Жанр: Электронное издание
livdead
... сидел и думал о разных приказаниях, просьбах и намеках
начальства, с которыми ему в разное время приходилось иметь дело. Во время
боев реже, а в затишье чаще. Оно и понятно: люди - человеки.
Он имел свой нрав. С приказаниями, если шли против совести, был
способен поставить вопрос на попа, а с намеками и просьбами не имел
привычки считаться.
Но как раз Серпилин - ни когда командовал дивизией, ни теперь, когда
стал начальником штаба армии, - ни разу на его памяти ни с какими такими
вопросами не обращался. Влюбился, что ли, в эту пигалицу, старый хрыч?
Хочет поближе к себе держать. Или просто жалеет?
Так и не решив, что тут за случай, начсанарм поднял глаза на Таню и
сказал:
- Доложите прохождение службы. Вкратце.
Таня, торопясь, стала докладывать, начав с довоенного, с института,
призыва в армию и назначения стоматологом в медсанбат 176-й стрелковой.
Она рассказала ему и про первое и про второе окружение и про то, как
попала к партизанам, а потом во время подпольной работы в Смоленске
устроилась в городскую больницу, и только тут впервые посмотрела на него.
Он сидел и смотрел на нее, подняв свои чудовищные брови так высоко, что
ему, казалось, было тяжело держать их вот так, не опуская.
- Про это - подробнее, - сказал он, - первый раз слышу.
Но хотя он сказал "подробнее", все равно она помнила, как он сначала
сказал "вкратце", и говорила по-прежнему торопливо, стараясь ничего не
забыть; даже назвала общую цифру операций, которые сделала, пока была у
партизан.
Ей казалось, что от этого зависит ее назначение в санчасть полка. Но он
ничего не спросил про операции, а остановил ее во второй раз, когда она
сказала о собственном ранении. Спросил подробности о резекции желудка и
кто оперировал. Услышав, что там, у Склифосовского, ее оперировал сам
Вайнберг, кивнул:
- Знаю.
- Вот и все, - сказала Таня. - А теперь к вам.
Он молчал. "Кто тебя знает, - думал он, - как ты там оперировала? Какой
получился хирург из тебя, зубодера? Там, в партизанах, как ни сделай, за
все спасибо. Одно ясно: не терялась, и орден дали не задарма". И, подумав
так, окончательно решил, что оставит ее у себя, в эвакуационном отделении
ПЭПа. Там чаще всего важно не как нож в руках держит, а преданность делу,
воля и энергия. А в способности женщин проявлять преданность делу, волю и
энергию он убеждался тем тверже, чем дольше шла война.
- Значит, так, - сказал он.
Таня уже ожидала услышать, как "так", но в эту минуту вошел горбоносый,
похожий на кавалериста военврач второго ранга, в длинной шинели и сбитой
на ухо ушанке, из-под которой на лоб по-казачьи выворачивался черный
смоляной чуб. Он вошел покачивающейся походкой, щелкнул каблуками и
небрежно и ловко бросил к ушанке руку.
- Товарищ бригвоенврач, группа собрана. Готовы выехать на место.
Бровастый посмотрел на него, перевел взгляд на Таню и снова на него.
- Вот ее с собой возьмете, - повел он пальцем в сторону Тани. - Вновь
прибывшую. А потом оставите у себя в ПЭПе.
- Задание такое, что нужен опыт. - Военврач, похожий на кавалериста,
пренебрежительно посмотрел на Таню.
- У нее опыт побольше нашего с тобой, - сказал бровастый.
- Слушаюсь! - Военврач снова швырнул руку к ушанке и повернулся к Тане:
- Росляков.
У него, с его чубом и сбитой набок ушанкой, был такой завзятый
фронтовой вид, что Тане стало весело от мысли, что она сейчас куда-то
поедет вместе с этим человеком.
- Поедете с ним лагерь наших военнопленных принимать. - Бровастый
тяжело поднялся и пожал Тане руку. И, когда они уже выходили, крикнул
вдогонку: - Насчет зараженности тифом проверьте!
