Жанр: Электронное издание
Doroga_cherez_noch
...Иванов. — Я кричал.
— А зашем кричать?
— Баловались мы, — ответил еще красный от напряжения Иванов. — Меня
тут сильно прижали, и я товарищей на помощь звал.
— По немецкой речь? Зашем по немецкой речь?
— Шутки ради... Пошутил просто...
— Шутил, — насмешливо повторил охранник и, оглядев испуганные лица
пленных, с угрозой пообещал:
— Ну, мы с тобой тоже шутить будем. Сильно шутить будем, ошень
сильно, штоп ти не шутил на совсем.
Он двинул повелительно дулом автомата и неожиданно громко заорал:
— А ну, ходи передом, грязный швайн.
Иванов посмотрел на нас, пытаясь вложить в этот взгляд мольбу о
помощи и приказ действовать немедленно, стиснул тонкие губы и встал между
охранниками. И как только те повернулись к нам спиной, Устругов, правильно
понявший взгляд товарища, обрушил всю силу и весь свой вес на того
охранника, который уткнул автомат в бок Иванова, и сразу подмял его под
себя. Мы ринулись на другого охранника. Оба немца оказались на полу
раньше, чем могли подумать об этом.
С какой-то автоматической торопливостью мы засунули убитых под нары,
и если бы через минуту кто-нибудь зашел сюда, он не обнаружил бы ничего
необычного.
Наш новый товарищ был настолько же решителен, насколько беспощаден.
Сверкнув на нас глубоко сидящими глазами, Иванов скомандовал громким
шепотом:
— А ну, приготовить оружие! Полночи нам не дождаться. Начнем сейчас
же!
Сам он вооружился автоматом убитого охранника, но пистолет все же не
отдал: видно, был запаслив или жаден. Он выкликнул по именам десятка
полтора пленных и, когда те собрались вокруг, коротко приказал:
— Пойдете вместе с нами. Бок о бок. Убьют кого, сразу оружие
подхватывайте и в бой. В казарму вместе врываться, чтобы оружие в руки и
тут же драться! Понятно? — И, не дожидаясь ответа, повернулся к остальным
пленным: — Кто с нами на нацистов пойдет?
Обитатели барака были поражены молниеносной расправой с доносчиками,
появлением охранников и их убийством. Вопрос Иванова застал их врасплох, и
некоторое время ответом было беспокойное молчание.
— Автоматы бы нам, — невнятно пробормотал кто-то.
— Автоматы! — саркастически повторил Иванов. — Может, тебе пулемет
дать? С пулеметом еще лучше...
Он вдруг сорвал с плеча автомат и вытянул перед собой, зло выкрикнув:
— Бери мой автомат, кто хочет, чтобы ему оружие на блюдечке поднесли.
Бери! Я себе автомат в бою добуду...
Никто не решился взять автомат. Иванов подержал еще немного в
вытянутой руке, потом брезгливо сложил тонкие губы.
— Значит, нет желающих автомат задаром получить? Тогда пошли с нами
добывать оружие.
Уверенный, что никто не осмелится ослушаться его, Иванов повернулся к
ним спиной и пошел к двери. Мы двинулись за ним.
На дворе уже было совсем темно. Нам пришлось задержаться немного,
чтобы всмотреться в темноту. Лишь после этого мы могли разглядеть
очертания других бараков, казарму охранников и домик начальника лагеря.
Окна бараков, казармы и домика были завешаны, и свет проникал наружу
только по краям, вырисовываясь на черном фоне редкими рядами желтоватых
рамок. Наиболее яркими эти рамки были в доме начальника. Оттуда доносились
возбужденные голоса. Вероятно, лагерные шишки собрались там, чтобы
гульнуть. Обменявшись всего лишь двумя-тремя словами, мы решили ударить
прежде всего по этому домику.
Гуляки еще не опьянели и все же не могли понять, что случилось, когда
чернолицые, оборванные и грязные военнопленные ввалились к ним. Начальник
лагеря — дородный мужчина с большим круглым и рыхлым лицом и красными, как
кета, губами сладострастника — вскочил на ноги, сбросив с ручки своего
кресла молоденькую девушку, и заорал возмущенно:
— Что за рожи? Кто пустил?
И только увидев, как Иванов нацелил автомат в его толстую грудь с
железным крестом, в какую-то долю секунды понял, что сейчас умрет, и
отчаянно завопил:
— Не надо! Не надо!
— Надо! Надо! — прокричал в ответ Иванов, нажимая гашетку автомата.
