Жанр: Электронное издание
livdead
... зайти выпить по такому
случаю.
Гусаров ответил своим густым, как из бочки, голосом, что для такого
случая горилка еще есть, и, повернувшись к Тане и прихватив ее под локоть,
с неожиданной для его голоса и вида церемонностью добавил:
- И вас милости прошу в нашу честную компанию, если, конечно, других
личных планов нет.
- Какие же у меня планы? - сказала Таня, радуясь приглашению.
- А что у вас за горилка? Типа "тархун"? - спросил капитан из газеты.
- Подымай выше. Типа "сырец", - сказал Гусаров, - а для вас, - снова
обратился он к Тане, - есть бутылка портвейна "три семерки". Одну для жены
оставлю, а вторую истребляйте! Шутка ли дело, какой орден заработали -
боевое Красное Знамя! У нас в гражданскую всего три краснознаменца на
дивизию было.
- А ты расскажи, расскажи ей, - сказал Каширин, - как тебя тогда хотели
к ордену представить, а ты попросил, чтобы лучше в благодарность новую
кожанку и штаны кожаные выдали.
- Да, было такое дело, по дурости молодых лет, - сказал Гусаров. - Я
Каширину рассказал, а он смеется, думает, вру. А я не вру, так оно и было,
хотя сейчас и трудно поверить.
- Гусаров у нас сегодня тройной именинник, - сказал Каширин. -
Во-первых, как-никак орден, а не полушубок на этот раз выбрал; во-вторых,
до того боевой доклад сделал, что товарищ Сталин всех генералов побоку,
чтобы только Гусарова дослушать; а в-третьих, жена приезжает... Когда мне
с вещичками из номера удаляться?
- Вечером, - сказал Гусаров. - Придем, буду еще на вокзал звонить.
- Правда, жена приезжает? - спросила Таня, как всегда торопливо радуясь
чужому счастью.
- Должна приехать, - вздохнул Гусаров.
- А чего ты вздыхаешь? - сказал Каширин. - Грехов за тобой нет. Могу,
как сосед, справку с печатью выдать!
- Грех тот, - сказал Гусаров, - что едет, бедная, из Омска шестые
сутки, а не знает, что сегодня встретимся, а завтра простимся.
- Опять улетаете? - спросила Таня.
- А что мне делать, я ж не военный, как он, - кивнул Гусаров на
Каширина. - Ему, если б попросился, и на фронте место нашли, а я
райкомщик, мне дорога одна - обратно, к себе в район... Заходил на днях в
МК, к старому товарищу, и даже позавидовал: как немцев из-под Москвы
погнали, так сразу все райкомщики, кто жив и не на фронте, обратно на
своих местах. А наша Брянщина когда еще к нормальной жизни вернется!..
- Тем более что ты там у себя ни одного моста в живых не оставил, -
сказал Каширин.
- А что делать? - невесело отозвался Гусаров. - Фронт ближе подойдет -
все, что еще цело, дыбом поставим. Через это не перепрыгнешь!
- Ладно прибедняться, - сказал Каширин и обернулся к Тане: - Его там,
где мы были, знаешь как хвалили? Мастер рельсовой войны!
- Мастер-ломастер, - снова невесело усмехнулся Гусаров.
- А вы не могли попросить у товарища Сталина, чтобы вас самого к семье
отпустили? - спросила Таня. Слушая разговор Каширина и Гусарова, она все
время удивлялась: неужели ничего нельзя придумать, чтобы Гусаров и его
жена повидались подольше?
- Как-то не попросилось, - сказал Гусаров. - Когда в Москву вызвали,
надеялся, что сам к ней слетаю, а потом ждали приема со дня на день, куда
ж улетишь? А теперь обстановка требует - обратно в Брянский лес. Хорошо,
заранее догадался ее вызвать, а то б и доехать не успела. Маловато,
конечно, сутки, но ничего, у других и этого нет, - добавил он, но в глазах
его была тревога. Видимо, предчувствовал, что свидание будет нелегким.
Так, разговаривая, дошли до гостиницы и поднялись на третий этаж, в
угловой двухкомнатный номер, который занимали вместе Каширин и Гусаров.
