! А ты - любит, любит!
Слушать тошно!
- А что же ему ходить? Слезы чужие утирать?.. Сейчас всюду и своих
хватает. Пока отец жив был, он несколько раз к нам заходил, даже приносил
кое-чего, старался. Хотя и не обязанный. Была ты - были и мы, а нет тебя -
на что мы ему? Не о нас речь, о тебе. Не нас ему любить, а тебя. О чем вы
с ним говорили? При людях спрашивать не хотела, а сама только об этом и
думаю.
- С чего начали, тем и кончили: спасибо, что встретил, как время будет
- разведемся...
- Зачем же это теперь разводиться, раз до сих пор не развелись? - с
тоской спросила мать.
И Таня почувствовала: в чем другом, а в этом так и не научились
понимать друг друга. Хочет, хочет ей счастья, а какое оно будет, это
счастье, не думает! Думает: раз не одна - уже счастье. И о себе самой
думает. Хочет, чтоб дочь осталась здесь, в Ташкенте, пусть не из-за нее,
матери, пусть из-за мужа! Все равно, лишь бы осталась.
- Да чем же он так плох? - Мать не хотела отказаться от запавшей ей в
голову мысли.
- Для меня плох.
Она заранее решила не говорить о том, что он успел здесь жениться, не
хотелось обсуждать это с матерью. А сейчас еле удержалась, чтоб не
сказать.
- Ты что, хочешь, чтоб я обратно на фронт уехала и аттестат вам с ним
пополам высылала?
- Почему? - сказала мать. - Раз муж здесь, может, и ты здесь
останешься...
- Значит, раз он не на фронте - и мне там, где он? А почему он не на
фронте? Мне двадцать шесть, и ему двадцать шесть! Я баба, а он мужик. Я
врач, и он врач. Почему я там была, а он тут?
- По-всякому бывает. Он, как детский врач, эшелон с детьми сюда повез.
А потом остался тут. Он мне рассказывал, как остался... Детских врачей не
хватало, эпидемии были. Он на фронт просился, а его оставили.
- Как следует попросился бы - не оставили бы.
- А вот оставили.
- Ну хорошо, все правильно!.. - почти закричала Таня. - Остался, потому
что оставили, хороший он, и всем здесь нужен, и тебе нужен, а мне не
нужен, можешь ты это понять? - Она испуганно остановилась: ей показалось,
что соседи проснулись. Но нет, Суворов по-прежнему устало, тяжело храпел,
и жена его порывисто дышала, постанывая во сне.
Таня целую минуту молчала, а потом сказала шепотом:
- Остался потому, что баба, а я за бабой быть замужем не могу. До войны
еще почувствовала!
- А чего ж ты его раньше любила!
- Любила, потому что он первый у меня был, - что, тебе объяснять, что
ли? Отрезано это, понимаешь? И кроме того, было у меня там, у партизан, с
другим человеком... Было, и не жалею.
- Ну и мало что было, - сказала мать. Когда Таня так яростно заговорила
о муже, она уже и сама подумала, что у дочери, наверное, что-то было. -
Сколько ты пережила, перенесла и живая пришла! Такой грех себе самой
простить можно.
- Никакой это не грех, - упрямо сказала Таня, - как сама хотела, так и
сделала.
- Если было да прошло, то и говорить ему не обязательно.
- А я уже сказала.
- За язык, что ли, тянули?
- Так уж захотелось, на него глядя, чтоб не стоял передо мной и не
думал...
- А где он? - осторожно после молчания спросила мать.
Она имела в виду того человека, с которым у Тани было там что-то.
Может, она так непримиримо относится к мужу, потому что и теперь любит
того человека? Может, у нее счастье с тем человеком?
- Кто? - не поняла Таня.
- Тот вот... что ты говорила.
- Убит он.
- Убит, - повторила мать. - А забыть не можешь?
- Наоборот, могу.
В том, как она говорила, было что-то резкое, вызывающее, непривычное.
- Что с тобой, Таня?
- Ничего, мама, со мной, ничего... С тобой поживем, а потом на фронт
уеду и письма писать буду. А про Николая больше не надо, бог с ним, пусть
живет, ничего плохого ему не желаю. Только больше не приставай ко мне с
ним, ладно? - сказала Таня, в последний раз преодолев соблазн рассказать
матери, что человек, за которого она так беспокоится, давно женат на
другой.
- Значит, разводиться с ним пойдешь?
- Пойду.
- Отложи до конца войны, там видно будет.
- Ничего там видно не будет... Сейчас хочу. Хочу совсем свободной быть.
