Жанр: Электронное издание
livdead
...ищ старший лейтенант,
- сказал молчавший до этого командир минометной роты с тем хорошо понятным
каждому фронтовику чувством, когда от души хочется верить, что все
прекрасное, написанное в газетах про других, есть полная правда, но до
конца поверить в это мешает сознание, что полной правды о том, что видел и
пережил лично ты сам, наверное, никому, кроме тебя самого, не дано
прочувствовать до конца.
- Большей частью похоже, - ответил Синцов. - От нас самих зависит.
Когда хорошо воюем, почему и всей правды про нас не написать?
Сказал и посмотрел в сторону особиста.
"Если хороший мужик, как был у меня Зотов, не придашь значения, а если,
как Федяшкин, каждое слово на крючок, - бери для начала".
- Еще какие вопросы?
Вопросов больше не было.
Командиры стали вылезать из-за стола.
- Жаль, вы, товарищ старший лейтенант, тут у нас утром не были, -
надевая шинель, сказал Караев так, словно от Синцова зависело, быть или не
быть тут утром. - Через нас парламентеры ходили, на шинелях - погоны
новые. Красота!
Он говорил с еле заметным акцентом, мягко и стремительно - не говорил,
а танцевал.
"Или дагестанец, или осетин, а может, кабардинец, - подумал Синцов. -
Надо будет потом спросить".
- У нас погоны новые, а у немцев песня старая - не сдаются, и все! -
сказал замполит Завалишин.
- А вы что, всерьез думали, что они тут же возьмут и сдадутся? -
повернулся к нему Синцов.
Завалишин протер очки и задумчиво посмотрел на Синцова.
- Думал. А вы нет?
- Я не думал, - сказал Синцов.
- А я думал. Ведь не просто для очистки совести к нам парламентеров
посылали. Значит, допускали такую возможность?
- Это, положим, верно, - согласился Синцов, хотя сам не допускал такой
возможности.
- Ничего, товарищ политрук, - сказал Караев. - Так и так за неделю от
них мокрое место оставим!
Синцов сегодня уже в третий раз слышал это слово - "неделя". Одно из
двух: или так действительно запланировано и просочилось сверху, или это
была шедшая снизу солдатская молва, рожденная сознанием собственной силы.
Когда командиры рот, уходившие вместе, теснясь, задержались у выхода из
землянки, Синцов краем уха услышал, как Лунин сказал Караеву:
- А сколько у нас жил командир взвода?.. Почти и не жил...
Так и застряла в памяти эта последняя неизвестно по какому случаю
сказанная молодым веселым голосом фраза.
Командир минометной роты Харченко задержался последним у выхода и
спросил:
- Разрешите обратиться?
- Слушаю вас.
- Колебался, говорить ли с первого раза, товарищ старший лейтенант. У
меня девушка в минометном расчете, сержант Соловьева. Санинструктор
батальона была, перевели ко мне по ее личной просьбе. Тараховский
приказал, и Поливанов подтвердил. А я возражал и сейчас возражаю. Прошу
отчислить ее от меня куда хотите.
- Почему? - спросил Синцов.
- Завтра бой.
- А что, она себя плохо показала?
- Нет, не плохо. Но девушка она. Жалею.
- Она сама упорно просилась на это место, - сказал Завалишин.
- Много она, дура, понимает, где ее место, - упрямо сказал Харченко. -
Жалею, потому что бой. Прошу отменить приказ.
- Ничего. Она сама заявила, что у минометчиков ей не страшно, -
усмехнулся Ильин, и Синцову показалось, что усмешка эта относится к
чему-то, о чем он еще не знает.
Но Харченко не обратил внимания на слова Ильина, даже глазом не повел.
Стоял и ждал, что скажет комбат.
"Может, и в самом деле не место", - подумал Синцов, но начинать в
первый же день с отмены приказа двух комбатов не захотел. Тем более
девушка сама добивалась - такие чаще всего упрямы.
- Позже разберемся, а пока берегите по силе возможности.
Харченко откозырял и вышел.
- Исключительно добросовестный, но немного боязливый, - сказал Ильин о
Харченко после его ухода.
