Жанр: Электронное издание
livdead
...аперекор стихиям, и никто никакими доводами уже не заставит передумать! А
вся тяжесть положения в том, что оно, это его последнее слово, все равно
всегда правильно, даже когда оно неправильно. И останется правильным. И
виноватые в неудачах найдутся. Должны же они каждый раз находиться, если
он всегда прав.
А в то же время в его непререкаемом авторитете, даже просто в самом его
имени, неимоверная сила. Как-то уж так с годами вышло, что все, во что
верим: в партию, в армию, в самих себя, - все, как жилы в трос, заплетено
в это имя. И на этом тросе тянем всю тяжесть войны. Всем выбивающимся из
сил народом тянем, а имя на всех одно: Сталин. Ладно, пусть так! Но хотя
бы при этом думать о нем, как другие, зная только одно - что великий, и не
зная всего прочего, того, что лучше б не знать. А иногда ведь не можешь
отделаться от чувства, что знаешь еще не все, далеко не все...
А что делать? Нечего и спрашивать. Надо делать свое дело, раз ты
коммунист и солдат! Надо на своем месте долбить и долбить свою правду и
честно докладывать чужую. И ее тоже долбить, каждый раз до пределов
возможного.
А что больше придумаешь? Тебя и на это-то не всегда хватает! Да и не
так-то оно безопасно, по правде сказать. Не такой уж ты трус, в морду-то
себе зря плевать тоже незачем!
Иван Алексеевич долго и тяжело молчал, так глубоко отдавшись чему-то
своему и очень далекому от Серпилина, что тот почувствовал это и, не желая
мешать ему, тоже молчал.
Иван Алексеевич жил среди величин другого масштаба, чем те, среди
которых жил командир дивизии Серпилин, и Серпилину очень хотелось
воспользоваться редкой возможностью и спросить Ивана Алексеевича о
предстоящем размахе операций, о том, как он оценивает силы немцев и какие,
по его мнению, перспективы зимней кампании в масштабе всех фронтов. Но как
бы ни хотелось спросить об этом, Серпилин слишком хорошо знал черту,
которой не имеет права перейти даже самая беспредельная дружба, - черту,
за которой на войне не спрашивают и не отвечают. И он перешел эту черту
только мысленно... И вместо всего, о чем хотелось спросить, спросил
только:
- Часто докладывать ходишь?
- Сейчас да. Те, что повыше меня, все разъехались. Представителями
Ставки. Чутье у него страшное, - помолчав, добавил Иван Алексеевич. -
Иногда понимаешь, что все равно безнадежно говорить ему свое мнение,
стоишь и молчишь. А он смотрит на тебя и чувствует твое отрицательное
отношение к тому, что он предложил.
- Может быть, поедет под Сталинград, все же, наверное, ему интересно, -
сказал Серпилин. - Тем более знакомые места.
- Навряд ли, - пожал плечами Иван Алексеевич, но почему навряд ли,
объяснять не стал. - Ладно, давай выпьем с тобой за то, чтобы вы поскорее
там у себя на фрицах крест поставили! Конечно, кухня у нас здесь, в
Ставке, такая, что за все переживаешь. Кажется, то здесь, то там
что-нибудь не так делается. Но если на карту взглянуть - с ноября здорово
махнули! Начинаем в собственных глазах оправдываться. Трезвость, конечно,
сохранять надо. Нельзя еще выдавать все желаемое за действительное, хотя
иногда за язык и тянут... Но в общем-то жить много веселей стало: гнем и
ломаем их, сволочей!
Он чокнулся с Серпилиным, отхлебнул большой глоток и, зажав в кулак
булку с колбасой, стал есть с веселой жадностью человека, отвлекшегося от
тяжелых мыслей и вдруг вспомнившего, что он зверски голоден.
- А это ничего, что ты с утра пьешь? - спросил Серпилин. - Пойдешь на
доклад - заметят.
Иван Алексеевич почему-то усмехнулся и сказал:
- Ничего. За это он не спрашивает. А потом, я же не завтракаю, а
ужинаю. И расписание это не я установил.