Начальник плюхнулся в кресло, точно смертельно устал стоять на ногах,
потом уронил голову на плечо. Эсэсовец в дальнем углу юркнул под стол,
свалив на себя тарелку с едой, остальные остались сидеть. Повернув к нам
побелевшие в одно мгновение лица, они смотрели большими остановившимися
глазами. Неожиданная смерть, о которой узнаешь перед самым ее приходом,
парализует волю. Эти люди, привыкшие убивать других, не сделали даже
попытки сопротивляться.
Лишь когда я захотел убедиться, не притворяется ли кто убитым, снизу,
от кресла начальника, за которым пряталась забытая нами содержанка,
хлопнул слабый выстрел. Мне показалось, что кто-то сильно ударил меня в
спину. Обернувшись на выстрел, я увидел скорчившуюся за креслом девушку,
нацелившую свой маленький, почти игрушечный пистолет мне в живот. Зажав
пистолет в ее руке, я рванул девушку вверх. Она вскочила, но не открыла
зажмуренных от страха глаз и сжалась, ожидая выстрела или удара. Была она
молоденькой, лет шестнадцати-семнадцати, хрупкая, как подросток, с
беспомощно пухлыми губами и по-детски округлыми щеками. В скорченной
фигурке было столько жалкой обреченности, что я не решился даже ударить
ее. Оттолкнув в сторону, я бросился за товарищами, побежавшими к казарме.
Встревоженные стрельбой, охранники всполошились. Вместо молниеносного
налета, на что надеялись мы, пришлось ввязаться в беспорядочно тяжелый
бой. Хорошо укрытые и вооруженные эсэсовцы били из окон во двор. Их
поддерживал пулемет с соседней вышки. Он, правда, не приносил вреда, но
его угрожающее и самоуверенное рокотание вдохновляло охранников. Сюда же
направляли с вышки луч прожектора. Раскаленный добела, он выхватывал из
тьмы крышу казармы, ворота с будками охранников и дальние вышки. Он
помогал нам. Оставаясь в тени, которая становилась еще гуще, темнее, мы
легко находили и «снимали» прятавшихся у ограды постовых.
Бельгийцы, собравшиеся к тому времени по ту сторону забора,
воспользовались неожиданной щедростью врага. Ослепленные прожектором
охранники на ближайшей вышке подставили себя под автоматы и карабины
друзей Валлона и Дюмани. Через несколько минут Дюмани, забравшийся с
забора на вышку, уже поворачивал ее пулемет туда, где сверкал
чудовищно-яркий глаз прожектора и грохотал пулемет. Умелые руки и верный
глаз кадрового офицера помогли сделать поединок двух вышек молниеносным.
Невидимая струя почти моментально погасила прожектор. Ослепнув, пулемет,
казалось, потерял способность злобно ворчать и скоро умолк.
Ободренные помощью, мы поползли к казарме смелее. Лобода,
ухитрившийся принести бутылку с горючей жидкостью, запустил ее в окно.
Пламя взвилось, осветив казарму изнутри. Мы подобрались вплотную к казарме
и, укрывшись за кирпичными стенами, приготовились к перестрелке. Группа
охранников, то ли спасаясь от огня, то ли решив атаковать нас, бросилась в
окна. Завязалась рукопашная. Даже не рукопашная, а драка. Ожесточенная,
беспощадная, смертельная. Это была самая жестокая драка, какую я
когда-либо видел. Освещенные пламенем, бушующим внутри казармы, десятки
людей избивали друг друга. Душили. Резали. Били прикладами и ручками
пистолетов.
Мы боялись затяжной схватки: из Льежа, где находилась немецкая
воинская часть, могла прибыть помощь. Но мы были бессильны оторваться от
врага, как бессилен человек, попавший в трясину. Впрочем, в той страшной и
азартной драке мы, как помнится, и не думали отрываться от врага. Да и об
опасности, грозившей нам со стороны Льежа, вспомнили уже на рассвете,
когда многие враги, как и друзья, лежали перед выгоревшей изнутри
казармой.
У нас не было времени ни считать потери, ни осматривать раны. Плохо
одетые и обносившиеся до этого, пленные выбрались из лагеря в таком
растерзанном и ободранном виде, что встретившие нас Валлон и Дюмани со
своими бельгийцами сначала в страхе подались назад, потом покатились со
смеху. Мы напоминали, как признался мне потом Валлон, драчливых индюков,
потерявших в драке последние перья.