Гусаров сразу взялся за телефон: звонить на вокзал, а Каширин и капитан
из газеты стали собирать на стол. Таня помогала им, мыла взятые с
умывальника стаканы.
- Можно из буфета посуду попросить, - сказал Гусаров, оторвавшись от
телефона. - Да и принесут, глядишь, еще чего-нибудь, у меня талоны есть.
Но Каширин махнул рукой.
- Побереги свои талоны для жены. Обойдемся наличностью.
Капитан из газеты отстегнул от пояса нож с красивой наборной ручкой, и
Таня стала резать им хлеб.
- Покойник Дегтярь подарил, - сказал про нож капитан из газеты, стоя у
Тани за спиной.
Она ничего не ответила.
- Не забыли его?
Таня обернулась и посмотрела капитану из газеты прямо в глаза:
- Нет, не забыла, товарищ Люсин.
Она знала, что вопрос задан со значением, не отвергала этого значения,
но говорить об этом не хотела.
- Хороший был мужик, верно? - не успокаивался капитан из газеты.
- Хороший был мужик, верно, товарищ Люсин, - как эхо, ответила Таня,
продолжая смотреть ему в глаза до тех пор, пока он не отвел их.
- А что ты с ним так официально? - обрывая их разговор, сказал Каширин.
- У него имя есть - Николай, можно и Коля.
- Слушаюсь, товарищ полковник.
- Чего "слушаюсь"?
- Буду звать товарища капитана Колей...
Она улыбнулась, насильно погасив в себе неприязнь к этому человеку,
заговорившему о том, о чем не надо было заговаривать. Не хотелось портить
праздник ни Каширину, ни себе.
Гусаров наконец оторвался от телефона и сказал, что если не врут, то
жена вроде бы приезжает не в одиннадцать, как думали раньше, а в семь,
поезд нагоняет опоздание. У него было радостное лицо. Да и не удивительно:
ему, бедняге, приходилось теперь считать каждый час.
Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с флягой и поллитровой бутылкой
портвейна.
- Под пробку, - удовлетворенно сказал Люсин, тряхнув флягу над ухом.
Потом, отбив сургуч вилкой, открыл портвейн.
Сырец перелили в графин и разбавили водой. Стаканов было всего два, и
Люсин налил первым Тане и Каширину. Таня придержала его руку, но он
все-таки налил ей почти полный стакан портвейна.
- А может, Гурского подождем, он прийти обещал. - Каширин поглядел на
часы.
Гурский был второй корреспондент, прилетавший тогда в бригаду с Люсиным
и вдвоем с ним писавший потом очерки. Таня обрадовалась, услышав, что он
тоже придет: там, в бригаде, он показался ей веселым человеком.
- Ничего, догонит, - сказал Гусаров.
Каширин встал, поднял стакан и долго молчал.
- Может быть, я тебя, дочка, и не увижу, - сказал он наконец, когда на
лицах у Гусарова и Люсина уже появилось томление. - А если увижу, то может
не оказаться случая выпить за тебя. Поэтому выпью сразу и за твой орден, и
за твое геройство, и за твои красивые глаза, и чтобы никогда ни один гад
их плакать не заставил!
И, не двинувшись, не потянувшись к ней, с какой-то странной строгостью
спросил:
- Можно тебя поцеловать?
А когда Таня сама шагнула к нему, обнял ее и коротко и крепко поцеловал
прямо в губы. И хотя Каширин был с головы до ног мужчиной, его неожиданный
порыв не смутил Таню.
Он просто прощался с ней. И может быть, навсегда, внезапно подумала
Таня, близко-близко увидев его глаза в ту секунду, когда он целовал ее.
Таня выпила за себя полстакана, а вторую половину подняла за жену
Гусарова и за их встречу. Потом, спохватившись и даже застеснявшись того,
что не сделали этого с самого начала, выпили за Сталина. Потом за
товарищей, оставшихся там, по ту сторону фронта, потом - это предложил
Гусаров - выпили за капитана из газеты и за то, чтоб он еще раз побывал у
партизан. И Каширин стал хвалить его с великодушием человека, которому не
жаль передать лишнего другому.