Может, кто стоящий возьмет да полюбит, - вдруг подумав об Артемьеве, с
вызовом сказала Таня. И, вспомнив его ничего не обещавшие
равнодушно-добрые, веселые глаза там, на перроне, вздохнула и добавила: -
А никто не полюбит, все равно лучше свободной быть: что захочу, то и
делаю. Умные люди говорят, что война и живем только раз... Может, и верно?
Она часто слышала это от разных людей и в разных обстоятельствах и
сопротивлялась, и даже грубила в ответ, но эта же мысль существовала и в
ней самой, и иногда наедине с собой этой мысли было трудно противиться.
- А может, тебя не на передовую пошлют, а в какой-нибудь госпиталь? -
вдруг сказала мать.
- Все может быть...
- А может, и н-е во фронтовой, а в тыловой? И у нас тут госпиталя есть,
и в них врачи военные...
- Мама, я не могу объяснить тебе этого, - сказала Таня, - но я на фронт
хочу. Я не хочу в тыловой... Я, если в тыловой будут назначать, попрошусь
на фронт.
- Но почему же, почему же? - с отчаянием в голосе спросила мать. - Ведь
ты же была...
- Сама не знаю... - сказала Таня. - Вот в подполье была и с трудом
представляю, как опять на это пойти. Боюсь! А на фронт не боюсь. Не
представляю себе, как же так: война еще идет, а я не буду на фронте... Мы
когда в подполье были, я у одной старухи там жила, мы ночью, бывало, с ней
лежим, не спим - она тоже врач была, - лежим, не спим, и я ей говорю:
"Софья Леонидовна, чего бы я только не дала, чтобы сейчас на фронте быть!
Какое это счастье - где-нибудь в медсанбате находиться среди своих! Вы
меня понимаете?" Мы о фронте как о счастье говорили. Мы же среди немцев
жили, понимаешь? Нас каждую минуту взять могли. Иду по улице мимо немцев,
а они идут мимо меня. Наши с немцами дерутся, а я там у них живу и должна
вид делать, и делаю... Можешь не верить, а я не считаю, что мне после
этого на фронте может быть страшно.
- Да, - тяжело вздохнула мать. - Мы, наверно, и представить себе этого
не можем.
"Наверное, не можете", - подумала Таня.
- Знаешь что, мама, я тебе только одно скажу: и таких плохих, и таких
хороших людей, что я там видела, я никогда еще в своей жизни не видела. Я
и не представляла себе, что на свете такие люди бывают. Когда немцы
пришли, как будто всех нас сразу взяли и вниз головой перевернули... И как
мы в подполье жили, ты меня лучше не спрашивай. Я не жалуюсь, я сама на
это шла. Я просто тебе объясняю, чтобы ты не удивлялась, что я тоже
усталая и, может быть, даже грубая. Ты извини меня, пожалуйста.
Она в темноте тихо пожала руку матери, и мать тоже пожала ее руку и
сказала:
- Так хочется, чтобы скорее победа была... Тут такое настроение у нас у
всех приподнятое стало, когда немцев под Сталинградом окружили... Столько
мин для "катюш" за декабрь сделали, даже сами удивлялись сколько... Только
перезимовать бы - летом легче будет: все же огороды. Спасибо, колхозники
за декабрь два красных обоза из Верхне-Чирчикского района на завод
снарядили. Овощей, кукурузы, джугары по домам собрали. А снабжение много
хуже стало... Всего не хватает. И еще чего не хватает - сна не хватает. Я
почему часто на заводе ночую, в литейке, - уткнусь в землю, стыдно
сказать, как животное какое, сплю. И тепло, и время больше для сна
остается, а то смена двенадцать часов, да пока сдать ее, да пока с завода
да на завод... Я один раз шла к трамваю и на ходу заснула, чуть не
убилась...
- Ну, ты спи хоть сейчас-то, - сказала Таня. - Я все говорю, а ты не
спишь...
- Выспимся: завтра выходной. Я помою тебя. Мыла у тебя сколько?
- Полкуска.
- И волосы вымоешь, и я помоюсь. Иногда вот так проночуешь несколько
суток в цеху, а потом глядишь на себя и думаешь: женщина ты или не
женщина? Человек ты или не человек?.. Разве я когда-нибудь думала такой
жизнью жить? Ты говоришь, на другую работу перейти, а я из своей литейки
не пойду, все равно уж. Там хоть каждый день знаешь, что прямо для войны
делаешь, и чего, и сколько... Работаю, а сама думаю про тебя: отработаю я
ее у смерти! Не может быть, чтоб при такой моей работе еще и ты у меня
пропала.