Ехали на большом новом тупорылом американском грузовике -
"студебеккере". Таня впервые увидела такие сегодня утром, когда ее на
попутной полуторке подвозили с аэродрома в штаб армии.
"Студебеккер" шел быстро, тяжело гудя, давя и расшвыривая колесами
снег.
Военврач второго ранга Росляков сел в кабину с шофером, а Таня вместе
со всеми остальными ехала в кузове.
Остальных было пятеро. Старичок в очках - батальонный комиссар -
замполит Рослякова; командир и замполит банно-прачечного отряда - тоже оба
немолодые люди, и двое врачей: полная, рыхлая женщина, болезненно
морщившаяся при толчках, и молодой военврач с привинченным на шинель
гвардейским значком.
Он ехал на заднем борту, небрежно, боком сидя на нем, и несколько раз
по дороге снимал шапку и весело вскидывал головой, то ли радуясь
свистевшему навстречу морозному ветру, то ли просто красуясь своей ранней
заметной сединой.
День был морозный, солнечный, и Таня, слушая одним ухом то, что от
времени до времени кричали друг Другу ее соседи, с жадным любопытством
смотрела на все, что неслось мимо нее.
Дорога шла через места, где еще недавно была немцы. Снег по обеим
сторонам дороги лежал полосами, то белыми, почти не тронутыми, то
почернелыми и задымленными до самого горизонта.
Иногда на этих полосах было так много воронок, что они, как круги
карандашом на бумаге, заходили краями друг за друга.
- А еще говорят, что снаряды в одно место два раза не ложатся!
Это военврач, сидевший на заднем борту, крикнул Тане - новенькой у них
здесь, на фронте. Она поняла а кивнула.
Грузовик, не уменьшая скорости, стал брать подъем. Дорога шла по узкой,
поднимавшейся вверх лощине; справа и слева тянулись высоты - все в черных
воронках, в кольях с изорванной колючей проволокой. Вдоль высот зигзагами
шли линии окопов.
Все кругом было разметано и расшвыряно в невообразимом беспорядке.
Повсюду, и близко и далеко, лежали полузаметенные трупы и искореженные,
вывернутые из земли железные балки и плиты. В снегу зияли черные дыры:
наверное, это были разбитые блиндажи. И опять рваная проволока, и опять
трупы, и брошенные орудия, и торчащие из снега странно вывихнутые башни
танков, и остовы сгоревших машин у самой дороги. А немножко подальше -
несколько связанных в пучок толстых, странных труб, похожих на самоварные.
- Ихние "ванюши"! - крикнул, на ходу пересаживаясь по борту поближе к
Тане, военврач и, сорвав с полуседой головы шапку, ткнул ею в сторону этих
странных труб.
Машина перевалила через гребень.
- Первую полосу их позиций проезжаем! - крикнул он. - Полоса была -
будь здоров! Десятого и одиннадцатого числа ее прорывали!
Таня посмотрела под уклон на несшуюся навстречу дорогу и, мельком успев
заметить на ней, впереди, что-то странное, плоское, похожее и непохожее на
человека, невольно поднялась, словно желая облегчить тяжесть машины,
которая проезжала по этому плоскому, похожему на человека.
Через секунду оно оказалось уже позади. Это и был человек - вдавленный
в лед и разъезженный в лепешку труп немца.
И снова по обеим сторонам дороги, уже на обратных скатах высот, с
которых она спускалась, пошли воронки, воронки, а потом уже не воронки, а
сплошная черная дымная полоса. И на этой полосе и за ней, на снегу, -
бугорки трупов.
- "Катюши" работали! - крикнул военврач и еще немножко передвинулся по
борту к Тане. - Замечаете: ни одной лошади не валяется? Это еще
одиннадцатого числа было, а они уже всех лошадей в котел пустили.