- За товарища Люсина, - сказал он, - который вместе со своим дружком
прилетел к нам в самый тяжелый момент. Другой бы не прилетел в такое
время.
Таня хорошо помнила это время, когда немецкая охранная дивизия
прочесывала леса вокруг Смоленска. Время и правда было неважное. Правдой
было и то, что этот капитан из газеты, Люсин, когда прилетел, сам
напросился и участвовал в нескольких операциях. Для себя и для других
Каширин считал все это само собой разумеющимся. Но капитан был человек из
Москвы, из газеты, он прилетел, хотя мог бы и не прилетать, и ходил в
операции, хотя мог бы в не ходить! В общем, по Каширину выходило, что и
капитан из газеты, и его товарищ были почти героями.
Среди этих подогретых спиртом похвал и связанных с ними воспоминаний,
встреченный радостными возгласами, вошел Гурский, тот второй
корреспондент, который был у них в бригаде вместе с Люсиным. Тогда в
бригаду, Таня хорошо помнила это, он прилетал в гимнастерке без знаков
различия, в безрукавке, ватнике и пилотке. А сейчас вошел в номер в
штатском пальто, в шляпе и, сбросив пальто на кресло, оказался в костюме и
накрахмаленной белой рубашке с галстуком. И только надетая поверх костюма
меховая безрукавка напоминала о его прежнем виде, в каком он прилетал в
бригаду. Он удобно развалился в кресле и сразу же принялся шутить,
чуть-чуть заикаясь, так, словно внутри него от времени до времени что-то
вдруг заедало.
- Я вижу, вы тут, воспользовавшись моим отсутствием, п-производите в
герои Люсина... Н-не делайте этого, потому что вся наша редакция уже и так
стонет от п-проявленного им героизма, и, между прочим, совершенно
напрасно. Я вам открою секрет того, как мы попали к вам. Редактор вызвал
нас и спросил: хотим ли мы лететь в т-тыл? Мы не возражали, разумеется. А
когда выяснилось, что редактор, говоря "т-тыл", имеет в виду
н-направление, совершенно п-противоположное тому, которое имели в виду мы,
то отступать было уже п-поздно. И мы с Люсиным, как м-мужественные люди,
сказали единственное, что нам оставалось сказать: есть...
- Не ломай дурочку, - сказал Люсин.
- Скажите лучше, когда прилетите к нам еще раз? - спросил Каширин.
- Откровенно говоря, думаю, что никогда, - сказал Гурский. -
Хорошенького п-понемножку. Прошу обратить внимание на мою п-полную
откровенность. От Люсина вы ее не дождетесь. А вы п-полетите туда,
обратно? - обратился он к Тане.
- Нет, - сказала она.
- И очень п-правильно сделаете.
- И не жалко вам будет отпустить туда одного Каширина? - спросил Люсин
у Тани.
- Не обращайте внимания на его вопросы, - сказал Гурский, кивнув на
Люсина. - Он молодой и красивый и п-поэтому считает, что может задавать
женщинам любые глуп-пейшие вопросы. Он еще не догадывается, что женщины
ценят в ч-человеке ум гораздо чаще, чем это п-принято считать. А теперь
п-позвольте задать вам с-сравнительно более умный вопрос. Как вы себя
чувствуете?
- Почти хорошо, - сказала Таня.
- К-каширин говорил мне, что у вас отпуск п-после больницы. А вы мне
говорили, когда я был там у вас, п-помните, что у вас есть п-папа и мама,
т-только вы не знаете где. В-вы узнали, где они?
- Я послала телеграмму и жду ответа.
- Вот это умно. Я бы лично д-дорого дал, чтобы съездить к своим п-папе
и м-маме.
- А ты попросись у редактора, - сказал Люсин.
- П-просятся дети в уборную, - сказал Гурский, - и собачки во д-двор. А
мужчины во время войны п-просятся на фронт. А в остальных случаях ждут,
пока им п-предложат что-нибудь другое, а если им не предлагают, они и не
п-просятся. И это, между п-прочим, вп-полне серьезно.
