Жанр: Электронное издание
livdead
...ть! Водки,
правда, всего четвертинка!
- А я вам еще "тархуна" достану, мне тетя Поля свой дала, - поспешно
сказала Таня.
- Нет, "тархун" по дороге на харчи менять будете.
Он открыл четвертинку и только тут заметил, что она не поставила себе
рюмки.
- Если в мою пользу экономите, так я пошутил, что четвертинки мало.
- Не потому. Я позавчера слишком много выпила портвейна, до сих пор
ничего не хочется.
- Тогда на дно, чтоб чокнуться.
Она молча подставила чашку и обрадовалась, что он и правда налил совсем
немного.
- За ваше свидание с отцом и матерью! - Артемьев чокнулся и выпил.
- Боюсь, что отец умер. Как получила телеграмму с одной маминой
подписью, все об этом думаю...
- Подождите, стойте... - остановил он ее. Он был полон добра к ней, и
ему захотелось сделать для нее чудо. - Хотите, попробуем сейчас позвонить
вашим родителям?
- Но это же невозможно, - ошеломленно сказала Таня.
- А мы возьмем да попробуем... - Он встал из-за стола. - У вас в
телеграмме адрес был.
Она все так же ошеломленно вытащила из кармана телеграмму и протянула
ему.
- "Караванная, девять", - вслух прочел он. - Может, они там и живут в
общежитии при заводе? Кого на заводе больше знают: отца или мать?
- Отца. Мать перед войной не работала.
- А вы пока сидите, чего встали? Это еще долгая песня.
Она опустилась обратно на табуретку, но, когда он уже был в дверях,
окликнула его:
- Подождите...
- Ждать некогда, - сказал он. - Или звонить, или нет.
- Нет, нет, звоните, это я просто так... все не могу себе
представить...
Она услышала через дверь, как он, вызвав какого-то полковника
Харитонова, уговаривает его дать Ташкент, партком завода, который
помещается на Караванной, девять.
- Ничего! Мне не найдут, а ты скажешь - тебе найдут... Потому и прошу
тебя, что невозможно... Ну, что тебе объяснять - нужно, значит, нужно...
Нет... Партком вызываю, при чем тут женщины?.. Большое тебе спасибо,
Николай! Утром улетаю на Донской. Первый же трофейный "вальтер" тебе
пришлю...
Таня сидела и слушала; сначала чуть было не вскочила и не остановила
его, чтобы не уговаривал: зачем это?.. А потом, когда он сказал "Спасибо,
Николай!", подумала о муже, который тоже Николай, и даже не о нем, а о
том, что почти никогда не думает о нем. Даже странно, до чего она не
думает о нем!
Артемьев вернулся с радостным лицом. Он был доволен, что ему, кажется,
удастся совершить чудо для этой женщины.
- Может быть, вы ему мой "вальтер" подарите? - спросила Таня, когда
Артемьев снова сел напротив нее за стол. - Он у меня трофейный, не
записанный за мной.
Ей было бы жаль, если б он согласился, но она все-таки предложила.
- Еще чего! Там, на Донском, этого добра, когда немцы сдадутся, через
голову будет...
- А вы думаете, они сдадутся? - спросила Таня.
- А что же им делать?
- А мы там в тылу их ни разу в плен не брали. - Таня задумалась, потому
что вспомнила, как Каширин, единственный раз за все время, изматерил ее,
когда она пожалела двух захваченных в бою немолодых немцев из карательного
батальона, пожалела и предложила что-то несуразное.
"Значит, тебе их жаль? - сказал тогда Каширин. - А мне их не жаль?.. Ты
у меня за них просишь! А мне у кого просить? У царя небесного? Кто за
чужой счет добрый, тот сволочь. Уходи... А то тебе самой прикажу их..."
Немцев из карательного батальона расстреляли, а Каширин потом неделю не
говорил с нею. Обиделся, что напомнила ему о его жестокости, вынужденной,
но уже привычной. Значит, и у него самого душу свербило от этого, иначе не
обиделся бы, просто обругал бы, и все...