В наступившем молчании послышался слабый звонок.
- Наверное, адъютант, - сказал Иван Алексеевич и посмотрел на часы. -
Что-то рано.
- Нет, это будильник, - сказал Серпилин. - Я тут сыну соседки наказал
меня разбудить, если засну. Сейчас придет будить.
- Привалова сын? - спросил Иван Алексеевич.
- Да. Помнишь по академии?
- По академии - нет, не помню. На днях обстоятельства гибели пришлось
докладывать.
- Тяжело смотреть на парня, - сказал Серпилин. - Когда не плачут, на
меня это сильнее действует.
Дверь приоткрылась, и в ней показалась всклокоченная голова мальчика.
- Товарищ генерал, вставайте, - сказал он, спросонок не разобрав, что
Серпилин не спит, а сидит за столом, и не один, а с кем-то еще. Потом
понял, поздоровался и спросил: - Чаю вам согреть?
- Спасибо, не надо, - сказал Серпилин.
- Заходи, позавтракаешь с нами, - сказал Иван Алексеевич.
- Спасибо, я еще не умывался, - сказал мальчик и закрыл дверь.
- Только водки ему не давай, - сказал Серпилин.
- А я и не собираюсь, - сказал Иван Алексеевич и положил на край стола
булку с колбасой и огурец. - А твой где?
- Был, ушел.
- Провожать тебя не явится?
- Нет.
- Скажи, как будет дальше с сыном? - спросил Иван Алексеевич, знавший,
что Серпилин будет недоволен вопросом, и все-таки считавший необходимым
спросить об этом.
- Сказал, чтобы подал рапорт и ехал на фронт. Нечего ему тут в
порученцах у Панкратьева тереться, - сказал Серпилин и замолчал, не желая
продолжать разговор.
- Это понятно, - сказал Иван Алексеевич. - А вообще как думаешь с ним
дальше?
И когда Серпилин так ничего и не ответил, стал рассказывать ему про
сына: с какой энергией и отчаянием тот пробивался в Генштаб и как через
все преграды все же пробился, чтобы вызвать отца и хоть что-то сделать для
матери.
Серпилин понимал, что Иван Алексеевич пробует смягчить его. Понимал, но
отвечать не хотел, считая, что это в его жизни такой вопрос, который
теперь, после смерти жены, не касается и не будет касаться никого другого,
кроме него самого.
- Так как же все-таки будет с сыном? - в третий раз спросил Иван
Алексеевич.
Он бывал в таких случаях настойчив. Сказывалась привычка к власти.
- Слушай, Иван, - сказал Серпилин наполовину сердито, наполовину
умоляюще, - не мотай мне душу. Не могу тебе ответить, сам еще не знаю.
Теперь уже не от меня, а от пего зависит.
Мальчик вошел уже одетый, в валенках и полупальто, держа в руках шапку.
- Что ж ты оделся? - спросил Иван Алексеевич. - Я ж сказал:
позавтракаешь с нами.
- Мне в школу, - сказал мальчик.
- Тогда возьми в карман, - сказал Иван Алексеевич. - Поешь по дороге.
И, взяв булку и огурец, протянул мальчику.
- Возьми, возьми, - сказал Серпилин, ужо понимая, что мальчик
послушается только его. - И харчи, что на кухне остались, пусти в оборот.
- Протянув на прощание руку, взглядом остановил мальчика от вопроса:
помнит ли он, Серпилин, о своем обещании? Сказал глазами: "Помню, и
переспрашивать меня лишнее".
- Вот так, - когда мальчик вышел, сказал Серпилин, заканчивая этим "вот
так" разговор о собственном сыне.
Иван Алексеевич вылил на донышки стаканов остатки водки.
- Последнюю в память твоей Вали.
У него на глазах внезапно выступили слезы. Он вытер их и выпил не
чокаясь.
- Может, тебе что-нибудь нужно будет? За могилой приглядеть? Скажи, я
адъютанту поручу, он все по-хорошему сделает.