- Это правильно, - сказал вдруг Гусаров, должно быть подумав о своем.
- А почему? - не согласился Каширин. - Все же вы как-никак слетали к
нам, в партизанский край, могли после этого и сказать редактору...
- С-слушай, Каширин, - сказал Гурский, - т-ты слишком добрая д-душа. Ты
можешь нас исп-портить, боюсь даже, что ты начинаешь нас п-портить. Между
прочим, я бы хотел знать, какие п-подвиги ты уже пприписал нам с Люсиным
по широте твоей души. Лично я твердо п-помню все, чего я не совершал. Но
боюсь, что Люсина может п-подвести п-память.
Люсин, слушая все это, то смеялся, то отшучивался и, подсев к Тане,
настойчиво заботился о том, чтобы она пила свой портвейн.
Он и правда был очень красивый - светло-русый, с синими глазами, но
красота его, под стать фамилии, была какая-то девичья, вкрадчивая.
- Послушай, Люсин, - сказал Гурский, - я хочу предложить один т-тост,
но п-перестань ей подливать. Во-первых, она недавно вышла из госпиталя и,
по-моему, уже побледнела. А во-вторых, п-по-моему, ты не в ее вкусе.
- Нет, почему же... - Тане Люсин действительно не нравился, но она не
любила, когда ее опекали.
- В таком случае п-простите.
Таня почувствовала, как Люсин тесно придвинулся к ней плечом, но,
заметив испытующий взгляд Гурского, не стала отодвигаться.
- А выпить я хочу вот за что, - сказал Гурский. - Я тебя полюбил,
Каширин, за то, что ты храбрей меня. Я бы еще п-подумал, прежде чем снова
лететь туда, к вам, а ты допьешь с нами водку и н-ночью п-полетишь. Я пью
за то, чтобы ты, п-при всей твоей храбрости и даже н-несмотря на нее,
оставался жив до самого п-последнего часа войны. Постарайся, п-пожалуйста,
очень тебя п-прошу. И за вас тоже, товарищ Гусаров...
- Ладно, постараемся, - сказал Каширин, чокаясь с Гурским. - Только
зачем панихиду завел? Даже не похоже на тебя.
- Во-п-первых, если уж уп-потреблять церковные термины, то это не
п-панихида, а молебен. А во-вторых, - Гурский вдруг повернулся к Люсину, -
представляешь себе, м-меня редактор в-вызвал - Петя Пустовалов п-погиб.
Пришла телеграмма с Донского фронта... П-пошел с десантом на танке - и
убит. Редактор ск-казал, чтобы мы с т-тобой были г-готовы к в-вылету на
Донской. Вместо н-него. Понимаешь, уже третий час никак не могу
п-привыкнуть к тому, что его нет... - Лицо Гурского стало печальным,
толстый нос покраснел, а из-под очков выкатилась слеза, которую он
небрежно смахнул со щеки пальцем.
Все несколько секунд молчали.
- Да, неожиданная смерть... - сказал Люсин. - Всего месяц на фронте - и
уже погиб, а мы с тобой с первого дня трубим, и ничего...
- А ты п-перестань козырять тем, что ты с первого дня. Это п-пошло!
- Почему пошло?
- А п-потому, что уже погибли, п-по крайней мере, миллионы людей,
которые начали воевать не с первого дня. Ты так говоришь, что мы с тобой
воюем с п-первого дня, как будто мы от этого стали людьми п-первого сорта.
Это представление о войне д-достойно гимназистов. Пустовалов полетел на
фронт, когда ему п-приказали - не раньше и не позже, и это в п-порядке
вещей...
Он сердился, но Тане показалось, что он сердится не на Люсина - Люсин
просто попался ему под руку. Он сердился не на Люсина, а на смерть,
унесшую какого-то человека, дорогого для него и безразличного для Люсина.
- Редактор сказал, - после молчания проговорил Гурский, - в телеграмме
написано, что Пустовалов хорошо вел себя п-перед смертью. Не п-перевариваю
этого слова - "вел". "Хорошо вел", "плохо вел" - можно п-подумать, что мы
в детском саду. И п-потом он еще сказал мне с оттенком гордости, что
теперь, считая Пустовалова, у нас в редакции уже д-десять погибших. Так
сказал, как будто ему не хватало П-пустовалова для ровного счета...