А теперь, если окруженные в Сталинграде немцы сдадутся, их будет много,
очень много, так много, что трудно себе представить...
Хотя последние месяцы в газетах все время писали о тысячах и тысячах
пленных, Таня плохо представляла себе целые тысячи взятых в плен немцев...
Тысячи взятых в плен наших она видела - их взяли в октябре под Вязьмой,
видела их издали на шоссе. А потом, когда она уже была в подполье и жила у
Софьи Леонидовны, весной, в марте, большую колонну наших пленных гнали
через Смоленск по их улице... И это было самое страшное и жалкое, что она
видела в своей жизни, - раздетые, обмороженные пленные, которых гнали по
улице, а она стояла рядом на тротуаре и ничего, ровно ничего не могла для
них сделать: ни дать им кусок хлеба, ни помахать рукой, ни улыбнуться, ни
заплакать, - ничего. А теперь мы сами берем в плен немцев, много немцев...
Радуясь этой мысли, она все равно еще не могла привыкнуть к ней.
- Чего задумались? - спросил Артемьев. - А то я все сосиски съем, вам
не оставлю.
- Скажите, - она подумала о Серпилине, но не назвала его имени, - у
меня есть полевая почта одного генерала. Если написать, чтоб он мне вызов
прислал прямо туда, в Ташкент, в санитарное управление округа, чтобы мне
именно к нему попасть, в медсанбат или в санчасть полка... Может это
выйти?
- Зависит от должности и натуры генерала. Вы сперва до Ташкента
доберитесь. - Артемьеву почудилось, что зазвонил телефон, он было поднялся
и снова сел. - Послышалось... О чем будем говорить, пока Ташкент не дадут?
- А вы верите, что дадут?
- Дадут.
- О чем хотите.
- Вы правда замужняя? - спросил Артемьев. - Или это тетя Поля при мне
так, на всякий случай, сказала?
- Правда замужняя. А почему вы спросили?
- А вы же сами меня агитировали: что придет в голову, то и говорить.
Пришло в голову: почему вы ни разу о муже хоть из приличия не вспомнили?
- Не вспомнила, потому что не вспоминается... Вот сейчас, когда вы про
немцев говорили, вспомнила, как наших пленных через Смоленск гнали, и про
брата вспомнила, что он на войне, а про мужа не вспомнила, хотя с ним тоже
все могло быть... Он, как и я, врач, наверно, с первых дней на фронте.
- Не обязательно.
Она пожала плечами. Ей казалось, что это обязательно.
- Мы почти разошлись с ним перед войной, - помолчав, сказала она. -
Можно даже считать, что разошлись.
Она была не в настроении говорить о своем муже и сердилась, что
Артемьев зачем-то спросил о нем. И хотя то, что она сказала в ответ, было
совершеннейшей правдой, но это выглядело так, словно она спешит объяснить,
что свободна. А не сказать этого она не могла. Раз он спросил ее про мужа,
она хотела, чтобы он знал правду. А еще лучше было бы, если бы вообще не
спрашивал...
Он почувствовал это, внимательно посмотрел на нее и заговорил о себе.
- Как видите, у меня никого на свете нет, - сказал он голосом, от
которого она вздрогнула. - Вот мы сидим тут с вами на кухне, а я
вспоминаю, как накануне отъезда на Халхин-Гол, получив назначение, но еще
не зная, что через неделю буду уже ранен, пришел сюда, а мать стояла вот
здесь, где вы сейчас сидите, и стирала белье. Настроение было у меня и
скверное и хорошее, скверное потому, что известная вам Надя выходила замуж
не за меня, а за другого, а хорошее потому, что ехал туда, куда хотел. А
мать стояла, стирала и молчала. И я ее спросил: "Что же ты молчишь, ничего
мне не говоришь, я ведь уезжаю!" А она ответила: "А что с тобой говорить,
надо в дорогу тебя собирать!" И собрала меня в дорогу в последний раз,
больше и не собирала и не видала, потому что отпусков нам с Дальнего
Востока не давали.