- Вот и отработала, - проглотив комок в горле, сказала Таня.
- А ты не смейся.
- А я не смеюсь.
Ей стало ужасно жаль мать. Хотелось гладить ее по голове,
приговаривать: "Спи, спи..." И она поддалась этому желанию и стала
повторять: "Спи, спи..." - и гладить мать по голове, как маленькую. И мать
- Таня почувствовала это телом - вдруг вся ослабела, словно вышла из того
напряжения, в котором себя держала, - ослабела, подвинулась, несколько раз
шевельнула под рукой у Тани мокрой от слез щекой и тихо и ровно задышала -
заснула.
А Таня все еще не спала, лежала рядом с матерью и думала о ней: до чего
она стала другой, не такой, как была, и несчастней, и сильней, и ближе,
чем раньше! Раньше у матери была одна мысль: дом и дом, - а остальное ее
мало трогало. Отец сердился, совал ей в руки книжки, радио заставлял
слушать. Странно даже вспоминать сейчас все это. А с Николаем мать все
равно еще будет гнуть свое, на это у нее прежний взгляд: раз судьба свела,
как бы ни было, а надо вместе до скончания века. А где оно, это скончание?
Брат перед войной последнее письмо прислал, что два экзамена в школе
осталось. И уже нет его. И отца нет. И Софьи Леонидовны, которая ей
полгода за мать была, тоже нет.
Таня вдруг подумала о Каширине, - что он делает сейчас там, вернувшись
обратно в их бригаду? И сама испугалась той тревоги, с которой подумала,
словно могла этой своей тревогой накликать несчастье на всю бригаду.
- Не спишь? - сквозь сон беспокойно спросила мать.
- Сплю, - сказала Таня. И еще раз, не закрывая глаз, повторила: - Сплю.
24
Малинин еще с утра хотел поговорить с Таниной матерью, но до литейки
добрался лишь к концу первой смены. По дороге, как всегда, останавливали в
разных цехах разные люди с личными и неличными делами. Хотя про него и
говорили, что он груб, и это было верно в том смысле, что он, не стесняясь
в выражениях, рубил правду в глаза, но уйти от человека, оборвав его на
полуслове, он не умел. Не потому, что не имел решимости, а потому, что так
понимал свою должность в жизни - выслушивать людей.
В этом они не сходились с директором. Тот был человек точный, и ценил в
себе свою точность, и ругал Малинина за то, что Малинин пропадает на
заводе сверх необходимого. Сам директор сверх необходимого на заводе не
пропадал, бывал много, но обедать и ночевать ездил домой. Зато, наверное,
еще ни одному из подчиненных не удалось поговорить с ним дольше заранее
отведенного на это времени. Директор и умел и любил обрывать людей на
полуслове, считая это уроком дисциплины. Бывал прав и неправ перед людьми,
но в размышления об этом не входил, заранее считая, что всегда прав.
А он, Малинин, никак не укладывался... Казалось бы, и дневал и ночевал
на заводе, и время зря не проводил, и к длинным речам любви не имел, а все
же редко успевал сделать все, что намечал на день. Может, просто оттого,
что слишком уж много на заводе людей и слишком трудно они живут, у каждого
свои болячки. Раз в год заговорит каждый - вот тебе и тридцать разговоров
за день! И если остановит раз в году - как же ты его не дослушаешь?
И сегодня чего только не было! И насчет досок на гроб была просьба, и
насчет жилья, и насчет поездки к сыну на фронт - орден Ленина дали и из
части приглашение прислали, чтобы отец приехал. Дело важное, не просто
отец к сыну поедет, а, конечно, целая политработа вокруг этого будет в
полку. А отец - токарь, если поедет на две недели, значит, семьсот
корпусов мин недодаст, и сам это понимает. Ехать, конечно, хочет, но не
настаивает, только в глаза смотрит, чтобы Малинин с его души тяжесть снял,
а на свою возложил. Отпустить, конечно, надо, но не за счет семисот мин.
Этого никто и не позволит и не простит. Значит, надо, чтоб он уехал, а
другие за него эти семьсот мин сделали. А раз так - приказом дать отпуск
мало, надо, чтобы люди это одобрили. А они и так план гонят, от станков
отходят - шатаются... Надо поговорить с ними, а потом собрание провести,
чтобы они с отцом в тот полк письмо от всего цеха послали... И насчет
огородов женщины волнуются: те ли участки дадут весной, что в прошлом
году? Подошел Шарипов, монтер, он здешний, узбек, толк в этом знает,
говорит, что в прошлом году плохую землю дали: воды мало. Лучше взять по
той же балке, но повыше... А повыше землю райисполком, кажется, уже
другому номерному заводу нарезал... Ковалев, из столярки, просил пойти
против закона и сына на завод взять, сыну двенадцать, дома и оставить не с
кем, и есть нечего, а на заводе все же обед. Говорил о сыне, что ему на
вид шестнадцать можно дать, а Малинин сына этого видел - ребенок. Вот и
решай, что лучше и что хуже!