Иван Алексеевич посмотрел на часы и встал.
- Он тебя на аэродром проводит. Сейчас явится. А меня извини, не поеду:
надо поспать. Служба обязывает с утра свежими мозгами думать. Не
обижаешься?
Серпилин только пожал плечами.
- Что, собираться будешь? - спросил Иван Алексеевич.
- А что мне собирать?
Они спустились вниз ощупью по темной лестнице.
На улице было еще совсем темно. У подъезда стояла большая машина
непривычного вида.
- Трофей. "Опель-адмирал", - сказал Иван Алексеевич. - Взяли несколько
штук на Дону, вот езжу вторую неделю. Как оцениваешь? - спросил он
стоявшего возле машины шофера.
- Хороша, товарищ генерал. Только прогревать чаще, чем ЗИС, приходится.
Адъютанта не было. Серпилин вопросительно посмотрел на Ивана
Алексеевича.
- Вон он едет, - кивнул Иван Алексеевич на подъезжавшую "эмку". - Я на
своей спать поеду, а ты с ним на дежурной.
"Эмка" подъехала, адъютант выскочил из нее и доложил, что все в
порядке, самолет уйдет в восемь пятнадцать.
- Ладно, - сказал Иван Алексеевич. - Это возьми туда, к себе. - Он
протянул адъютанту чемоданчик. - Для генерал-майора на дорогу приготовил?
- Так точно.
Иван Алексеевич так же коротко и крепко, как при встрече, молча обнял
Серпилина, оторвался от него, сел в машину и первым уехал.
"Что, совсем один хочешь остаться?" - вспомнились Серпилину последние
слова сына, когда "дуглас", поднявшись с Центрального аэродрома, делал
прощальный разворот над утренней Москвой.
"Дуглас" был полон пассажиров и грузов. С обеих сторон на откидных
железных скамейках впритирку сидели люди, а на полу лежали мешки с почтой,
несколько раций, обернутые мешковиной винты к истребителям.
Половина желавших улететь на Донской фронт с этим рейсом осталась ждать
следующего. Кроме Серпилина, в самолете летели еще два генерала, несколько
полковников, судя по их петлицам и разговорам, из Главного артиллерийского
управления, несколько человек из штаба гвардейских минометных частей,
офицеры войск связи, летчики, два фотокорреспондента с "лейками" и
кинооператор с тяжелым, оттягивавшим шею киноаппаратом. Состав пассажиров
говорил о предстоявших под Сталинградом событиях, и Серпилин, хотя они
летели еще только над подмосковными дачами и платформами, под влиянием
атмосферы, царившей в самолете, почувствовал себя уже не здесь, а там, на
фронте.
Нет, он не только не хотел, но и не мог остаться совсем один. А если бы
захотел, ему бы не позволила этого война. Через несколько часов ему
предстояло принимать штаб армии, знакомиться с незнакомыми людьми и
устанавливать новые отношения с теми, кого он уже знал. Предстояло с
кем-то взаимно притираться, с кем-то временно мириться, кого-то
переставлять, заново разбираться в чьих-то сильных и слабых сторонах,
раньше видных только издалека.
Если бы он летел обратно к себе в дивизию, это было бы в каком-то
смысле легче для него, а в каком-то тяжелее. В дивизии были близкие ему
люди, которых он, по фронтовым понятиям, уже давно знал. Их отношение к
его горю, конечно, грело бы душу, но в то же время и бередило бы открытую
рану гораздо сильней, чем то более формальное сочувствие, с которым ему
предстояло столкнуться в штабе армии со стороны новых сослуживцев, не
имевших причин входить в подробности его горя. В конце концов, возможно,
это и к лучшему.
Мысль об операции, которую ему впервые предстояло проводить в роли
начальника штаба армии, беспокоила его уже сейчас, в самолете, не оставляя
времени для других мыслей. По правде говоря, для человека в его состоянии
трудно было придумать сейчас что-нибудь лучше предстоявшего ему нового
дела. В глубине души он начинал сознавать это и был благодарен судьбе,
которая облегчила его горе тем единственным, чем это горе можно было
облегчить.