- Вы на Донском фронте будете?
- Да.
- В какой должности?
- Если не обманут, начальником штаба дивизии, а нет - пойду на полк,
кем раньше был...
Он не договорил: Таня вскочила, - она первой, потому что больше, чем
он, ждала этого, услышала далекий звонок в комнате.
Он заторопился вслед за ней к телефону и, сняв трубку, сделал ей рукой
знак подождать. Слышимость была плохая, он все время кричал. Его соединили
с парткомом завода, и он стал кричать, чтобы ему вызвали к телефону
Овсянникова, бывшего парторга сборочного цеха.
- А вам лучше знать, где он теперь у вас работает... А вы проверьте! -
кричал он по телефону. - Как так не знаете, какой же вы дежурный по
парткому, если парторга цеха не знаете? Тогда давайте мне Овсянникову... -
Он сделал движение пальцами, и Таня поняла и подсказала ему: "Ольга
Ивановна!" - Ольгу Ивановну. Работает у вас на заводе Овсянникова Ольга
Ивановна? Так... - И, не отнимая трубку, закивал Тане, что работает. - Вот
и зовите ее, раз близко... Я ждать буду, только пусть трубку кто-нибудь
держит, а то разъединят... - И, прикрыв рукой трубку, сказал Тане: - Пошли
за твоей матерью, сказали: в литейке работает, недалеко от парткома.
- А что про отца сказали?
- Говорит, не знаю такого парторга, я человек новый.
Он услышал что-то в трубке и сердито крикнул:
- Не разъединяйте! Москва говорит...
Таня снова хотела спросить его об отце, но, удержав себя от этой
бессмыслицы, закусила губу, прислонилась к стене и стала ждать. Она стояла
зажмурясь и еще два или три раза слышала, как Артемьев повторял громким,
злым голосом: "Не разъединяйте, Москва говорит..." И вдруг, все еще с
зажмуренными глазами, почувствовала прикосновение его руки:
- Скорее!
И, схватив трубку, закричала:
- Мама, мама!..
Сначала ничего не услышала, только шуршание в трубке, а потом далекий,
слабый голос:
- Это я, Овсянникова, что такое?
- Это я, мама, я, Таня... мама!.. - А в трубке опять ничего не было
слышно. - Мама... мама!..
Артемьев сначала стоял рядом с ней, готовый вмешаться и помочь, если
что-нибудь будет не так, а потом, поняв, что помощь уже не нужна, ушел на
кухню.
- Да, мама... да, да! - кричала Таня. - Все хорошо, все хорошо... Как
папа? Когда? Ох... боже мой! Где? Как Витя? Когда?
Несмотря на закрытую дверь, все это было слышно, и Артемьев сидел на
кухне и жалел, что устроил этот полный непоправимостей разговор по
телефону. А Таня там, в комнате, все еще кричала:
- А извещение было?.. А? - Потом, очевидно, отвечала на вопросы: - Не
знаю точно, наверное, дней через семь... Ты не встречай... Я знаю, я
найду... Нет, не встречай, я сама найду... Что, что?.. Вернулся? - И
несколько раз настойчиво, отчаянно повторила: - Нет, нет, я запрещаю
тебе... Нет... Не хочу, нет... - А потом снова: - Мама, мамочка... Мама!..
"Разъединили", - подумал Артемьев, услышав, как лязгнула о рычаг
трубка.
Таня вернулась в кухню притихшая, оглушенная. Он не стал расспрашивать
ее. Того, что слышал, было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего. Он
ждал, а она сразу, как вошла, опустилась на табуретку, сидела и молчала,
тяжело дыша, словно после долгой и трудной ходьбы.
- Отца схоронили, - наконец сказала она, - в прошлом году, а брат убит
в позапрошлом. Мама живет одна. Сказала мне: ты меня и не узнаешь! Почему
я ее не узнаю?
- Ну, изменилась, постарела, это, наверное, хотела вам сказать,
предупредить заранее.