Валлон обратил внимание на кровавую полосу на моем почти совсем
обнаженном теле. Более похожая на царапину, чем на рану, она начиналась от
самого позвоночника и охватывала голый бок сине-красным полукольцом.
— А это ему начальниковская шлюха след на память оставила, — пояснил
Жозеф. — Девчонка сопливая, но с норовом. Одна сообразила пистолет в ход
пустить.
— И смазливая, — добавил кто-то. — Такая смазливая, что Забродов даже
пальцем тронуть ее не решился.
— Наверно, надеется вернуться к ней. Начальник-то теперь на том свете
скитается.
И чем веселее издевались они над моей раной, тем болезненнее
отдавался их смех где-то в глубине спины. Ее называли царапиной, метиной,
следом, но для меня это была рана, хотя я даже не мог посмотреть на нее.
Попытка повернуться вызывала такую боль, что я немедленно выпрямлялся:
боялся вскрикнуть.
Утром того дня, забравшись в относительную безопасность леса, мы
подсчитали, наконец, потери и осмотрели раны. На волю вырвалось несколько
сот человек, и Валлон позаботился, чтобы они мелкими группами утекли в
горно-лесистые глубины Арденн. Мы не знали, не видели и, конечно, не могли
сказать, кто остался в лагере, кто погиб в схватке и кто потерялся. Но
крепыша Иванова и его товарищей знали. Иванова не было. Сначала думали,
что он затерялся где-то или отбился. Ждали его, волновались и надеялись.
Он был страшноват в своей беспощадной решительности, но смел и надежен. Не
оказалось с нами и шестерых его товарищей. Особенно опечалило нас
отсутствие Лободы, Огольцова и трех парней из группы Хорькова. Никто не
видел их мертвыми, и мы охотно отнесли всех к пропавшим без вести. Этих,
как известно, ждут днями, неделями, годами. И мы ждали их весь тот день,
ждали на всем долгом пути назад в Арденны, ждали там, пока не стали
забывать.
Раненых оказалось также много: переломы рук, разбитые челюсти,
ножевые раны. Осмотр повреждений сопровождался сочувственными советами, не
всегда полезными, но доброжелательными. Только моя рана вызывала смех,
хитро-блудливое подмигивание и неприличные намеки. Она стала объектом
шуток и легких разговоров, и даже фельдшер Петушок, которому я пожаловался
на сильные боли в спине, прищурил свои выцветшие глазки и великодушно
издевательски пообещал:
— Ладно уж, ладно... Скажу им, что за этой царапиной внутреннее
повреждение скрывается. Может, перестанут смеяться.
Петушок сдержал обещание, но сделал при этом такую хитрую рожу, точно
призывал: не верьте моим словам, братцы, рана Забродова пустяковая. Лишь
после войны я узнал, что пуля ударила в основание ребра, повредила его и,
не застряв, срикошетила.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
После освобождения большой группы военнопленных мы оказались в
затруднительном положении. Бежавших надо было одеть, кормить и, самое
главное, вооружить. Одежду собрали друзья Валлона. Прокормить большую
молодую ораву не могли ни одна деревня Жозефа, ни несколько окрестных
деревень, запасы которых быстро исчерпались. Пришлось разбить всех на
небольшие группки и разбросать по дальним деревням.
Самым трудным было все же снабжение боеприпасами. Захваченное у
немцев оружие становилось бесполезным, как только расходовался обычно
ничтожный запас патронов. В некоторых автоматах, носимых с такой
самоуверенной гордостью, торчали пустые обоймы, пистолеты с длинными
стволами и толстыми ручками использовались нередко как современная
разновидность старого кистеня. Немецкие склады боеприпасов находились
далеко и охранялись с такой строгой настороженностью, что успешное
нападение на них практически исключалось.
Тогда-то вспомнил Устругов о моей поездке в Брюссель. Пригласив меня
прогуляться, Георгий долго и молча шествовал рядом, хмурился, мялся, точно
не осмеливался заговорить. Когда мне надоело посматривать на него сбоку, я
прямо спросил, что он хочет. Даже после этого он все же не сказал, зачем
позвал меня. Георгий заговорил о том, что народу нашего в Арденнах стало
много, а силы не прибавилось.
— Без оружия мы просто толпа, а не партизанская группа, — уверенно
изрек он.
— Что ты хочешь?
— Своей маленькой группой, когда у нас было оружие, мы могли сделать
и делали больше.
— Что ты хочешь?
— Вместо того чтобы помогать своим товарищам на фронте, мы только
объедаем бельгийцев.