- Товарищ генерал, - обратился к Серпилину сидевший напротив пего на
скамейке пожилой востроносый маленький генерал-майор, - мне там, на
аэродроме, сопровождавший вас подполковник сказал: вы к Батюку летите.
- Да.
- Тогда позвольте представиться: генерал-майор Кузьмин, Иван
Васильевич, лечу туда же, к вам, принимать Сто одиннадцатую.
- Серпилин, Федор Федорович, - сказал Серпилин, пожимая руку маленькому
генералу и с удивлением думая о том, как тесен мир. 111-я дивизия была
его, то есть теперь уже бывшая его дивизия, и этот летевший в одном с ним
самолете генерал летел принимать бывшую его дивизию, а полковнику Пикину,
стало быть, снова выходила судьба оставаться в прежнем положении.
- Ну что ж, будем знакомы, - сказал Серпилин, с интересом глядя на
маленького генерала.
9
Проводив генерал-майора Серпилина и, как было приказано, дождавшись,
пока самолет не поднялся в воздух, подполковник Артемьев возвращался с
аэродрома.
Самолет ушел с опозданием, но ехать спать все равно еще нельзя было:
требовалось до этого побывать в Бронетанковом управлении и лично забрать
там один документ.
Машина свернула с улицы Горького и пошла по кольцу "Б".
"Все-таки понемногу наполняется", - подумал Артемьев про Москву и
вспомнил неожиданный вопрос Серпилина, когда они дожидались посадки в
самолет:
- Семью в Москву не вызываете?
- Не вызываю, товарищ генерал, - ответил он, не став объяснять, что
живет на свете один как перст и вызывать ему некого.
Там, на аэродроме, глядя вслед пошедшему на Сталинград самолету,
Артемьев с досадой подумал о своей временной, адъютантской судьбе. Хорошо,
конечно, что попал в офицеры для поручений к начальству, у которого не
просто "позвони", "подай", "принеси", а можно при желании набраться и ума
на будущее. Но сегодня поглядел в хвост самолету, и потянуло на фронт.
Когда после госпиталя, еще с палочкой, попал в Генштаб, считал это
удачей. Но последнее время стал тревожиться: а что, если начальство
привыкнет и не захочет отпустить на фронт? Хотя, когда брало, обещало.
Генерал-лейтенант последнюю неделю какой-то странный, смурной. А почему -
неизвестно, и спрашивать не положено.
В Бронетанковом управлении, несмотря на ранний час, жизнь била ключом.
По всему чувствовалось, что танкисты за последние месяцы подняли головы, и
не удивительно: танковые и механизированные корпуса с начала ноябрьского
наступления давали немцам жизни!
Забрав документ и спускаясь по лестнице, Артемьев посторонился, чтобы
пропустить сбегавшего вниз генерал-майора с черными танкистскими
петлицами. И, только уже пропустив, сзади увидев наголо бритую голову,
понял, что этот генерал-майор - старый друг, халхинголец Костя Климович. В
начале войны о нем говорили как о погибшем, но недавно он вдруг ожил и
прошел по сводке, захватив в районе Тацинской сто самолетов.
- Костя! - окликнул Артемьев уже добежавшего до самого низа лестницы
генерала. Окликнул, рассчитывая, что, если ошибся, генерал не отзовется.
Но генерал обернулся и стремительно пошел вверх навстречу Артемьеву.
Они обнялись на середине лестницы.
- А я как раз был сейчас у танкистов и вспомнил тебя и Халхин-Гол, -
сказал Артемьев.
- Нашел что вспоминать! - усмехнулся Климович. И была в этой жесткой
усмешке целая вечность, отделявшая теперь их обоих от Халхин-Гола.
Они пошли вниз по лестнице.
- Что хромаешь? - спросил Климович.
- Был ранен.
- А теперь что делаешь?
