Жанр: Электронное издание
Doroga_cherez_noch
... не было отвергнуто. Мне
дали согласие на подготовку операции. Мы для этого и приехали сюда.
Поэтому Шарлю приказано доставить в Марш людей, знающих подрывное дело. И
я очень рад, что этими людьми оказались вы.
— Устругов, — уточнил я. — Сам я ничего не смыслю в этом деле. Но
подрывников, наверно, придется прикрывать, а тут и я пригожусь...
Валлон, будто не заметив мою готовность, продолжал вопрошающе
посматривать на Георгия.
— Как, Устругов? Можно рассчитывать на твою помощь?
— А что делать-то нужно?
— Мост на железной дороге Льеж — Аахен взорвать.
— На Маасе у Льежа?
— На Маасе невозможно. Там потребуются очень большие силы, чтобы
блокировать гарнизон. Это нам не под силу. Есть другой, почти такой же
важный мост, здесь, в Арденнах, через горную речку. Если его сбросить
вниз, в пропасть, дорога будет закрыта на пятнадцать-двадцать дней, а
может быть, даже больше, на несколько недель. Мы закупорим одну из очень
важных железнодорожных артерий.
— Мост, конечно, охраняется?
— Охраняется.
— Охрана какая?
— Точно не знаем, но думаем, что наберем достаточно сил, чтобы
справиться с ней, — сказал Валлон. — У нас здесь, в Арденнах, есть
несколько боевых групп. Попытаемся установить связь с большим партизанским
отрядом, который действует между Лярошем и Уффализом.
— С большим партизанским отрядом? — озадаченно переспросил я,
подозревая, что Валлон говорит о нас.
— Мы не знаем, насколько он велик, — осторожно ответил он. — Известно
только то, что партизаны разгромили полицейский отряд, посланный туда, и
что у них есть пулемет. Пулемет очень помог бы нам справиться с охраной у
моста.
— Не хочется разочаровывать вас, — начал я, — но никакого большого
отряда между Уффализом и Лярошем нет. Это наша группа,
«братья-кирпичники», как зовет нас Шарль. Теперь к нам прибавились три
новозеландских летчика, один из них тяжело ранен. Пулемет у нас
действительно есть, только... авиационный, крупнокалиберный, и мы
воспользовались им благодаря счастливой случайности: полицейские сами
подсунули под него свои головы.
Оба бельгийца выслушали меня с удивлением и разочарованием. Слух о
«партизанской победе» докатился до Брюсселя в невероятно раздутом виде.
Они поверили в него, потому что очень хотели верить. Они не восклицали и
не переспрашивали: отчет был слишком точен, чтобы можно было еще
сомневаться.
— Тэк-с, тэк-с, — неопределенно протянул Дюмани. — Значит, одна из
главных опор, на которых ты строил свой план, оказалась просто столбом
дыма.
Обескураженный Валлон промолчал. Возражение пришло со стороны
Георгия.
— Ну, я не стал бы называть нашу группу дымом, — тихо, но с ощутимой
обидой заметил он. — Нас теперь там двенадцать человек, у нас шесть
автоматов, правда, с небольшим запасом патронов, два карабина и пистолетов
почти дюжина.
Валлон наклонился через стол к Георгию.
— Значит, согласны вместе попытаться сбросить тот мост в пропасть?
Георгий выпрямился и сжал губы.
— Это для меня не вопрос, если нашим помочь можно. Это не вопрос... Я
бы хотел посмотреть тот мост, чтобы знать, что делать и к чему готовиться.
Можно это?
— Конечно, — ответил Валлон, — конечно...
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Утро, особенно погожее утро, всегда радует и вдохновляет, как
обновление в природе, как приход весны. Сколько раз пытались мы уловить
неуловимые изменения, совершающиеся на грани ночи и дня! Сколько раз
каждый из нас видел наступление утра! И посветление неба, и редение мрака,
исчезающего незаметно и все же ощутимо, и появление на востоке сначала
алой, потом оранжевой и, наконец, золотисто-яркой полосы, которая растет,
поднимается, захватывает полнеба, прежде чем выпустить из-за дальнего
фиолетово-синего горизонта солнце. Сколько раз слышали мы пробуждение
леса! Его птичий хор, который настраивается, как симфонический оркестр.