- Да, конечно, - согласилась Таня и тревожно вскинула голову. - Но
почему же, почему я ее не узнаю?
Эти слова беспокоили ее и пугали.
- А муж мой жив, - помолчав, сказала она, - а я даже сразу не поняла,
когда мама сказала: Николай твой здесь, в Ташкенте. Только потом поняла,
что это о нем.
- Хоть что-нибудь хорошо!
- А что хорошего? - рассеянно сказала Таня.
- Хотя бы то, что жив. Лучше как-никак, чем если б убит был! - сердито
сказал Артемьев.
- Да, конечно, конечно, - снова покорно и рассеянно согласилась Таня. -
Хорошо, что не убит. Мама сказала, что он нигде и не был. - И вдруг,
подняв глаза на Артемьева, спросила: - Так что же теперь, когда я опять на
фронт уеду, свой аттестат ему туда, в Ташкент, высылать?
- Про аттестат - бабьи глупости! - сказал Артемьев. - Аттестат матери
будете высылать.
- Хорошо, пускай бабьи глупости, ну а понять меня вы можете? - со злым
отчаянием в голосе спросила она.
- Мало ли что человек в тылу. Сам факт еще ничего не говорит.
- А понять меня вы все-таки можете или нет? - настойчиво повторила она.
- Понять могу.
"Да, я баба, баба, я несчастная баба, - хотелось крикнуть ей, - но я
все равно хочу счастья, а не мужа в тылу, который только тем и хорош, что
жив! Да, может быть, он остался там в тылу просто потому, что у него так
вышло. Но мой отец умер, мой брат убит, а он и нигде не был, и я узнала
все это сразу, только что, за одну минуту, и я не могу думать о нем, забыв
о них, и не могу поверить, что он нигде не был только потому, что так
вышло, и мне странно представить себе, что я должна теперь радоваться и
ехать к нему, раз он мой муж и раз он жив, жив, потому что нигде не был.
Поэтому я и крикнула: "нет", когда мама сказала, что будет встречать меня
вместе с ним. И я не могу представить себе, что опять, как до войны, лягу
с ним в одну постель. И не могу всего этого объяснить вам. Никому не могу
объяснить. А вам тем более".
- Очень любили отца?
- Да, очень. Больше всех на свете! - сказала она. И это было правдой,
хотя она сейчас думала не об этом.
- А я знаете как любил своего отца! - сказал Артемьев. - Когда он умер,
я первые полгода на его токарный станочек, что он к подоконнику приладил,
смотреть не мог. А потом одно на другое, война на войну - и забыл, привык
и даже почти не вспоминаю. Как будто это в порядке вещей, что его нет. Так
и у вас будет. Как бы ни любили, все равно будет.
"Ну, чего утешаешь! Чего ты меня утешаешь? Самому, что ли, лучше? -
испытывая к нему горькую благодарность, подумала Таня. - Я хоть к маме
еду. А у тебя вообще никого. И сам уже два раза ранен, а на третий -
возьмут и убьют! Полетишь завтра на фронт, а послезавтра убьют. Очень
просто. Так и бывает. Убьют - и все!" - упрямо повторяла она про себя,
хотя все ее существо сопротивлялось этой такой простой и обычной во время
войны мысли.
- Посидите здесь, я сейчас приду, - сказал Артемьев, который, так и не
дождавшись от нее ответа, не знал, радоваться или бояться за нее, что она
сидит, молчит и не плачет.
Он вышел, а она почти сразу же, как только он вышел, заплакала. Встала,
подошла к висевшим на стене старым ходикам и с треском подтянула за
цепочку гирю. Но маятник все равно не закачался, и ходики не пошли, и на
кухне снова стало так тихо, что она заплакала от этой тишины...
Но когда Артемьев вернулся, она уже не плакала, а стояла у стола и
завертывала обратно в бумагу все, что осталось от ужина.
- Уже ехать? - спросила она.
- Да, надо спускаться.
- Куда это положить?
- Пока в руки возьмите, - ответил он, но, когда они перешли из кухни в
переднюю и оделись, он опустился на одно колено и развязал ее вещевой
мешок. - Давайте сюда, войдет.