- После ранения временно в Генштабе. Но скоро думаю обратно на фронт. А
ты как здесь? Только недавно в сводке читал, что твоя бригада к Тацинской
вышла.
- К Тацинской вышла, а через неделю вся вышла... - сказал Климович. -
Четыре машины осталось. Послали на переформирование.
- Наверно, обидно было в разгар таких боев...
- Это только в стихах так пишут. Или у вас в Генеральном штабе в самом
деле так думают?
- Что думают?
- А что командир бригады, когда у него из сорока машин четыре осталось,
обижается, если его на переформирование отправляют? Не знаю, может, и есть
такие дураки, я в них не записывался. Вот если бы у меня от бригады одно
название, без танков, осталось, а мой личный состав все равно без ума в
огонь как пехоту совали, вот тогда бы я обижался, что начальники боятся
истинные потери в технике кому надо доложить. Бывает и так.
- Будем считать, что отбрил, - улыбнулся Артемьев.
- Да, представь себе, рад, - по-прежнему серьезно и страстно сказал
Климович. - Рад, что своевременно вывели бригаду из боев; рад, что трезвое
решение приняли и что обстановка это позволила; рад, потому что, по правде
говоря, глупости еще творим. Бываешь свидетелем, как люди в общий котел
победы свои глупости суют, рассчитывают, что там все перекипит и не будет
видно, кто что положил.
- Я вижу, ты в сердитом настроении, а там у вас, наверху, - в более
радужном.
- И я не в сердитом, а просто сплю и вижу, как бы поскорей научиться
немцев не до полусмерти, а до смерти бить. А сердиться - что ж? Если б я
солдатом был, тогда много на кого есть сердиться - и на взводного, и на
ротного, на всех, до самого господа бога! А когда теперь я генерал, мне
уже мало на кого остается сердиться, кроме себя. Ты когда воевать начал?
- В декабре сорок первого, под Москвой, деревня Зеленино, вступил в
бой, командуя полком.
- Значит, прямо с наступления, с праздничка начал...
- Ну, положим, насчет праздничка... - перебил Артемьев и махнул рукой,
подумав про себя, что как ни хорош Костя Климович, а все же, значит, из
танка не видно, что такое пехота, и кто такой командир полка, и сколько
пудов войны у него на горбу. Знал бы - не сказал бы про праздничек...
- Насчет праздничка не обижайся, - сказал Климович. - Празднички на
войне тоже в крови. Это мне известно. Просто позавидовал тебе, что начал
воевать с других картин, чем я...
Они стояли теперь внизу в вестибюле.
- Ну что ж, Паша, мне, к сожалению, на вокзал, да и у тебя, наверное,
жизнь на колесах.
- Да, - сказал Артемьев. - Надо документ в Генштаб везти. - И вдруг
спохватился: - Как семья?
- Семью похоронил, - ровным, без выражения голосом сказал Климович. -
Всех разом, в одной воронке... И могилу не сам выбирал, и плакать времени
не дали. Вот так. Еще вопросы есть?
- Извини.
- Ничего. Уже полтора года всем на этот вопрос отвечаю. Привык. А ты не
женился?
- Нет.
- А я осенью после госпиталя чуть не женился. А потом подумал: зачем
вдов и сирот плодить, когда их и без тебя хватает? Если так просто -
другое дело. Ты - просто, и она - просто...
- Чтобы в случае чего: "Пускай она поплачет, ей ничего не значит..." -
сказал Артемьев. - Что смотришь? Не мое.
- Это я догадался. Просто раньше не знал за тобой любви к стихам.
- А много ли, Костя, мы вообще раньше друг за другом знали? - сказал
Артемьев. - Себя самих и то лишь на войне узнали...
Они вышли на улицу. После полутемного вестибюля на солнце резало глаза.
Машина Артемьева стояла у подъезда. Климович высмотрел свою и махнул,
чтобы подъезжала.
- Куда едешь?