- Не сказал бы, - раздалось из угла землянки.
Это были первые за все время слова, сказанные уполномоченным.
- Что имеете в виду? - повернулся к нему Синцов.
- Имею в виду, что вполне на месте и пользуется в роте авторитетом. А
что не бахвал - так это не обязательно.
В его словах был оттенок вызова. Видимо, уполномоченный больше
сочувствовал спокойному поведению такого же, как он, средних лет человека,
чем молодому задору Ильина.
- Я не говорю, что Харченко плох, но ему всегда кажется, что страшней
его минометных позиций на земле места нет. Дело делает, но внутри себя все
время переживает, - сказал Ильин.
- А переживать никому не запрещено, - сказал уполномоченный.
"Нет, ты, кажется, ничего, дядя, - подумал Синцов, - хорошо бы не
ошибиться!"
- Ничего с ней, с этой Соловьевой, завтра не сделается, - сказал Ильин.
Уполномоченный поднялся.
- Если у вас нет ко мне вопросов, пойду. У меня свои дела в ротах.
- Значит, не к себе людей вызываете? Сами к ним ходите? - спросил
Синцов.
Сказать так дернуло за язык одно воспоминание, но, не договорив, уже
пожалел: "Зачем задираешься? Даст отпор - и будет прав".
Но лицо особиста осталось равнодушным.
- Как когда, - сказал он. - А что?
Теперь, раз начал, надо было договаривать до конца.
- Сидел у меня одно время в батальоне уполномоченный. Засел, как
гвоздь, в землянке, и вызывал к себе днем под обстрелом то одного, то
другого.
- Ну и что? - тем же ровным голосом спросил уполномоченный.
- Ничего. Пожаловался его начальству, попросил отозвать.
- Отозвали?
- Отозвали.
- Ну и правильно, - сказал уполномоченный. - Так если ничего ко мне
нет, я пошел.
"А что у меня к тебе может быть? - молча кивнув, подумал Синцов. - У
меня свои дела, у тебя свои".
Уполномоченный медленно надел полушубок и ушанку - наверно, не
хотелось, как и всякому другому человеку, идти из тепла на холод - и
вышел.
"Спокойный мужик", - сочувственно подумал Синцов. Он любил спокойных
людей.
- Хорошо натопили, - сказал Ильин. - Верно, товарищ старший лейтенант?
- Даже слишком, - сказал Синцов. - Дров не жалеете.
- Напоследок ободрали все, - сказал Ильин. - До последнего. Все равно
нам здесь больше не жить, завтра вперед пойдем.
Синцов посмотрел на часы. Времени уже много. А надо еще и к
артиллеристам, и в роты, хотя бы в одну, из которой не пришел ее командир
- Чугунов.
"Да, Чугунов". Он заглянул в полевую книжку, чтобы проверить, не ошибся
ли.
- Сходите к Чугунову, - обратился он к адъютанту, - узнайте, что там у
него, и передайте, что я позже сам приду, пусть не отрывается от своих
дел.
Можно было и просто позвонить по телефону, но подумал об адъютанте:
"Пусть сбегает, долговязый, нечего ему тут все время толочься".
Адъютант радостно сказал: "Есть!" Этому выскочить на мороз, видимо,
ничего не стоило. Он кинулся к висевшему на стене полушубку, и Синцов
только тут заметил, что адъютанта еще и мужчиной-то не назовешь. До чего
же он голенастый, длиннорукий, даже плечи еще не развились по-настоящему!
- Неплохой парнишка наш Рыбочкин, - сказал Ильин, когда адъютант вышел.
- Только умываться его пришлось заставить. Когда пришел, вижу: два дня не
умывается, три дня не умывается. Спрашиваю: "Ты чего не умываешься?" А он
говорит: "А я думал, на войне не умываются"...
- Шутка, что ли?
- Нет. Вполне серьезно, - рассмеялся Ильин. - Пришлось учить, как
маленького. Дело знакомое. Я только за год до войны педтехникум окончил.
"А ну, покажите ваши руки?" Так и с нашим Рыбочкиным.
Он говорил об адъютанте, как о маленьком, и имел на это право.