- Ну и что вы ему ответили? - спросил Гусаров.
- Ничего. Это не такая простая п-проблема. То, что в редакции уже
п-порядочные потери, - значит, что наши корреспонденты действительно
торчат на п-передовой. И это п-правильно. И в этом смысле я п-понимаю
редактора, тем более что он сам, когда едет на фронт, всегда лезет на
п-передовую. Но когда говорят о мертвом, что он хорошо себя вел, мне это
п-почему-то п-противно!
- Десять человек!.. - покачал головой Каширин. - А сколько из них
писателей?
- П-половина.
Каширин снова покачал головой.
- Не качай головой, Каширин, - сказал Гурский, - т-ты любишь писателей,
но ни черта не п-понимаешь в литературе. Я знаю, какие ты давал
приказания, когда мы с Люсиным ходили там, у тебя, на операцию, - б-беречь
и п-прикрывать собой...
- Да. Ну и что же...
- Это неп-правильно. Человек не вправе соглашаться на то, чтобы его
прикрывали грудью! А т-тем более п-писатель. О войне может написать только
тот, кого, п-по крайней мере, несколько раз могло убить, и никогда не
напишет ч-человек, которого все только и делают, что п-прикрывают грудью.
Самое большее, что он сможет написать, - это автобиографию п-под
заголовком "Как меня сп-пасали". Вы согласны со мной? - обратился он к
Тане.
- Давай выпьем в память этого твоего друга, - сказал Каширин. - Я вижу,
ты хоть и придуриваешься, а переживаешь.
- А я не п-придуриваюсь, - сказал Гурский, - я просто п-помню, что я
заика, п-пафос не моя стихия. Между п-прочим, я не настаиваю, чтобы вы
пили до дна, - сказал он Тане, увидев, как Люсин налил ей в стакан остатки
портвейна. - Мертвых это, к сожалению, не воскрешает...
Но Таня не послушалась его совета и выпила вместе со всеми до дна.
Почему-то ей так захотелось, наверное потому, что она мысленно выпила
сейчас не только за этого неизвестного ей человека, но и за многих других,
тех, кого она знала и кого больше не было на свете. И за Дегтяря тоже...
Он обидел ее перед смертью, но все равно она вспомнила о нем сейчас. Он
любил повторять, что смерть все спишет, и был, пожалуй, прав.
- Не п-пора ли д-договориться о дальнейшем? - сказал Гурский, когда все
выпили.
- Сейчас еще достану, - кивнув на пустой графин, сказал Каширин.
- Это т-так, - сказал Гурский, - но я имею в виду более отдаленные
планы, вплоть до т-твоего отлета.
Он скользнул по Тане взглядом, и она почувствовала: ее присутствие
помешало ему сказать то, что он собирался.
- Иван Иванович, - сказала она Каширину, - я полежу у вас немного в той
комнате. Голова кружится с отвычки... - Сказала и встала: раз у них свои
планы насчет дальнейшего, пусть говорят об этом без нее, зачем мешать...
- Ну что ж, полежи, - сказал Каширин.
Остальные промолчали: это всех устраивало.
Она пошла в соседнюю комнату, прикрыв за собой расхлябанную,
заскрипевшую дверь. Там стояли две кровати. На одной из них все было
дыбом, а из-под подушки торчал знакомый растрепанный томик Лермонтова,
вечный спутник Каширина, на все случаи жизни. Другая, гусаровская кровать
была аккуратно застелена. Таня присела на краешек и почувствовала, что
голова у нее и правда немножко кружится. Не надо было пить эти последние
полстакана... Прислушиваясь к сдержанным голосам за дверью, она крикнула
через дверь Каширину:
- Иван Иванович, если не трудно, дайте мне папироску!