Это все дела за одну только дорогу от общежития до литейки. И только
личные, как говорится. А к ним прибавь еще заводские - и тоже такие, что
за один раз не решишь. Опять придется с директором запираться и говорить
так, чтобы никто не слышал, потому что в механическом снова кисть человеку
отхватило, - надо ограждения ставить. А ставить - надо их делать, а потом
цех на несколько часов останавливать, а цех останавливать нельзя. А не
останавливая ставить - можно опять же людей покалечить... И что директор
будет говорить, заранее известно! Скажет: "Если двести мин для "катюш"
недодадим фронту, там из-за этого больше людей покалечит, чем у нас без
этого ограждения". И это тоже верно. А выход все же надо искать. Люди на
все готовы, раз война! Готовы и в не остывший от плавки мартен лезть! Но
иногда надо и совесть иметь, чтобы удержать.
В литейке, когда Малинин зашел туда, его тоже прямо у входа задержал
секретарь цехового партбюро, сказал, что так или иначе, а придется на
парткоме вопрос ставить: сегодня, в ночную смену, две подсобницы
несовершеннолетние опять зарылись греться в отработанный горячий
формовочный песок и угорели. Хорошо, их все же в чувство привели! Нельзя
людям спать в литейке - бедой кончится!
Малинин тяжело, исподлобья посмотрел на него, словно молча спросил: "В
самом деле хочешь добиться, чтобы в литейке никто не ночевал, или только
хочешь поставить вопрос, чтобы в случае чего напомнить, что ты его ставил,
а я не решил? Потому что, пока холода и топлива в домах нет, решить его
нельзя. И тем полведром угля, что позавчера все же добились, выдали людям,
его тоже не решишь".
- Ты, чем вопрос ставить, - сказал Малинин, - лучше подумай, кого
выделить, чтобы оставался на вторую смену и дежурил, цех обходил, смотрел
бы, чтобы никто со сна не угорел... Но только по двое надо, чтобы друг
друга контролировали, а то сам ляжет да заснет...
- А я все же хотел бы поставить, - сказал секретарь партбюро, потому
что понимал, что Малинин предлагает ему самый трудный выход.
- Не поставить ты хочешь его, вопрос свой, а под сукно мне его хочешь
положить. А ты его сам реши.
- Тяжело будет выделить людей на это, Алексей Денисович.
Малинин нахмурился.
- Делать все тяжело. Легко только языком трепать... - и, ничего не
добавив, пошел в цех.
Танина мать сидела в формовочной на ящике с шишками.
- Боялся, ушла уже, - подойдя к ней, сказал Малинин.
- Сейчас пойду, только смену кончила. - Она подвинулась, чтобы дать ему
место.
- Дочь-то ждет, наверно, а ты тут. - Малинин сел.
- А где она?
- В общежитии ее оставил. С фабзавучами с нашими беседу проводила... До
конца не дослушал: к телефону вызвали. Чего сидишь - дожидаешься?
- Ничего не дожидаюсь. Села, а встать сил нету... Посижу да пойду. Как
там Татьяна выступила-то?
- В механическом, в обед, сперва подрастерялась: пароду много... А с
ребятами хорошо говорила, даже замечательно! Боюсь, как бы кто теперь в
партизаны от нас не махнул.
- Чего же ты ее в механический, а не к нам к первым? Мне даже обидно.
- Насчет обидно - глупости... - сказал Малинин. - Утром, когда зашла ко
мне, сама попросила: "Только сначала не там, где мама... Стесняться буду".
Танина мать улыбнулась.
- Хорошая женщина, - сказал Малинин.
И мать даже не сразу поняла, что он говорит это о ее дочери.
- Наговорились, наверное, с ней за выходной... Как тут у нее личные
дела, все в порядке? - спросил Малинин о том, ради чего и зашел сюда, в
цех, чтобы поговорить с Таниной матерью с глазу на глаз.
Еще когда она до приезда Тани рассказывала ему, что у дочери здесь муж,
он понял, что женщина связывает с этим страстную надежду удержать дочь в
Ташкенте.