Чувствовал себя старше его на полтысячи дней войны.
Синцов, обратившись к Богословскому, задал ему несколько вопросов по
занимаемой должности. С ответами Богословский не мялся; что было положено
знать - знал, только отвечал слишком звонко, напряженно, как бы стремясь
подчеркнуть, что он не тот, каким командир батальона мог заранее счесть
его с чужих слов.
- Как видите завтра свое место в бою?
Богословский ответил, что Поливанов еще утром приказал ему с начала
наступления находиться с первой, левофланговой ротой - толкать Лунина.
- Толкут воду в ступе, - не удержался Синцов. Знал на своей шкуре, как
редко в бою обходятся без этого слова, но все равно не любил его.
- Если приказание не отменяется, то разрешите, пойду туда с ночи. -
Богословский выждал, не добавит ли комбат еще чего после слов о воде и
ступе.
- Что ж отменять, - сказал Синцов. - На первые часы боя приказание
верное, а там но обстановке. Идите. Толкайте, а верней - помогайте бой
организовать. Мне лично так больше нравится.
- Мне тоже, товарищ старший лейтенант, - дернул головой Богословский.
Когда он ушел и остались втроем, Ильин вспомнил:
- А вы ужинали?
- Уже перехотел, - сказал Синцов и удержал вскочившего Ильина. - Потом,
когда из роты вернемся.
- А когда пойдем?
- Да вот сейчас и пойдем.
- Тогда разрешите отлучиться.
Ильин надел ушанку и выскочил из землянки в одной гимнастерке.
- Насчет того, что про нас пишут и чего не пишут, зря высказались, -
вдруг сказал Завалишин.
- При особисте зря или вообще зря?
- Вообще зря.
- А вы что, журналист, что ли, - обиделись?
- Нет, я не журналист.
- А я как раз журналист, в далеком прошлом, - сказал Синцов.
- Вот не думал, - сказал Завалишин. - Думал, вы кадровый.
"Кто его знает, может, хочет польстить? Если так - зря".
- Возможно, я бываю резок, - сказал Синцов, посмотрев на замполита. -
Жизнь так научила, хотя и не сразу. Если привыкнете - спасибо, а не
привыкнете - что поделать. С прошлым замполитом жил по-братски.
- Что ж, - сказал Завалишин, - по-братски так по-братски. Авось найдем
общий язык, я, говорят, человек мягкий.
- Мягкий - это плохо.
- Ну, не до такой степени, чтоб плохо, - чуть заметно усмехнулся
Завалишин.
И Синцов вспомнил то, что говорил про него Бережной.
- Мне в полку сказали, что за время боев в батальоне тридцать человек в
партию принято.
- Да, приняли много, но и потеряли... - Завалишин не договорил.
- А на сегодня?
- На сегодня, с вами считая, двадцать девять.
- Да, арифметика тяжелая.
Завалишин вздохнул.
- Бои. А когда бои, сами знаете: коммунисты, вперед! - со всеми
вытекающими... А кто к этому не готов, зачем его в партию тянуть? Для
цифры?
- Ваша фамилия мне знакома, - сказал Синцов. - Только не могу
вспомнить.
Завалишин пожал плечами.
- Декабрист был такой, Завалишин. У нас тут в батальоне два декабриста
- я да Лунин!
- Уж не потомки ли, часом? - рассмеялся Синцов.
- Лунин навряд ли, а я, видимо, да.
- Замполит - из дворян. Этого со мной еще не бывало.
- Чего на свете не бывает. Правда, дворянином я только до пяти лет был,
больше не успел.
- Значит, как и я, с двенадцатого? А мне показалось, старше. - Синцова
почему-то обрадовало, что они с замполитом однолетки.
- Ужин подготовят на три ровно, - сказал Ильин, входя.
- А не рано?
- Успеем. И сходим и вернемся.
Синцов стал надевать ватник.
- Вы здесь, на телефоне, - сказал он Завалишину. - Мы в третью роту,
потом на НП к артиллеристам и домой.
- Можно найти полушубок, - предложил Ильин.
- Пока не требуется, - сказал Синцов. - Где санчасть?