Она решила вызвать сюда Каширина и сказать ему, чтобы он не стеснялся,
не думал о ней. Ему ночью улетать, и, если им с кем-то там надо
встретиться, пусть бросают ее и идут. Она понимает, не маленькая... Когда
они пойдут, она тоже пойдет по своим делам, у нее есть свои дела... А
вечером ей надо быть дома: зайдет этот Артемьев, брат Маши...
Так она собиралась сказать Каширину, хотя до самого вечера никаких
своих дел у нее не было, и ей, наоборот, стало очень тоскливо, когда она
вдруг по взгляду Гурского поняла, что начинает мешать им. Ей казалось, что
она будет еще долго сидеть и слушать этот новый и интересный для нее
разговор, и даже Люсин, теснивший ее плечом и жарко дышавший в ухо, не
портил ей настроения, но теперь это настроение все равно уже было
испорчено. Оставалось не быть глупой и не мешать им, а особенно Каширину в
его последний вечер в Москве. Кто его знает, что будет потом.
Она ждала, что войдет Каширин, но вошел не Каширин, а Люсин. Вошел с
каплями пота на лбу, с покрасневшим, уже не девичьим лицом.
"Хорошо, что дверь не закрыл", - мельком подумала она, не потому, что
испугалась его прихода, а потому, что не хотела, чтобы настроение было
вконец испорчено.
- Не думал, что вы ко всему еще и курите, - сказал Люсин, протягивая ей
надорванную пачку "Беломора" и садясь на кровать напротив нее.
- К чему "ко всему"? - спросила Таня, беря папиросу.
- Ну, пьете хорошо и вообще...
- Что "вообще"?
- Нет, ничего... - Он хотел сказать, но не решился. - Пьете хорошо,
приятно смотреть.
- А медики вообще хорошо пьют, - сказала она. - Вы что, меня напоить
хотели?
- Да.
- Зачем?
Он молчал и смотрел на нее с пьяным любопытством: не знал после ее
вопроса, как говорить с ней дальше.
- Очень хотелось, чтоб как следует выпили, - помолчав, сказал он.
- Напрасно. Я и когда пью, все равно делаю, что сама хочу, а не что
другие хотят.
Он неуверенно посмотрел на нее все с тем же любопытством, и она
взглядом ответила: "Да, про это самое и говорю, про что думаешь. Но
думаешь ты про это напрасно и поэтому уходи..."
- Ну чего ты там? - послышался из другой комнаты голос Каширина. -
Возьми у Гусарова под кроватью в ящике - бутылка "тархуна" стоит.
Люсин оглянулся на голос, потом посмотрел на Таню и, продолжая смотреть
на нее, стал шарить рукой под кроватью, на которой сидел.
- По-моему, это здесь, - сказала Таня, показывая пальцем под кровать,
на которой сидела сама, и не двигаясь с места. Он опустился на корточки и,
шаря одной рукой под кроватью, другой, словно потеряв равновесие, схватил
ее за колено и, сжимая его, снизу вверх испытующе посмотрел ей в глаза.
Она не тронулась с места, только посмотрела вниз и, немножко придвинув
другую ногу, каблуком наступила на пальцы шарившей по полу руки. Наступила
и вся напряглась от сознательного желания сделать ему как можно больнее.
Он охнул, выдернул руку из-под сапога и, отпустив Танино колено, зажал два
отдавленных пальца в другой руке. Не обращая на него внимания, Таня
нагнулась, сама пошарила под кроватью и протянула ему бутылку.
- Нате... А пальцы под краном подержите...
- А ну вас к богу в рай, - отмахнулся Люсин и, взяв бутылку, крепко
сжал ее отдавленными пальцами. - Раз бутылку держат, обойдется.
- Ну что, несешь? - крикнул из другой комнаты Каширин. - Или не
найдешь? Помочь?
- Несу. - Люсин вышел, сердито хлопнув дверью.
Оставшись одна, Таня с сомнением посмотрела на кровать Гусарова; к
Гусарову сегодня приезжает жена, и прилечь на его кровать почему-то
казалось неудобным.
Пересев на кровать Каширина, она подоткнула за спину подушки и
прилегла, свесив на пол ноги.