Недалеко от дороги близко друг к другу стояли три танка: два - орудиями
в ту сторону, куда шла машина, а третий - без башни. Башня лежала в снегу,
отдельно, словно сбитая с головы каска.
- Это уже наши, а не ихние - "тридцатьчетверки". - Военврач сидел
теперь так близко к Тане, что мог не кричать. - Не дошли, сгорели, бедные.
И Таня еще долго смотрела назад, на эти все уменьшавшиеся сгоревшие
"тридцатьчетверки". Смотрела до тех пор, пока они не скрылись из виду.
Все, что она видела сегодня, делилось на "наше" и "ихнее". Наше - это
была машина, на которой они неслись по дороге, и другие машины, ехавшие
навстречу, и четыре трактора с длинными пушками, ползшие по обочине, и
зенитная батарея - на пригорке, и с ревом прошедшие над головами
незнакомого вида остроносые самолеты, про которые военврач сказал: "Пошли
на штурмовку".
"Наше" было живое, а "ихнее" - мертвое. Мертвая проволока, мертвые
окопы, мертвые люди в снегу, мертвые, брошенные орудия и машины.
Сначала, когда она ехала, ей казалось, что здесь все наше только живое,
а все ихнее только мертвое. И когда военврач показал ей на эти
"тридцатьчетверки", она так долго смотрела на них, пока не потеряла из
виду, потому что это было первое наше мертвое, что она увидела сегодня.
Увидела и подумала, что тут повсюду, кругом, наверно, очень много и нашего
тоже мертвого, как эти танки, и наших убитых тоже, конечно, много, но
только их уже убрали, зарыли, а немцев еще никто не хоронил.
Конечно, это было так, и глупо было думать по-другому. И она до сих пор
думала по-другому просто потому, что впервые попала на такую войну, где мы
были сильнее немцев. Что она видела до сих пор? Начало войны, отступление,
окружение, немецкую технику, прущую по всем дорогам. Не мертвую, а живую,
нахальную, ревущую, гремящую, голосящую чужие песни из кузовов. Технику,
которую обходили, через которую пробивались, которую иногда взрывали -
одну машину из ста.
А потом - немецкий тыл и колонны наших пленных. Такие нестерпимо
длинные, как будто взяли в плен всю Россию. И сваленные в кюветы вдоль
дорог беспомощные, заржавелые коробки наших танков и броневичков.
И немецкие эшелоны, один за другим идущие к фронту, карательные
батальоны, охранные команды, эсэсовские команды, городские комендатуры.
Немецкие машины и немецкие патрули на Гауптштрассе в Смоленске...
Да, конечно, потом, когда ее вывезли в Москву и когда она лежала в
госпитале и вышла оттуда и ехала в Ташкент, и там, в Ташкенте, она знала,
читала в газетах, слышала по радио, что все переменилось, что мы
наступаем. Но все это было одно, а то, что сейчас впервые за всю войну она
испытывала сама, было совсем другое.
Еще утром на военном аэродроме, где они садились и где кругом, по всему
громадному снежному полю, прогревая перед взлетом моторы, гудели наши
пикирующие бомбардировщики, она задохнулась от радости.
И это чувство не оставляло ее сегодня целый день: и по дороге с
аэродрома в штаб армии, и теперь, когда они ехали. Оно все росло, и
усиливалось, и превращалось в какую-то счастливую глухоту; ей даже не
хотелось слушать то, что ей объясняют, хотелось только своими глазами
наглядеться на все это, поскорей, досыта, как голодной.
А соседи, за исключением молодого военврача, не смотрели на дорогу и
говорили о своем. О том, что у военнопленных наверняка будет вшивость и
придется на это дело бросить часть банно-прачечного отряда, потому что
людей надо мыть, главное, мыть. Мыть, стричь и брить. И что нужно
поосторожнее с пищей, потому что люди - изголодавшиеся, дистрофики,
непродуманным рационом можно вызвать непроходимость кишок.