- Как водится, под боком, - сказал Ильин.
- Когда вернемся, вызовите фельдшера, хочу знать, как подготовился к
завтрашнему. Санчасть по штату?
- По штату. Фельдшер, два санинструктора, четыре санитара, сани,
лошадь.
- Штат ясен. А пол?
- Пол последнее время кругом мужской, - улыбнулся Завалишин. - За
исключением, кажется, лошади. Была Соловьева санинструктор, теперь -
минометчица.
- Кстати, - Синцов вспомнил выражение лица Ильина, когда они говорили
об этой девушке с командиром минометной роты, - там у нее ничего не
происходит с Харченко, не из-за этого он волновался?
- Ничего подобного, - ответил Ильин и покраснел.
- Вопрос исчерпан, - сказал Синцов, не пожелав обратить на это
внимания. - Пошли.
18
Луны не было, но небо к ночи посветлело, и стояла такая тишина, что
казалось, хруст шагов по ходу сообщения отдается и у нас и у немцев.
Впереди, там, куда шли, простучала длинная очередь и сразу вдогонку
вторая, короткая, и еще раз длинная, последняя.
Бил немецкий ручной пулемет. Синцов узнал бы его и во сне и спросонья.
- У Чугунова? - спросил Синцов.
- Да.
- Сколько тут ходу?
- По прямой мало, но мы немного огибаем высотку.
- Что скажете о командире роты?
- Человек трудящийся. Только учудил недавно. Когда эту высоту взяли,
три контратаки было. И на третью ночь все же выбили Чугунова. Он был злой
на это, и, когда восстановил положение, оказывается, - мы уже потом узнали
- собрал роту и принял клятву: что бы ни было - высоту держать! А кто в
другой раз отойдет, тому живым не быть. На другую ночь опять контратака, и
один боец, Васильков, сбежал в тыл. Ну, куда в тыл? Не дальше кухни. Свои
же ротные его и вернули. Тогда Чугунов, никому ничего не доложив, собрал
представителей взводов на суд: что с этим Васильковым делать? Приговорили:
расстрелять. Когда приговорили, Чугунов спрашивает: "Может, на первый
случай простим? Пусть докажет". А солдаты свое: расстрелять! Строго
подошли. Чугунов им свое, а они свое. Конечно, он на своем настоял, но уже
с трудом. Завалишин - на политрука роты: кто допустил самосуд? Левашов -
на Завалишина...
- И чем кончилось?
- А ничем не кончилось. Рота высоту держит, солдат воюет,
оправдывается. Я уж спрашивал Чугунова, что он имел в виду: солдата
спасти, чтобы до трибунала не дошло, или в самом деле имел в виду его
расстрелять, а в последний момент пожалел? Молчит, не объясняет. Характер
тяжелый. Вот уж именно Чугунов!
- Значит, его не сняли, а вам всем досталось, - сказал Синцов.
- Мне-то боком, - сказал Ильин, - а Поливанову с Завалишиным холку
намяли. Ясное дело! Раз заслонили своего командира роты, значит, весь удар
по ним. Однако все же на своем настояли.
- И Завалишин тоже? - спросил Синцов о замполите.
- А он, между прочим, упрямый, - сказал Ильин. - Иногда такой
человечный человек, что просто за него неудобно: приказывает, как просит,
только что "пожалуйста" не говорит. А иногда упрется - не сдвинешь! За
Чугунова - горой. Вчера ему рекомендацию в партию дал. Уже после всего.
В маленькую землянку к Чугунову едва влезли. В ней и так теснилось
несколько человек. Чугунов подал команду "смирно", оттеснил заслонявшего
его Рыбочкина, сделал полшага вперед и отрапортовал Синцову по всей форме.
- Что у вас за стрельба была? - спросил Синцов, сверху вниз глядя на
маленького, невидного, утонувшего в полушубке и валенках командира роты,
которого после слов Ильина "вот уж именно Чугунов!" ожидал увидеть совсем
другим.
- Фрица взяли!