- Новое соединение формировать. Для начала - на Казанский. А потом -
туда, где танки делают. Ах, танки, танки! - воскликнул Климович. - Перед
теми, кто их делает, - шапки с голов, а тем из нас, кто такие машины без
рассудка губит в первом же бою, - палкой по роже!
Они спустились с крыльца. Артемьев заторопился и, неловко ступив
раненой ногой, охнул.
- Не рано ли о фронте начал думать? - спросил Климович.
- Может, и рано, да больно уж сводки за живое берут!
- Это верно, - сказал Климович, - время такое, что не соскучишься. Ну
ладно, воюй. Будь жив по возможности.
Они обнялись. Климович сел в машину и, закрывая дверцу, прощально
махнул рукой.
Когда Артемьев вернулся в Генштаб, в приемной на дежурстве сидел второй
адъютант - Косых. Этот у генерал-лейтенанта еще с довоенного времени.
Офицеры для поручений третий раз меняются, а этот бессменный. Привык и
другого в жизни не ищет.
- Насчет меня не звонил? - спросил Артемьев.
- Нет, - сказал Косых. - Можешь спать до четырнадцати.
Артемьев запер в сейф привезенный документ, сладко потянулся и с
удовольствием представил себе, как доберется сейчас до маленькой комнаты
на третьем этаже, где стояло пять коек для адъютантов. Казарменное
положение в Генеральном штабе хотя и было отменено, но практически еще
сохранялось.
- Позвони мне в тринадцать, чтоб не проспал.
- Позвоню, не беспокойся, - сказал Косых и, посмотрев в свой блокнот,
вдруг вспомнил: - Генерал Шмелев звонил, приказал для тебя адрес записать.
Какая-то женщина тебя ищет. Сейчас я тебе перепишу.
Но взволнованный Артемьев, не дожидаясь, пока Косых перепишет ему
адрес, сам быстро обошел стол и заглянул в блокнот. Он знал, что его
сестра, заброшенная в немецкий тыл, по сведениям партизанского штаба
Западного фронта, еще год назад погибла при выполнении задания. Никаких
подробностей он так и не добился и не до конца верил в эту смерть, зная
случаи, когда такие известия потом оказывались ложными. В блокноте, из
которого переписывал адрес Косых, стояла незнакомая фамилия: "Спросить
Овсянникову..."
Может быть, это кто-то, привезший известия о сестре?
"Спросить Овсянникову..." - еще раз прочел он, взяв у Косых листок, и
только теперь обратил внимание на адрес: "Сретенка, 24, квартира 6".
- Ты точно записал? - спросил он Косых.
Косых даже не ответил. Уж за что, за что, а за точность Косых можно
было ручаться.
"Да что же это! Дурака со мной валяют, что ли?" - подумал Артемьев.
Адрес был слишком знаком, хотя считался вычеркнутым из памяти.
- Какой у Шмелева добавочный? - порывисто спросил он.
- Ты что, спятил? - сказал Косых. - Шмелев в семь сорок пять звонил,
вот у меня записано, перед тем как спать лечь.
"Спросить Овсянникову..." - еще раз про себя прочел Артемьев.
Незнакомая фамилия никак не сопоставлялась с адресом. Он вспомнил
старушку, домашнюю работницу, которая жила тогда, до войны, у тех людей, в
той квартире. Может быть, это она Овсянникова? Он не знал ее фамилии,
просто знал, что она "тетя Поля". Но если и так, зачем он ей?..
- Вот что, Косых. - Он положил записку в карман. - Если что, я пошел по
этому адресу. Тут недалеко, я быстро обернусь.
- Смотри, будешь потом носом клевать! - не одобрил Косых.
Когда Артемьев вошел в знакомый подъезд и постучался в постаревшую
дверь с ободранной клеенкой, ему открыл подросток в валенках, ватных
штанах и накинутой на плечи стеганке.
- Я Артемьев, - сказал Артемьев, - мне дали этот адрес...
- Да, да, заходите, - протягивая руку, сказал мальчик девичьим голосом.
- Я Овсянникова.
Рука была маленькая, крепкая и очень горячая.