Машина снова пошла на подъем. Съехав левыми колесами на обочину и
тяжело кромсая снег рубчатыми шинами, она полезла вверх, обгоняя колонну
грузовиков, над кузовами которых торчало что-то большое, завернутое в
брезенты.
Сначала Таня не поняла, что это и есть "катюши", а потом поняла и,
поднявшись, стала жадно считать, сколько их.
- Зверь, а не машина, - сказал сзади нее военврач, и она кивнула и
только потом поняла, что он говорит не про "катюши", а про их собственную
машину, которая уверенно полезла вверх, обгоняя колонну. - Сила! -
восторженно сказал военврач. - Союзники через Иран их гонят. - И снова
повторил: - Сила! И не то что ихние "валлентайны".
- Какие "валлентайны"?
- Танки ихние. Я в танковом корпусе служил, знаю, как с ними горе
хлебают. Дерьмо - рядом с нашей "тридцатьчетверкой". Один снаряд в него
влепят - и горит как свечка. Одним словом, прощай, родина!
Но Таня хотя и слушала, не могла думать о том, о чем он говорил:
"валлентайны", "сила!", "дерьмо!". Она ехала и продолжала жадно считать
"катюши".
"Катюш" было тридцать шесть. "Наверное, целый полк", - подумала Таня,
когда они обогнали головную машину. И вздохнула, вдруг представив себе,
как мать сейчас там, в Ташкенте, кончает смену и готовится идти домой,
одна...
"Студебеккер" свернул влево и поехал по другой дороге, мимо громадных
пушек. Их дула были высоко задраны в небо, и Таня сначала подумала, что
это зенитки, но потом сообразила, что зенитки не бывают такими громадными
и это, наверно, артиллерия дальнего действия.
- Фронт все уходит вперед. Скоро и эти передвинутся, - сказал военврач,
когда орудия исчезли из виду.
Но, словно чтобы возразить ему, сзади раздался такой оглушительный
удар, что Таня от неожиданности подпрыгнула и чуть не вывалилась. Потом
еще удар и еще.
- Нет, пока не передвигаются. Бьют отсюда, - сказал военврач, придержав
ее за плечо.
А орудия все продолжали и продолжали бить, и снаряды с режущим воздух
тяжелым свистом проходили над головами куда-то далеко вперед.
- А разрывов не слышите? - в одну из пауз спросил военврач.
Таня прислушалась, но ничего не услыхала.
- Нет, не слышно, - сказал военврач, - сегодня ветер на немцев.
Машина еще раз свернула, и впереди вдруг сразу стало видно место, куда
они ехали, - пологий голый холм, окруженный двумя рядами колючей
проволоки. Снаружи у проволоки барак, а внутри что-то странное,
серо-белое, тянущееся вдоль всей проволоки.
И хотя Таня уже слышала про это, еще когда ждала начсанарма, она сейчас
все равно не сразу поняла, что это такое. Поняла, только когда подъехали
совсем близко и машина остановилась.
Это были трупы, лежавшие один на другом сплошным невысоким валом.
Все вылезли из машины и, прежде чем двинуться туда, дальше,
остановились. Словно всем им надо было с чем-то одним проститься и что-то
другое начать.
У дороги, на обочине, рядом с машиной, вповалку, один на другом, лежало
несколько еще не запорошенных трупов в немецких шинелях. "Наверное, те
самые, про которых говорили, что их перебили при взятии лагеря", -
подумала Таня.
- Ну что ж, медицина, пошли, - повернувшись к Тане и остальным, сказал
стоявший впереди Росляков.
У него были странные, остановившиеся глаза, а рука со стиснутым,
забытым между пальцами окурком подрагивала, как в ознобе.
29
Проволочные ворота возле барака были настежь распахнуты. У ворот стояла
полуторка с прицепленной к ней дымящейся кухней. Около кухни топтался
солдат.
- Что в котле? - спросил Росляков.
- Снег по второму разу растапливаю, товарищ военврач, - доложил повар.
- В первый раз, сколько было, сахару засыпали, водой с сахаром поили, не
дюже сладкой, правда. А теперь приказали бульонные кубики развести. Хотел
гречневый концентрат заложить - не велели.