Синцов повернул голову и увидел стоявшего между двумя солдатами тощего
немца в натянутой на уши дырявой пилотке. Немец стоял навытяжку, руки по
швам, и глотал слюну, двигая небритым кадыком. В правой руке, в худых
черных пальцах, была зажата горбушка хлеба.
- Уже кормите? - сказал Синцов.
- Дали, - виновато сказал Чугунов и, объясняя свою доброту, добавил: -
Перебежчик.
- По нем стреляли?
- Не совсем, товарищ старший лейтенант. Разрешите доложить?
- Докладывайте.
- Заметили шевеление перед передним краем. А потом прекратилось и
больше не наблюдалось. Даже подумали: почудилось. А вот он, - Чугунов
показал пальцами на одного из солдат, - уверял, что наблюдает. Разрешил
ему сползать за передний край. Сползал и обнаружил.
- Так какой же это перебежчик? - сказал Синцов. - Наоборот, разведчик.
- Никак нет, - сказал Чугунов и повернулся к солдату. - Доложите.
- Когда я до него дополз, он без оружия был, товарищ старший лейтенант,
- сказал солдат. - Я на него автомат, а он - "капут" и пропуск сует.
- А почему же он сам дальше не полз?
- Думаю, забоялся. Мы, когда с ним потом ползли, только чуть зашумели,
фрицы сразу по нас огонь.
- Их бин остеррейхер... - Немец оторвал руку от локтя и ткнул себя
черным пальцем в грудь.
"Еще не чувствует, а пальцы поморожены", - подумал Синцов.
- Остеррейхер, - повторил немец и, весь напрягшись от желания и
неумения выразить то, что хотел, с отчаянием выкрикнул: - Аустрия.
- Подумаешь, Австрия! - сказал Ильин. - Теперь нам и Германия сдается.
- Нихт Германия, нихт Германия, Аустрия!.. - хрипло выкрикнул
перебежчик. И снова ткнул себя черным пальцем в грудь и сделал несколько
судорожных движений рукой, показывая, как он полз сюда.
- Да, похоже, что перебежчик, - сказал Синцов. - Соедините с
батальоном.
Телефон стоял тут же, на лавке. Чугунов, присев на корточки, стал
накручивать ручку.
- Товарищ старший лейтенант, - сказал Рыбочкин, - разрешите, я его
допрошу, я немецким немного владею.
Синцов недоверчиво покосился на адъютанта батальона: допрашивать
пленных всегда находятся доброхоты, считающие, что они знают немецкий.
- Попробуйте.
- Заген зи мир битте, - бойко начал Рыбочкин и, запнувшись, повторил: -
Заген зи мир битте, варум зи коммен унс?
Немец ответил длинной, быстрой, захлебывающейся фразой: видел свое
спасение в человеке, понимающем по-немецки, и спешил поскорей сказать ему
как можно больше.
- Что он говорит? - спросил Синцов, уже беря у Чугунова телефонную
трубку.
- Говорит, что сам сдался, - неуверенно сказал Рыбочкин.
- А что еще? Что сдался, я без вас вижу.
- Сразу не разобрал, товарищ старший лейтенант.
Синцов махнул рукой и попросил к телефону Завалишина.
- Слушаю! - послышалось в трубке.
- Позвоните Первому и доложите, что на участке Чугунова... - Синцов
остановился, вспомнив, что фронт здесь стоит не первый день и немцы, чего
доброго, могли где-нибудь прицепиться к нашей связи. Маловероятно, но
приходилось считаться. - Подождите, - сказал он в трубку и повернулся к
Чугунову: - Кодовые обозначения у вас есть?
- Так точно.
Чугунов вытащил из полевой сумки, перелистал и подал Синцову тетрадку.
Там столбиком были выписаны два десятка закодированных цифрами слов,
нужных в обиходе батальона.
- Завалишин, - отыскав в конце столбика против цифры "16" слово
"пленный", сказал Синцов, - передайте Первому, что срочно отправил к ним
шестнадцать. Поняли меня? Посмотрите там у себя. Повторяю: шестнадцать.
Посмотрели?
- Сейчас посмотрю, - сказал Завалишин. - Посмотрел.