— Ты замучаешь меня... Можешь сказать прямо, что ты хочешь?
Устругов остановился и оглядел меня так сердито, как смотрят на
безнадежно непонятливых.
— Оружия хочу, вот что. Оружия и особенно боеприпасов. Разве
непонятно?
— Это понятно. Настолько понятно, что доказывать совсем не нужно. Что
ты предлагаешь?
— Пока ничего не предлагаю. Посоветоваться только хочу.
И опять замолчал, а когда заговорил, то уже тем тоном, который
показывал, что Георгий перестал колебаться.
— Придется нам беляков принять, — объявил он. — Придется... Если без
них оружия не будет...
— Каких беляков?
— Ну, тех самых, которых тебе в Брюсселе в виде принудительного
ассортимента к оружию давали.
Это было трудное решение, и оно далось нам нелегко. Деркач и
поправившийся Хорьков были против «советников» мадам Тувик.
— Не затем мы в гражданскую с беляками воевали, чтоб теперь
советниками брать, — обозленно отрезал Хорьков. — Нашли помощников!
— Ведь мы и с англичанами в гражданскую воевали, — напомнил я, — а
теперь, как видишь, они наши союзники.
— Сою-ю-зники, — повторил капитан, вкладывая в долгое «ю» свое
непокорное недоверие.
— Какие бы ни были, но союзники, а не враги.
— Главное не в этом, — досадливо поморщился Устругов. — Главное не в
этом. Оружие нам нужно. Оружие и боеприпасы. А там пусть хоть черта
советником присылают.
— А я считаю, что главное — принцип, — сказал Деркач. — Не можем мы
беляков советниками иметь. Это уставом совсем не предусмотрено и в
принципе неправильно.
Стажинский и Прохазка, а потом Валлон, приехавший к нам на пару дней,
поддержали наше решение.
— Советники сами по себе не страшны, — заметил поляк. — Надо только
умело относиться к их советам.
Я сказал о решении Степану Ивановичу. Тот сделал удивленное лицо,
будто не понимал, почему именно его почтили таким доверием, однако вскоре
исчез из барака и пропадал почти двое суток. Вернувшись, не сказал ни
слова и даже отвел глаза, встретив мой вопрошающий взгляд. Тем не менее
ранним утром три дня спустя в барак ввалился пожилой крупноплечий
большерукий человек с мощной челюстью. Пока я вспоминал, кому принадлежит
это чем-то знакомое лицо, вошедший обежал своими острыми, глубоко сидящими
глазами барак, остановил их на мне и твердо двинулся в мою сторону.
Теперь я узнал его: это был швейцар мадам Тувик — «поручик царской
армии» Макаров. Он подал руку и, зажав мою, потянул на себя и поднял.
Приказав кивком головы следовать за ним, он тем же твердым, тяжелым шагом
направился к двери и ударом ноги распахнул ее.
— Забирайте-ка своего командира, — глухо проговорил Макаров на
улице, — да шагайте за мной. Но не догоняйте. Там, в лесу, грузовик с
гостинцами.
«Гостинцев» оказалось много, и мы могли дать кому автомат, кому
карабин, а кому пистолет — большой десятизарядный пистолет с надписью на
английском языке: «Собственность правительства США» (хитрые начальники
Крофта — оружие, как намекнул «советник», шло от него — посылали нам
«гостинцы» всех стран, кроме своей: не хотели оставлять «следов»). С
«гарниром» — так Макаров называл патроны — было значительно хуже. Их
хватало лишь на одну серьезную схватку, не больше. Когда я пожаловался
Крофту, оказавшемуся в наших местах, что патронов дают мало, англичанин
оттопырил по обыкновению пренебрежительно свои тонкие бледные губы.
— Мы еще не научились делать пули из желудей, а порох из песка, —
сказал он, сохраняя серьезную мину и тем подчеркивая издевательский тон. —
Видимо, поэтому испытываем недостаток в патронах.
— Врет он, английская глиста, — грубо резюмировал бывший поручик,
которому я передал объяснение Крофта. — Врет... У них на тайных складах
этого добра хоть мешками таскай. На голодном пайке держат, чтобы не
вольничали. А мне из-за этого своей шеей рисковать чаще приходится.
Попадись к немцам — на первом столбе повесят.
«Советник», которого боялись, не любили и звали за глаза только
«беляком», был груб, решителен и смел. Его «советы» звучали так же ясно,
четко и грубо, как приказ.