- Пойдемте в комнаты...
- Можно раздеться? - спросил Артемьев.
- Как хотите. Я сама тут замерзла с утра, даже руки над керосинкой
грела... Пойдемте лучше на кухню.
- Я все же разденусь, - сказал Артемьев и, скинув шинель, вслед за
девушкой в ватнике прошел через большую ледяную переднюю, мимо открытых
настежь дверей в столовую, все так же, как и до войны, заставленную
красным деревом.
На кухне было теплее, на керосинке грелся чайник. Вдоль стены стояли
узкая железная кровать и пружинный матрац с подложенными вместо козел
стопками книг. На матраце лежал новенький полушубок.
- Вы накиньте полушубок, если холодно. Хотя он маленький, - сказала
девушка, смерив взглядом массивную фигуру Артемьева. - А я с утра вот так,
по-партизански.
Она дотронулась до полы накинутой на плечи стеганки и вдруг смутилась
под взглядом Артемьева. Под стеганкой у нее была только заправленная в
ватные штаны солдатская бязевая рубашка, завязанная на тонкой шее
тесемками; солдатскую бязь оттопыривали два высоких острых холмика. Этого
она и застеснялась и, уже отвернувшись и стоя спиной, засовывая руки в
рукава и застегивая ватник, сказала:
- Извините, я думала, это моя хозяйка пришла...
Она была острижена коротко, как мальчик, и сзади на шее у нее был
мальчишеский завиток отросших волос. Так когда-то до войны стриглась Маша.
Застегнув последний крючок, она повернулась к Артемьеву. Лицо у нее
было простенькое, но милое, даже, наверное, хорошенькое, только очень
бледное и истомленное, а выражение этого лица было странное - одновременно
и решительное и растерянное.
- Ну, что вы мне скажете? - спросил Артемьев, уже чувствуя, что ему не
скажут ничего хорошего.
- Я вам должна рассказать про вашу сестру, - сказала девушка голосом,
которым не говорят про живых. - Меня зовут Овсянникова, Татьяна
Николаевна, Таня... Вы садитесь...
И сама села на полушубок, брошенный поверх пружинного матраца. Артемьев
опустился на табурет и продолжал смотреть на нее.
- Я вернулась оттуда, правда, уже почти два месяца, но я все это время
была в госпитале...
- Вы только без предисловий. Что сестра погибла, я уже слышал, - сказал
Артемьев с последней, отчаянной надеждой.
Но она не остановила его и не крикнула: "Нет!" А удивленно и долго
смотрела на него и молчала. Готовила себя к одному, а вышло другое:
оказывается, он знает.
- Говорите, чего молчите? Я знаю только одно: что погибла при
выполнении задания. Если знаете, где и как, расскажите. Хуже не будет.
Сказал, хотя чувствовал, что нет, будет хуже, гораздо хуже.
А Таня смотрела на этого совсем не похожего на сестру, показавшегося ей
грубым человека и все еще не знала, с чего начать. С того, как погибла
Маша? Или с того, как они встретились и подружились и что ей говорила Маша
в ту последнюю ночь, когда уходила на явку в Смоленск?..
- Ну что вы из меня жилы тянете? - сказал он все тем же грубым голосом.
- Я не знаю, как она погибла, - сказала Таня, - я не была при этом. Я
только знаю, что она в прошлом году в ноябре пошла на явку в Смоленск и
все было очень хорошо подготовлено, она не должна была провалиться... А
потом, через день, узнали, что она так и не пришла на явку. А потом, через
две недели... там в городской управе у нас работал один человек, он
передал нам копию списка приговоренных, и ее имя тоже было там... по
документам. По документам она была Вероника... Командир нашего отряда
думал, что их собираются казнить в одном месте, которое мы знали, и мы
сделали там засаду, и я тоже ходила... А их казнили в другом месте:
переменили...
Артемьев встал, подошел к керосинке, снял кипящий чайник и палил воды в
кружку.
- Возьмите заварку, - сказа
...Поділитися у соцмережах