- Скоро будет у них. Предупредите, чтобы подготовили... - Синцов не
хотел произносить по телефону слово "переводчик" и потому сказал: - Ну,
кто нужен для разговора с "шестнадцать", поняли?
- Понял.
Синцов положил трубку и приказал Рыбочкину:
- Лично отведите его прямо в полк, да побыстрей. Бойца с собой
возьмите, - кивнул он на того солдата, который привел перебежчика.
- Я и один доведу, - сказал Рыбочкин.
- А в дороге обессилеет, свалится, на горбу потащите? - спросил Синцов.
- Выполняйте приказание. И для доморощенных переводов не задерживайтесь.
Без вас допросят.
- Воллен вир коммен, - сказал Рыбочкин немцу.
Немец не понял слов, но хорошо понял жест, которым солдат подтолкнул
его в плечо. Понял и вопросительно посмотрел на Синцова.
- Эссен, эссен, - сказал Синцов, показав пальцем на стиснутый в черной
руке немца хлеб. - Аллес гут.
Немец пошел из землянки, и Синцов невольно посмотрел ему вслед. У
выхода из землянки, прижавшись к стене, пропуская мимо себя немца, стоял
неизвестно откуда взявшийся мальчик в полушубке и ушанке, с автоматом на
шее.
- Это еще кто такой? - спросил Синцов.
Мальчик повернулся на его голос. Он был высокий и щупловатый -
маленькое, худое, детское лицо с черными злыми глазами.
- А, явился! - сказал Ильин. - Кто тебя звал?
- Мне сказали, что товарищ комбат пошел к Чугунову, и я тоже пошел. Я
службу несу.
- Самовольничаешь ты, а не службу несешь. Велел тебе, чтоб пока на
глаза не совался, - сердито сказал Ильин и повернулся к Синцову: - Товарищ
старший лейтенант, это ординарец Поливанова, такого уж он сам себе выбрал.
У Поливанова год был. Остался на ваше усмотрение.
"Надо будет поскорей заменить", - подумал Синцов, но говорить этого
вслух не стал. Его поразило лицо мальчика: выражение неутоленной
ненависти, с которым он повернулся после того, как смотрел на немца.
- Раз службу несешь, - сказал Синцов, - должен был выполнить
приказание.
- Прикажете идти? - держа руки по швам, сказал мальчик, на лице его
по-прежнему было все то же непроходившее выражение.
- Теперь со мной пойдешь, когда я пойду.
- Между прочим, - сказал Ильин, - солдат, что немца нашел, тот самый
Васильков, что я вам говорил.
- Что? - услышав "Васильков", спросил отвлекшийся по своим делам
Чугунов.
- То, что слышишь, - сказал Ильин. - По дороге сюда рассказал новому
комбату, как ты учудил. Пусть знает, что ты за птица.
- А я не птица, товарищ младший лейтенант, а командир вверенной мне
роты, - огрызнулся Чугунов. Его резкий тон заставил Синцова оглянуться.
Но в землянке уже никого не было, кроме них троих. Мальчик-ординарец
исчез.
"Значит, не приучен тереться возле начальства", - подумал Синцов.
- А насчет Василькова разрешите доложить свои соображения, товарищ
старший лейтенант, - обратился Чугунов к Синцову.
Синцов не собирался расспрашивать, но раз сам хочет, пусть говорит.
- Слушаю вас.
- Васильков сам попросился сползать на ничейную землю, заявил, что там
человек. И я разрешил. Если б не разрешил, он подумал бы, что я не верю в
него. А раз так - он уже не солдат. А я, когда верил, знал, что за свою
веру своей головой отвечаю.
"Эх, голова, голова наша командирская! - подумал Синцов. - Сколько раз
под горячую руку обещали и снять ее и оторвать, а ничего, все еще держится
на плечах! И верить людям не разучиваемся, хотя, случалось, и подводили.
Но разве сравнишь это с тем, сколько раз они твою голову спасали и
стойкостью, и кровью, и прямой жертвой жизни? Даже и ставить нельзя рядом
одно с другим, если воюешь вместе с людьми, а не просто дрожишь за свою
голову. Вера в людей! Где ее мера и в чем ее заблуждение? А заблуждения
тоже бывают, и чаще всего не там, где ждал. И сам иногда неожиданно
делаешь больше, чем мог себе представить, а иногда сдаешь, держишься на
ниточке, на спокойном лице, а внутри страх и ужас..."