Правду ли она сказала этому Люсину, что всегда делала так, как хотела
сама, а не так, как хотели с ней делать другие? Да, правду. А Дегтярь? Да,
с Дегтярем это тоже была правда, ей почти целый месяц казалось, что она
его любит. А потом все как отрезало. И когда Дегтярь умер, ей было даже
странно, что у нее не осталось к нему ни крупицы женского чувства, просто
было очень жаль его, как всякого другого погибшего товарища, и больше
ничего. Очевидно, природа позаботилась о ее самозащите, не наделив
способностью прощать свои женские обиды.
Теперь, когда она прилегла, голова стала кружиться меньше. Она взяла с
тумбочки папиросу и закурила. "Неужели и сегодня не получу ответа на
телеграмму? Если бы только мама увидела, что я курю... Надо непременно
бросить, а то расстроится, если узнает", - подумала Таня и вдруг явственно
услышала голоса из другой комнаты.
Когда Люсин хлопнул дверью, дверь отскочила от притолоки и теперь
понемногу открылась до половины. В той комнате говорили о Тане. Она
сначала хотела закрыть голову подушкой и не слушать, даже потянула к себе
подушку, но в эту секунду Каширин громко сказал: "Как хотите, не согласен
в такой день оставлять ее одну", и она выпустила из рук подушку и стала
слушать.
- Тогда п-придется отменить все м-мероприятие целиком, - сказал
Гурский.
- Ну и отменим, - сказал Каширин.
- П-пожалуйста, - сказал Гурский. - В конце концов это т-ты улетаешь, у
т-тебя последний вечер. Я-то п-пока еще остаюсь...
- Ну и пускай, а что ж ее одну бросать, - сказал Каширин.
И Таня благодарно улыбнулась его словам и села на кровати, намереваясь
сейчас же пойти и сказать Каширину, что у нее самой есть важное дело и ей
нужно срочно уходить, но голос Гурского остановил ее.
- Послушай, Каширин, - сказал он, - ты, конечно, в п-принципе п-прав,
но есть и другая сторона вопроса: ты улетаешь, там это знают, и т-твоя
Полина тебя просто-напросто хочет в последний раз повидать. Она, конечно,
не жена д-декабриста, но все-таки неп-плохой ттоварищ и за это время, что
ты в Москве, не сделала тебе н-ничего, кроме хорошего. Надо и ее
п-пожалеть...
"Действительно, Каширин - душа-человек, - подумала Таня, вставая. -
Готов из-за меня испортить себе последний вечер в Москве... Но я, конечно,
не позволю этого - пусть идут, куда им надо..."
- Стойте, - сказал Люсин, когда она, оправив кровать, уже подошла к
двери. И Таня, услышав его голос, остановилась с тяжелым предчувствием,
словно он сказал это не им, а ей. - Стойте, давай возьмем с собой туда
твою докторшу!
- А зачем она тебе там? - сказал Каширин. - Сидеть и смотреть?..
- Почему смотреть? - сказал Люсин. - Я беру ее на себя.
- Ты уже п-пробовал взять ее на себя, - сказал Гурский. - До сих пор на
п-пальцы дуешь!
- Ничего, - сказал Люсин, - как раз такие и бывают с неожиданностями...
Выпьет еще немного - и сама себя не узнает. Мне Дегтярь, если хочешь
знать, сам о ней рассказывал...
"Оказывается, он и ему рассказывал", - подумала Таня с тоской и злостью
- не на Дегтяря, а на себя.
- Было у нее с ним или нет? Или он врал мне? - спросил Люсин.
- Было, - сказал Каширин. - Я даже вызывал его, чтоб не звонил по всей
бригаде.
- Ну так в чем же дело, - сказал Люсин, - беру ее на себя, и пойдем все
вместе.
- Лично я п-против, - сказал Гурский.
- Почему? - спросил Люсин. - Ведь было же у нее с Дегтярем, Каширин сам
подтвердил...
- С Дегтярем было, а с тобой не будет, - сказал Гурский. - Весь вечер
п-пойдет прахом... И потом, есть в этом что-то п-противное.
- Чья бы корова мычала... - сказал Люсин.
- И даже п-подлое... - перебил его
...Поділитися у соцмережах