- Правильно, что не велели, - сказал Росляков. - Сколько напоили, по
вашему расчету?
- По моему расчету, человек до шестисот. По полкружки давали. Но не все
пьют... Даже воду принять в себя не могут.
- Довели людей, - сказал Росляков. - Не ходили, не глядели, какие они?
- А чего ходить, мне и отсюда видать, - горестно махнул рукой повар.
Росляков толкнул ногой дверь и первым вошел в барак.
Барак был невелик. Судя по нарам, охраны тут держали немного - человек
двадцать. Сейчас в бараке было только трое наших. Двое - водитель в
замызганном дочерна полушубке и старшина в шинели - при появлении
начальства вскочили из-за стола, положив недокуренные самокрутки. Третий
лежал на нарах плашмя, без шапки, свесив до полу руки.
Старшина доложил о себе, что он командир хозвзвода медсанбата 111-й
дивизии.
- А где командир медсанбата?
- Докладывать уехал.
- Что уехал - знаю. Не вернулся еще?
- Никак нет, не вернулся.
- Видимо, не тянет обратно. А кого за себя оставил?
- Военврача Хрюкина оставил, но он приболел. - Старшина кивнул на
неподвижно лежащую фигуру. - Припадок сделался.
- Что он, институтка, что ли? - сердито сказал Росляков.
- Как все бараки обошли, вернулись, и сразу, можно сказать, целая
истерика. Даже на волю не вышли, прямо тут их и рвало. - Старшина
покосился на лужу в углу барака. - Не выдержали, чего увидели.
Лежащая на нарах фигура пошевелилась; Росляков подошел и потянул ее за
ворот шинели.
- Встаньте, чего разлеглись?
Человек спустил ноги и сел. Отвороты шинели у него были испачканы, и
лицо было белое, как творог, с красными пятнами вокруг заплаканных глаз.
- Встаньте и доложите! - крикнул Росляков.
Человек в испачканной шинели попытался подняться, но не смог и
плюхнулся обратно на нары.
- Не м-могу, - сказал он, нервно заикаясь. - П-прошу отозвать меня.
- Баба вы, а не военврач! - Росляков покосился на стоявшую рядом Таню и
вторую женщину-врача. - Докладывайте вы, старшина, раз у вас начальство
такое слабонервное. Бараки все обошли?
- Так точно.
- Сколько людей, посчитали?
- Живых около шестисот, - сказал старшина. - Товарищ военврач считал.
Их не разберешь, кто живой, кто нет - по пульсу щупали.
- Ладно, ведите, - вздохнул Росляков. И, заметив, с каким сожалением
старшина посмотрел на недокуренную, лежавшую на столе самокрутку, сказал:
- Докуривайте.
Старшина поспешно сунул самокрутку в зубы и щелкнул зажигалкой.
- Курить, правда сказать, охота, товарищ военврач второго ранга. Весь
табак нынче искурил... - И повернулся к шоферу: - Пойди мотор прогрей.
- Если прикажете, я сопровожу вас, - сказал сидевший на нарах врач и
поднялся. Его заметно качнуло, и он еле устоял на ногах.
- Оставайтесь, - махнул на него рукой Росляков, - без вас обойдемся.
За бараком был второй ряд проволочных заграждений и еще одни
проволочные, тоже настежь распахнутые ворота.
Впереди, шагах в пятидесяти, виднелся невысокий снежный бугор ближайшей
землянки; несколько таких же бугров виднелось и дальше, слева и справа. А
все пространство, почти от самых ворот и до черневшего в снежном бугре
входа в ближайшую землянку, было покрыто трупами. Они лежали не на снегу,
а были втоптаны в него, втрамбованы, потому что по ним уже давно ходили, и
никак иначе ходить здесь было нельзя - трупы сплошь покрывали все
пространство до самой землянки. Ледяные, полуголые, они лежали с
закинутыми друг на друга руками и ногами, так что даже нельзя было
разобрать, что кому принадлежит. И по этим трупам, уходя вбок, к стоявшему
за вторым проволочным заграждением еще одному маленькому бараку, шла
заметная, вдавленная тяжестью человеческих ног тропинка.