Так думал он, глядя на Чугунова и говоря в это время вслух то, что
считал должным сказать: командир роты правильно сделал, послав Василькова,
солдат - молодец, и надо представить его к "Отваге".
- Хорошо, что так кончилось, - сказал, обращаясь к Чугунову, Ильин. - Я
бы, например, не решился на твоем месте. Другого кого - да, а Василькова
на ничью землю не послал бы.
- Почему?
- Раз вчера со страха в тыл утек, завтра с того же страха мог и к
немцам утечь.
- Ну, а дальше что? - спросил Синцов. - К ним в котел, а потом?
- А страх не думает, - сказал Ильин. - Страх сразу делает, что дальше -
он не знает.
- Ты бы не решился, - сказал Чугунов, - а я решился. В этом и есть вся
разница между нами.
- Ох и обидчивый ты, Чугунов, - примирительно сказал Ильин. -
Подумаешь! Сказал ему "птица" - и сразу в бутылку полез, обиделся.
- А я не обиделся, я тебя на место поставил, - непримиримо сказал
Чугунов.
Ильин махнул рукой. По его лицу видно было, что он одновременно и
уважает и не выносит строптивого Чугунова, и еще неизвестно, какое из двух
чувств в нем сильнее.
"Да, тут нашла коса на камень", - подумал Синцов.
Он уже успел заметить, что все остальные офицеры в батальоне внутренне
приняли над собой старшинство младшего лейтенанта, а Чугунов - нет.
Чугунова, наверно, и самого могли бы выдвинуть в командиры батальона, а
может, и выдвинули бы, если бы он не "учудил" с этим своим судом.
Поглядев с Чугуновым по карте боевой участок роты и задав ему несколько
вопросов, Синцов ощутил в себе то радостное чувство высшей уверенности в
подчиненном, которое иногда дается в награду только тем из больших и
маленьких начальников, кто в душе способен на справедливую оценку и себя и
других; он почувствовал, что, окажись он сам завтра здесь командиром этой
роты, он все равно не сделает в бою больше, чем сделает Чугунов.
- Ну что ж, - сказал Синцов, когда Чугунов сложил карту. - Теперь
сходим посмотрим, где ваш первый солдат лежит.
- В окопах только дозорные, - сказал Чугунов. - Остальные спят.
- Ясно, - сказал Синцов. - Пошли.
- Товарищ старший лейтенант, вы хотели еще успеть к артиллеристам, -
сказал Ильин. Он не одобрял намерения нового комбата пройтись по окопам.
Да оно и понятно: сам все сто раз облазил, а сейчас, ночью, много не
увидишь.
Но Синцов все равно не переменил намерения, слишком хорошо знал, что
солдат смотрит на командира по-своему: раз уж явился, то всюду ли прошел и
пролез и не спешит ли уйти назад? В этом, конечно, не вся командирская
доблесть, но первый слух о командире начинается с этого.
К артиллеристам пришли только через полтора часа, глубокой ночью.
- Однако вы припозднились, - поздоровавшись с Синцовым и Ильиным,
сказал круглый майор-артиллерист, который у Туманяна приглашал Синцова
зайти к себе.
Сейчас, у себя в землянке, за столом, без шапки, он казался еще
круглее: круглые щеки, круглая, ежиком остриженная голова, круглые пальцы,
которыми он обнимал фарфоровую кружку с чаем. Кружка была домашняя, с
цветочками.
- Мы и то боялись, что вы уже спите, - сказал Синцов.
- Надо бы, а не могу. Завтра наш день. Только что ваш сосед - комбат -
ушел. Немного не застали. Я его тоже поддерживаю. Чаю хотите?
- Спасибо.
- А может, с мороза чего другого?
- Тогда лучше чаю, - сказал Синцов.
- Увязывать нам с вами особенно нечего. Вс
...Поділитися у соцмережах