Мать пожала плечами:
- Не знаю, чего ей надо. И перед приездом звонил, справлялся, и на
вокзале ее встретил, а она от него отмахивается.
Чуть было не сказала, что у дочери за время разлуки с мужем был другой
человек, но удержалась, побоялась, что уронит этим дочь в глазах Малинина.
- А что все же у них вышло? - спросил он не из любопытства, а чтобы
Танина мать попросила у него помощи, если ей это требуется.
- Не знаю. А спрашиваю - не говорит.
- Может, он что-нибудь... - начал было Малинин и остановился. Про себя
решил, что попробует узнать, что за человек этот муж, а прежде чем узнает,
нечего и языки чесать. - Мы тут еще дня три-четыре поэксплуатируем твою
дочь, не обижаешься? - Он встал с ящика. - Люди интерес к этому имеют. Из
партизан она первая на завод попала.
- Чего ж обижаться? Ей бы отдохнуть в доме отдыха недели две... Слабая
она после госпиталя.
- А ранение тяжелое было? - спросил Малинин.
- Тяжелое. Такой шрам большой, я даже, когда она мылась вчера,
заплакала...
- Насчет дома отдыха можно поговорить. Только ты сперва ее спроси,
захочет ли уехать от тебя, чтоб я зря не трудился.
- Я спрошу, - сказала Танина мать и сама подумала, что Таня, наверное,
не захочет.
"По делу, вам бы обеим вместе туда съездить, - подумал Малинин,
посмотрев на Танину мать, - но, как бы ни хотел, не могу я тебе в этом
помочь, потому что есть другие на очереди, хуже по здоровью, чем ты... И
не могу я через них перешагнуть, хоть к тебе и дочь приехала! Как ей
сегодня после беседы в столовке люди пончики свои таскали... До слез
довели. Дочь - другое дело, фронтовикам - все уступят. А мать - терпи и
жди своей очереди, и, возможно, война раньше кончится, чем ты своей
очереди дождешься".
- Значит, с зятем на сегодняшний день неясное дело, - сказал Малинин,
на прощание пожимая руку Таниной матери.
Она только молча покачала головой. Просить совета, не рассказав, что у
Тани был за это время другой человек, значило бы все равно что обманывать
Малинина.
Из литейной Малинин зашел в кузницу, потом во второй механический, в
тот самый, где надо было ставить ограждения, а оттуда в контору.
Директор был на месте и один. Перед ним лежали кальки со схемами цехов,
и он что-то отсчитывал на логарифмической линейке. Он любил входить в
подробности и показывать подчиненным, что знает все тонкости дела не хуже
их.
Дело он действительно знал хорошо. И когда на заводских всегда коротких
летучках директор с жестоким блеском уличал кого-нибудь в неточности или
технической неграмотности, Малинин с досадой чувствовал свою слабость по
сравнению с ним. Иногда в такие минуты он думал, что если их споры, в
которых он, Малинин, не привык гнуть головы, приведут к тому, что директор
поставит вопрос - или я, или ты - и упрется, то на заводе останется он, а
не Малинин. Оставят того, кого на этом заводе будет труднее заменить. А
Малинину объяснят, что не смогли поступить иначе, и пошлют в другое
место...
Правда, в глубине души было чувство, что он, Малинин, хотя и не
инженер, хотя и разбирается в технологии производства больше по здравому
смыслу, чем по знанию дела, - но зато он знает людей, делающих это дело, и
знает их много лучше, чем генерал-майор инженерной службы Николай Иванович
Капустин, директор завода. Знает и будет знать их всюду, куда бы его ни
послали, лучше, чем такие люди, как Капустин.
Однако осадок от неприятной мысли о вопросе ребром "или я, или ты"
всякий раз оставался в душе.
- Присаживайся, Алексей Денисович. - Капустин отложил логарифмическую
линейку. - Станков во второй механический обещаются добавить в обеспечение
плана.
- Опять увеличивают?
- Опять увеличивают, - кивнул Капустин. - Вот пересчитываю после
главного механика, как станки разместить... С чем пришел?
- О несчастном случае знаешь?
- Знаю.
- Надо ограждения поставить.
Директор долго молчал, потом спросил:
- А что я отвечу, заранее знаешь?
- Знаю.
- А чего ж пришел?
- Отдай приказ изготовить.
- Ну, изготовим! Но цех останавливать я все равно не дам. Какая польза
готовить?
- Установим, не прерывая работы, - сказал Малинин.
- Опасно.
- Сделаем со всей осторожностью. Лучше один раз опасно, чем все время
над головой ви
...Поділитися у соцмережах