- А может, разделим? Вам ведь самому лететь!
- Лететь - не ехать, - весело сказал он, потянув у нее из рук сверток,
сунул в мешок и, завязав, вскинул мешок на плечо. - А надвое мы ваше
курево разделим. Вы, я вижу, курец слабый, две за вечер, а мне своих до
утра не хватит.
Она заторопилась, полезла в карман шинели за папиросами, но он
остановил ее:
- Потом, на вокзале.
У самой двери лежал рюкзак, которого здесь не было, когда они входили.
"Так вот чего он уходил, - подумала Таня. - Собирал свои вещи", - и
вслух спросила у него:
- С собой, в дорогу?
Он не ответил, наверное, не расслышал.
- Давайте я хоть это понесу, - сказала Таня. - А то мой мешок тяжелый.
Тетя Поля заставила все ваши консервы взять.
Он посмотрел на нее, потом на рюкзак, хотел, кажется, что-то сказать,
но не сказал и, прикинув рюкзак на руке, протянул Тане.
Рюкзак был совсем легкий, и она закинула его за одно плечо, так же как
Артемьев ее вещевой мешок.
- Подождите, свет на кухне не погасил, - сказал он, когда они уже вышли
на лестницу, отпер дверь, вошел в квартиру и через минуту вернулся.
"Пути ему не будет", - подумала Таня, не потому, что верила в это, а
потому, что так всегда говорила мать, и это бессмысленной тревогой на всю
жизнь осталось в памяти.
- Погасил, - сказал он, щелкая ключом. - А то бы горело до конца войны.
Таня понимала, конечно, что он шутит, что завтра или послезавтра сюда
пришла бы старуха, о которой он говорил, убирать квартиру и погасила бы
забытый свет, но в самой этой невеселой шутке приучившего себя к
одиночеству человека было что-то покоробившее Таню. Ей показалось, что вот
так же, спокойно и просто, как, не думая о возвращении, он запер сейчас
свою квартиру, он и ее проводит на поезд, посадит на хорошее место,
помашет рукой через окно и сразу же забудет навсегда. Да, именно так и
будет. А почему это должно быть иначе?
На вокзале, когда они с помощью дежурного помощника коменданта нашли и
заняли место в вагоне и, оставив там на попечение соседей вещевой мешок,
снова вышли на перрон, Артемьев протянул ей свой рюкзак и сказал:
- Возьмите с собой, ладно?
- Почему? Что это? - удивленно спросила она.
- Там потом разберетесь.
- А все-таки что там? - снова спросила она, все еще не принимая у него
из рук рюкзака, но уже смутно догадываясь, что там могло быть.
- Я вещи сестры собрал. В голову пришло, когда с вами сидели. Там
немного у нее, ничего особенного. Но, может, вам пригодится. Ну, ушьете
там себе, в общем, не знаю. Она тоже небольшая была.
Тане хотелось крикнуть, что нет, ничего она не будет ушивать и ничего
этого никогда не наденет, она боялась оскорбить его и молчала.
Но он относился к таким вещам, наверное, проще и умней, чем она думала,
и, почувствовав ее колебания, сказал:
- А не захотите - не надо! Просто на барахолке на рис сменяете. Мать
подкормите и сами тоже... Если думаете, что она там у вас сытно живет, то
напрасно. Берите.
И она взяла и еще, наверное, целых десять минут, почти до самого отхода
поезда, стояла напротив Артемьева на перроне с этим рюкзаком в руках. Она
смотрела на него и думала о том, какой он хороший человек и действительно
настоящий, бескорыстный товарищ, которому совершенно нет дела до нее как
до бабы. А она не стоит такого хорошего отношения с его стороны. И очень
хорошо, что поезд отойдет и все это кончится. Там, у него в квартире, она
на минуту испугалась, не его, а себя самой, того, как ее вдруг потянуло к
нему. А сейчас на перроне чувство страха исчезло от той бесповоротности, о
которой напоминала проводница вагона, уже в третий раз повторявшая все
одно и то же: "Провожающие, покиньте вагон. Отъезжающие, прошу садиться!"