- Там у них, говорят, раздаточная была, пока еще пищу давали, - кивнул
на маленький барак старшина.
Он сказал это, когда они все вместе, подойдя к первым трупам,
остановились. Уже понимали, что сейчас придется идти по ним, и все-таки
остановились, глазами выбирая свободное место, куда бы ступить. Но
свободного места не было.
- Простите нас, товарищи, - глухим, не своим голосом сказал Росляков и,
на секунду сдернув и снова надев ушанку, первым наступил сапогом на чью-то
голую, обледеневшую спину.
Таня первые несколько шагов еще выбирала, старалась не ступить на
голову или на лицо. А потом, не выдержав зрелища застывших, затоптанных,
вывернутых мертвых голов, закрытых и открытых мертвых глаз, пошла,
спотыкаясь, задевая за что-то, боясь только одного - упасть! - и все время
неотрывно глядя вперед, на черневшую впереди дыру землянки.
Она шла по людям, шла по тому, что было раньше людьми. И каждый из них
служил в какой-то части, и был откуда-то родом, и писал когда-то письма
домой. И никто из них еще не числился в списках погибших, и, значит,
каждого еще ждали. А они лежали здесь, вдолбленные в снег и лед, и никто
никогда не узнает о них - кто из них кто! Потому что уже нет и не будет
никакой возможности узнать это.
- А где ваши солдаты? - продолжая идти и по-прежнему не глядя под ноги,
услышала Таня голос Рослякова.
- А моих солдат тут нету, - ответил старшина.
- Ну, санитары?
- Всех санитаров военврач по землянкам расставил.
- Санитаров расставил, а сам в обморок... - Росляков выругался.
Он первым дошел до землянки и с треском рванул завешивавший вход
задубевший от мороза черный брезент. От нервного напряжения рванул так,
что брезент сорвался вместе с доской. Росляков нагнулся и ступил вперед, в
темноту.
И Таня, шедшая вслед, тоже шагнула за ним по загремевшему под ногами
брезенту.
В землянке сразу со света ничего не было видно. Кажется, она была
большая, далеко, в глубине, слабо горел огонь, пахло чем-то дымным и
удушливым. Вдруг кто-то тонко и длинно застонал, и сразу стало слышно
шевеление людей, их хрипы и вздохи.
- Санитар! Где санитар? - крикнул Росляков.
- Я здесь, - раздался голос совсем рядом.
- Брезент обратно потом пристроите, когда уйдем, - сказал Росляков, - а
то ничего не видно. Холодно здесь? С мороза не разберу...
- Не так холодно, товарищ военврач, люди тепло надышивают.
- Сколько их тут? Считали?
- Посчитали, как пришли, - восемьдесят шесть было. Да трупов поболе
двадцати. Они слабые все, последние дни, говорят, уже и трупы вытаскивать
не в силах. Я бы повытаскал, кабы нас на землянку хотя по двое было...
- Живых надо вытаскивать, - сказал Росляков. - Трупы и тут полежат.
Идите передо мной, а то я не вижу. Как бы не наступить на кого.
Все гуськом, один за другим, пошли вперед, на свет горевшего в дальнем
конце землянки огонька.
- Большая землянка, - сказал Росляков.
- Они говорят, сначала поболе пятисот человек на землянку приходилось.
- А сколько землянок? Семь?
- Считали - семь. Одна пустая, то есть не пустая, а все померли. Живых
не нашли.
- Надо еще раз проверить, как так - живых не нашли! - Росляков
остановился и окликнул: - Кто там сзади, ближе к выходу, заворачивайте!
Еще хотя бы две землянки на контроль возьмите - сколько там людей?
Подсчитайте - и обратно в барак.