Впрочем, тогда у нас не было желания отвергать его советы, особенно
когда они совпадали с нашими собственными намерениями: бить оккупантов в
Бельгии, мешать переброскам войск, выводить из строя подвижной
железнодорожный состав, портить дороги. Макаров снабжал нас «карандашами»,
один из которых показывал мне Крофт. Одного такого «карандаша» было
достаточно, чтобы подорвать паровоз, разрушить станционную стрелку,
вырвать кусок рельса на стыке.
Наши удары чаще всего направлялись так, чтобы помешать переброске
немецких войск на запад, во Францию, к побережью Ла-Манша и Северного
моря. Хорьков кричал, что мы с Уструговым «играем в английскую игру» и
действуем односторонне.
— Правильно, — подтвердил Крофт с обычной улыбочкой превосходства и
пренебрежения. — Это можно было давно заметить, будь вы чуть-чуть
понаблюдательнее.
Его нахальная откровенность не столько возмущала, сколько
озадачивала. Я смотрел на него в недоумении. И англичанин, не убирая с
худого, вытянутого лица насмешливой улыбки, спросил:
— Вы же хотите открытия второго фронта?
— Конечно.
— А раз хотите, то должны понимать, что чем меньше здесь, на Западе,
войск, тем легче открыть этот фронт. Перед вторжением союзников на
континент нам придется перерезать все дороги, чтобы джерри не могли
подбросить пополнения и сбросить союзников в море. Надеюсь, это-то вы
понимаете?
Это было понятно, и мы старательно вредили на дорогах, веруя, что
помогаем ускорению открытия второго фронта и победе союзников.
Наши группы были разбросаны на большой территории, и Устругову
приходилось часто пробираться от кирпичного завода то к одной деревне, то
к другой. Он двигался от группы к группе с неутомимым упрямством, которое
теперь я уже хорошо знал и перечить ему не решался. Он выспрашивал ребят,
чем можно тут навредить немцам, оживлялся, если такая возможность имелась,
и мрачнел, получая отрицательный ответ. Очень охотно, иногда даже с
азартом ввязывался Георгий в операцию, подготовленную группой. Мне
приходилось порою напоминать ему: не может, не имеет права командир части
участвовать в операциях своих мелких подразделений.
— Вот еще комиссар нашелся! — с добродушной насмешливостью восклицал
он и, намекая на Деркача, советовал: — Ты еще на устав сошлись...
Советские люди, оказавшиеся к тому времени в Арденнах, все больше
тянулись к Устругову, сплачивались вокруг него, и его потеря была бы
серьезным ударом по нашему замыслу — создать в этих местах увесистый
боеспособный кулак. Однако, видя, как ободрялись участники групп, с какой
готовностью брались они за операцию, если Георгий говорил, что сам пойдет
с ними, я переставал возражать и шел тоже. Это нравилось ему, и он
оберегал меня тогда особенно сердечно. Небольшие операции наши часто
удавались, и по всем Арденнам от одной группы к другой летела слава о
смелой удачливости и сердечности командира.
В большой разбросанности наших групп была и выгода. Мы наносили удары
в разных местах: в одном месте взрывали паровоз на станции, в другом
поджигали склад горючего, в третьем ловили в придорожной харчевне
растолстевших на тыловых хлебах офицеров, в четвертом разбирали полотно
железной дороги или пускали под откос поезд. Мы соорудили, наконец,
треножник для крупнокалиберного пулемета, снятого с самолета, притащили
его к железной дороге Льеж — Аахен и, дождавшись воинского эшелона,
прострочили его от первого до последнего вагона. Грохот пулемета,
удесятеренный скалами, так напугал начальника эшелона, что тот не решился
остановить поезд. На соседней большой станции, как донесли нам потом, из
эшелона выгрузили десятка полтора убитых и раненых.
Рядом, а часто и вместе с нами действовали такие же небольшие и
подвижные группы бельгийских внутренних сил Сопротивления. В трудных и
серьезных операциях мы объединяли силы. Рабочие парни, студенты, служащие,
они лучше нас знали местность и обстановку, но часто не имели военного
опыта. Совместные операции усиливали и нас и их и во многих случаях
заканчивались удачно.