Он был провожающий, а она была отъезжающая. И он сам напомнил ей об
этом, потянув за рукав к подножке вагона.
- Садитесь!
И она, поддержанная его сильной рукой, вскочила на подножку и в
последний момент, рывком вытащив из кармана, протянула смятую пачку
папирос и растерянно улыбнулась ему.
И весь день, и весь вечер, и даже всего минутою раньше совершенно не
думавший об этом, Артемьев с удивлением увидел ее вдруг переменившееся
лицо. "Вот те на, - подумал он, - когда же это произошло и неужели
произошло?"
А потом это лицо исчезло, и смутно появилось еще раз в мерзлом тумане
медленно двинувшегося окна, и снова исчезло, и у него, уже не впервые в
жизни, появилось щемящее чувство, что мимо него бессмысленно и неудержимо
проехало его собственное счастье, которого он опять не узнал и принял за
чужое!
"Черт его знает, почему до сих пор так ни разу и не полюбил
по-настоящему хорошей женщины! Просто проклятие какое-то!" - подумал он
как об уже привычном и непоправимом и остановился у дверей вокзала около
заиндевевшего, облупленного, скорее всего сломанного автомата.
"Если вдруг окажется, что все-таки работает, позвоню", - загадал он. И,
вытащив записную книжку, отыскал телефон, который ему дала Надя.
Автомат был исправный, монета звякнула и полетела вниз, а в прижатой к
уху ледяной трубке раздался низкий, усталый, а может быть, просто сонный
голос Нади:
- Я слушаю.
- Это я, - сказал Артемьев.
- Я ждала твоего звонка, - сказала Надя. - Уже проводил в Ташкент свою
докторшу?
- Да.
- У мамочки была, валерьянкой ее отпаивала. Поэтому все и знаю. И
решила, что ты или позвонишь мне сразу после отхода поезда, или уже
никогда не позвонишь.
- И когда поезд отходит, узнала?
- Узнала, не поленилась. Значит, проводил?
- Да.
- Она дала сегодня мамочке и папочке жару. Я почти сразу после нее
пришла, они мне плакались. Молодец баба! Даже завидую...
Он ничего не ответил. Молчал. Не хотелось говорить с Надей об этой
только что уехавшей маленькой женщине.
- Павел...
- Да...
- Зачем ты мне позвонил?
- Отбываю.
- Надолго?
- Не знаю.
- Есть еще время?
Он посмотрел на часы.
- Есть, но мало, через два часа с минутами должен явиться к начальству.
- Приезжай. Горького, четыре. Квартира шесть.
- Стоит ли?
- Не стоит. Но все равно приезжай. Поговорим. Чаем напою. Только имей в
виду, чай будет без сахара, - усмехнулась она в трубку. - Слезы выслушала,
а сахара не взяла, пусть сами жрут! Не люблю ворованного. А ты сейчас не
ворованный? А то не надо. Бог с тобой.
- Не ворованный. Не у кого.
- Про бывшую любовь говорить не будем?
- Не будем.
- Тогда приезжай. Я тоже врать не хочу. Надоело. И незачем.
Он повесил трубку, вытащил из кармана смятую пачку папирос, нашел одну
несломанную, закурил и подумал:
"А может, все-таки не ехать?", хотя уже знал, что поедет.
15
Синцов заворочался и проснулся с той же мыслью, с какой заснул, - о
Серпилине.
В землянке по-прежнему был он один. Никто еще не вернулся. Зашуршав
соломой, он повернулся со спины на бок и, заворотив рукав ватника,
посмотрел на трофейные, со светящимися стрелками часы - подарок
батальонных разведчиков к седьмому ноября в Сталинграде. Восемнадцать
часов. Значит, несмотря на прошлую бессонную ночь, проспал всего два часа
и проснулся раньше необходимого.