Таня слышала, как сзади нее люди повернулись к выходу из землянки, но
сама пошла дальше за Росляковым. Они подошли совсем близко к огню, и она
поняла, почему здесь так сильно пахло горелыми тряпками. На полу землянки
на двух железках был пристроен котелок, а под ним слабым синим огоньком
тлели обрывки ватника. Вокруг этого вонючего костерка полулежало несколько
человек. А за ними темнели очертания других человеческих тел.
Теперь, когда Таня немного привыкла к темноте и даже смутно различила
лица тех, кто был ближе к костру, она повернулась к выходу и увидела, что
и сзади по обеим сторонам узкого прохода сплошь лежат люди.
- Здравствуйте, - сказал Росляков, но никто ему не ответил. И только
после молчания чей-то слабый, запавший голос спросил:
- Когда заберете-то?
- Часа через два-три начнем вас вывозить отсюда, товарищи. - Росляков
наклонился и заглянул в котелок. - Чего варите?
- Снег топим, - ответил другой голос, такой же запавший и слабый, но
все-таки другой.
- А разве вас не напоили?
- Еще охота. Боец, спасибо, чистого снегу принес... Вот, топим... А то
и чистого снега не было.
- Почему?
- Кругом грязный, а дальше, к проволоке, где чистый, охрана не
допускала, из автоматов била.
- Сейчас бульон варят, накормим вас еще до отправки, - обещал Росляков.
И опять наступила пауза, словно этим людям, прежде чем ответить, каждый
раз надо было собираться с силами. Наверное, так оно и было.
- Осторожней кормите, - медленно сказал тот, кто заговорил первым. -
Кроме жидкого, ничего не давайте.
- Это мы знаем, - сказал Росляков.
- Я сам врач, потому и говорю, - снова после молчания сказал голос.
- Из какой армии?
- Шестьдесят второй, младший врач Шестьсот девяносто третьего,
стрелкового.
- Сколько не ели?
- С десятого. Пятнадцать дней...
- Четырнадцать, - сказал Росляков.
- Значит, ошибся. Думал, верно считаю.
- А до этого?
- Вывезете - все расскажем.
- Кто там еще со мной? - повернулся Росляков.
- Я, Овсянникова.
- Идите к выходу. Все ясно, прохлаждаться нечего, вывозить надо! -
сказал Росляков. - По дороге на выборку посмотрите у нескольких человек
состояние.
Слушая, что говорил Росляков и этот, медленно, с трудными паузами
отвечавший ему человек, Таня все время смотрела на лица лежавших у огня
людей. Изможденные, прямо по костям обтянутые кожей, до самых глаз
заросшие бородами, эти люди вызывали одновременно и чувство жалости, и
чувство какого-то странного отчуждения. Как будто они были не такие же
люди, как ты сама, а какие-то очень похожие и в то же время непохожие на
людей, какие-то такие, какими не бывают люди. И в силе тоски, которую
испытывала сейчас Таня, было и нетерпеливое желание сразу же сделать
что-то такое, чтобы превратить всех этих людей в таких, какими должны быть
и бывают люди, и понимание того, что сделать это сразу невозможно, а для
кого-то из них, наверно, уже поздно.
Услышав голос Рослякова, сказавшего "нечего прохлаждаться", она
повернулась и пошла, останавливаясь то около одного, то около другого
неподвижно лежавшего тела и ощупывая его руками. Одного взяла за руку и
услышала, как слабо, еле-еле бьется пульс, а потом через несколько шагов
ощупала еще одну руку, но рука была холодная, ледяная. Еще одна рука, тоже
ледяная. А потом - опять чуть теплая, живая, и глубоко ввалившиеся глаза,
слабо дрогнувшие от прикосновения. И шея, заросшая густым волосом, тонкая,
как у ребенка. А под пальцами что-то шевелящееся - вши!
- Сестрица, а сестрица...
Почему сказал "сестрица"? Не видел, а сказал. Услышав, не отпустила
...Поділитися у соцмережах