Обеспокоенное возрастающей активностью партизан в Бельгии, во Франции
и Голландии, германское командование на Западе потребовало «очистить»
ближайшие тылы немецких сил, которые должны были отражать ожидавшееся
вторжение союзников на европейский континент. Сюда были переброшены из
Германии крупные полицейские части во главе со специалистами по
партизанской войне, получившими опыт в России. «Каратели» — так называла
мы их — заняли города и поселки, перехватили дороги и начали углубляться в
горы. Охватывая Арденны большим кольцом, они намеревались прижать нас к
излучине Мааса. Поняв их замысел, мы решили просочиться на восток. Мелким
группам нетрудно было сделать это, и вскоре немцы почувствовали нас снова
за своей спиной.
Тогда они повернули тоже на восток и двинулись в сторону Германии. На
этот раз они позаботились о том, чтобы мы не смогли так легко
проскользнуть назад. Некоторые наши группы, попытавшиеся сделать это,
исчезли навсегда, и только после освобождения Бельгии выяснилось, что они
попали на засады и были уничтожены.
В один из холодных зимних дней «братья-кирпичники», спасаясь от
преследователей, снова перешли границу Германии. Правда, мы не заметили
этого: германские укрепления — «линия Зигфрида» — находились значительно
глубже, новая граница, установленная завоевателями, не была еще никак
обозначена. Пробираясь по лесу впереди группы, я увидел сквозь мерзлые
деревья красные крыши станционных зданий. На вокзале крупной готической
вязью было начертано слово «Рехт». Жозеф, не пожелавший покинуть нас и
присоединиться к бельгийской группе, подтвердил, что мы действительно
перебрались в Германию.
Мы постояли немного, посмеиваясь над собой, потом, махнув рукой: «А,
будь что будет», — обогнули станцию и пошли дальше. Мстительное чувство
взывало к нам, требуя ударить по немцам, которых видели издалека, пустить
им красного петуха и вообще приступить к расплате по старому счету.
Осторожность, однако, удерживала, и мы решили пробираться к Маастрихту, в
Голландию, где действовали наши собратья.
В Голландии, врезавшейся в Арденны узким клином, мы обосновались на
одинокой ветряной мельнице. Она не работала, но мучной пыли было везде так
много, что в несколько дней все покрылись каким-то седым налетом. Одного
взгляда было достаточно, чтобы определить, где мы обитаем, поэтому
остерегались высовывать нос. Хозяин не очень обрадовался, обнаружив на
своей мельнице обросших вооруженных людей. Угрюмо и молча выслушав наши
объяснения, он неохотно согласился:
— Ладно уж, оставайтесь. Только я вас не видел и вы меня не знаете...
Хорьков упрекнул Устругова в беспечности: тот отпустил мельника
домой, несмотря на совет задержать его.
— Типичный куркуль, — определил Деркач. — Непременно выдаст.
Георгий отмалчивался, хотя видно было, что тоже обеспокоен. Наше
беспокойство еще более возросло, и мы приготовили оружие, когда услышали
перед вечером, что кто-то бродит вокруг мельницы. Неведомый посетитель то
приближался к лесенке, ведущей к нам, то отходил, а затем возвращался
опять. Не выдержав напряжения неизвестности, Устругов спустил
предохранитель пистолета и вышел. Мы ждали минуту, две, три, готовые
ринуться ему на помощь. Однако вместо выстрелов услышали восклицания, смех
и опять восклицания. Вскоре, впустив в помещение клубы холодного воздуха,
Георгий втащил молодого голландца, который почти год назад привел нас с
хутора Крейса в Неймеген.
Восхищенно осматривая нас, тот пожимал руки и, как в тот раз, четко и
ясно возглашал по-русски:
— Здравствуй, друг!
И наши товарищи, подобно нам самим, принимали его за русского и
сыпали восклицаниями и вопросами. Макс отвечал только недоуменным
взглядом.
Мельник, как рассказал Макс, прислал к нему своего сына, который
шепнул на ухо, что на их мельнице прячутся люди, называющие себя русскими.
Макс тут же отправился сюда, чтобы проверить, действительно ли это русские
или самозванцы какие-нибудь. Конечно же, он не ожидал встретить здесь
Устругова и меня. Его небольшая группа находится в этих местах недавно: им
тоже пришлось удирать от немецких «карателей». Макс признался, что ничего
серьезного они еще не сделали, но надеются, что в будущем им повезет
больше.
На мой вопрос, не встречал ли он Хагена, парень весело воскликнул:
— Как же, встречал! И все еще часто встречаю. У себя в отряде.
— Неужели пацифист взялся за оружие?
— Взялся. Да еще так крепко, что теперь его и силой не отнимешь. Я же
говорил тогда: концлагерь — хорошая школа...
Макс начал вслух мечтать, как было бы хорош
...Закладка в соц.сетях