То, что Серпилин тут, в армии, начальником штаба, узнал еще вчера
вечером, как только прибыл из фронтового офицерского резерва сюда, на
северо-западный участок сдавившего немцев кольца. Перед наступлением, в
ожидании будущих потерь, половину резерва заранее рассовали по штабам
армий, чтобы были под рукой. Вчера здесь, в землянке, где, выполнив за
день разные, какие придется, штабные поручения, собирались на ночлег еще
не получившие назначений офицеры, сразу же услышал фамилию Серпилина.
Услышал и спросил, не тот ли Серпилин, что командовал дивизией под
Москвой.
Когда подтвердили, подумал, что хорошо бы увидеться. Только вопрос:
когда? Перед началом наступления начальнику штаба армии при всем желании
не до тебя. И с чем идти к нему? Просить, чтобы по старому знакомству
удовлетворил ходатайство и отправил тебя из своей армии обратно на берег
Волги, в 62-ю, где ты воевал до госпиталя? Но просить об этом, уже прибыв
в распоряжение другой армии, поздно. Когда заикнулся об этом позавчера во
фронте, там не приняли во внимание, пошутили, что теперь все равно: кого
куда ни пошли, к концу боев все так и так сойдутся с разных сторон на
одном пятачке, в Сталинграде.
На войне исполнение личных желаний - в порядке исключения. И кто не
привык к такому взгляду на вещи, наплачется. На этом вчера пресек в себе
мысль о встрече с Серпилиным и стал прислушиваться к общему разговору о
предстоящих назначениях. В армии перед наступлением был комплект офицеров,
и все собравшиеся в землянке находились в равном положении: стояли в
затылок за кем-то, кто, может быть, уже в первый день наступления будет
убит или ранен. А кто за кем, неизвестно. Потерь при наступлении в первую
очередь следовало ждать среди командиров рот и батальонов. Об этом и
говорили.
Среди собравшихся вчера в землянке только один лейтенант еще не воевал,
прямо из училища. Он, как ему и положено по штату, горячился: "Хоть на
взвод, только бы поскорее". Все остальные были из госпиталей, после
ранений. Но и они высказывались в том же духе: стремились на командные
должности, на батальон или роту. Сказывалось общее настроение - поскорее
добить немцев в Сталинграде. А если кто и не был до самых печенок
искренен, говоря, что не хочет задерживаться в штабах, то ведь каждому в
душу не влезешь. Играли роль и характер, и прежняя должность, и что засело
у человека в памяти в последнюю минуту боя перед ранением.
Однако на словах против общего настроения никто не шел. И Синцов тоже,
когда его спросили, ответил, что хочет на батальон, хотя про себя до этого
думал, что, если назначат в штаб полка, возражать не будет: как-никак, а
за плечами четыре ранения. Если бы обратно в развалины Сталинграда, туда,
где воевал, тогда только на свой батальон и никуда больше. А раз заново -
можно и в штаб полка. В общем, куда пошлют.
Так думал вчера. А сегодня, три часа назад, возвращаясь из 111-й
дивизии, куда доставлял пополнение, вдруг увидел Серпилина.
Из штабной землянки выскочил командующий армией и, чуть не налетев на
откозырявшего и замершего Синцова, прошел к машине и открыл дверцу. Вслед
ему из землянки выбежал Серпилин в одной гимнастерке и, догнав
командующего уже у машины, вытянулся - руку к шапке - и что-то сказал. Что
- Синцов не расслышал.
- Все равно, как приказано, так и делай! - сказал командующий и
поставил ногу на подножку.
Но Серпилин не отошел, а продолжал стоять вплотную, мешая командующему
сесть в машину. Синцов услышал его знакомый, высокий голос.
- Слушаюсь! Но доложу свое мнение во фронт.
- Тогда считай, что не сработались, - подняв голову и посмотрев в глаза
Серпилину, сказал командующий.
И по его лицу было видно: ждет, что Серпилин одумается и скажет что-то
другое.
Но Серпилин молчал, продолжая стоять навытяжку, только чуть заметно
повел на морозе лопатками.
...Поділитися у соцмережах