Постепенно нарастая, он вводит голос за голосом, ноту за нотой, становится
с каждой минутой разноголосее и громче. Лесной хор приветствует восход
солнца своей многозвучной, всегда повторяющейся и неповторимой, непонятной
и волнующей симфонией. И дали, подернутые голубой дымкой, выступают яснее,
как будто все отдаленное приближается, чтобы встречать утро вместе с вами.
Утренний воздух в Арденнах был чист и прохладен, и чем глубже вдыхали
мы его, тем легче и радостнее чувствовали себя. Впервые за многие месяцы
двигались мы по своей воле к пока еще неведомой нам цели, к действию,
которое обещало принести помощь нашим друзьям и товарищам на далеком
фронте.
Мы покинули «Голубую скалу» еще затемно, взобрались по знакомой
лесенке в скале и углубились в лес, через который выбрались на глухую
дорогу. Вел нас Шарль, предложивший Валлону проводить Устругова к мосту.
Меня взяли не только за компанию. Валлон хотел, чтобы мы трое имели ясное
представление о том, с чем придется встретиться при осуществлении его
замысла, и даже составили план операции. Дюмани полагал, что одного Шарля
было бы вполне достаточно.
— Он может составить хорошую карту расположения моста и огневых
средств, а также подходов к ним. Я знаю его по армии: великолепный
топограф.
— Карта картой, а свой глаз все же надежнее, — настаивал Валлон. — Мы
поручим, пожалуй, прикрывать подрывников «братьям-кирпичникам». А почему
бы нет? И нам будет лучше, и Устругову спокойнее: на своих всегда надежды
больше.
Дюмани не возражал.
— Если Забродов согласен прошагать километров шестьдесят туда и
обратно, пусть идет.
— Конечно, он согласен, — объявил Георгий. И хотя друг сказал именно
то, что я думал, его поспешность немного покоробила меня. Правда, уже не
раз говорил я «братьям-кирпичникам», что Устругов может и должен быть
нашим старшим, что он должен иметь право решать иногда за нас. Но самому
не понравилось, что Георгий решил за меня. Впрочем, тут я не был
оригинален: многие, признавая за кем-то право руководить и решать, все же
упрямо стремятся сохранить свою независимость.
— Очень хорошо, — поспешно заключил Валлон, не дожидаясь от меня ни
возражения, ни подтверждения. — Отправляйтесь завтра же утром к мосту и
осмотрите все...
— И не только осмотрите, — быстро добавил Дюмани, — но и проведите
наблюдение за охраной. Сколько их? Где огневые средства? Когда меняется
караул? Где и в каком состоянии отдыхают солдаты? Словом... — Он строго
повернулся к Шарлю, и тот немедленно вскочил на ноги и вытянулся. —
Словом, вы должны доложить нам послезавтра к вечеру или ночью обстановку у
моста, а также ваш план операции.
— Есть доложить обстановку и план операции!
Мы и раньше подозревали, что Шарль не просто шофер у старого Огюста.
И его «выпытывающий» разговор с нами в грузовике, и намеки на то, что тут,
в Арденнах, «кое-что есть», и особенно отношение к нему старого Огюста
свидетельствовали об особом положении Шарля. Догадывались, что шофер
связан с какими-то силами в Бельгии, которые действуют против немцев.
Встреча с Валлоном и Дюмани подтвердила догадку, хотя мы все еще не знали,
что это за силы. Они были, наверное, близки к коммунистам, иначе Валлон не
был бы тут. Они включали офицеров: Дюмани настолько выглядел кадровым
офицером, что порою даже казалось, что погоны прямо-таки топорщатся под
его штатским костюмом.
...Дорога была пустынна. За долгий летний день нам повстречались три
или четыре пешехода да несколько подвод, запряженных маленькими
выносливыми лошадками. Встречные с восхищением и симпатией кланялись: они
принимали нас, молодых, здоровых, бодро шагающих в глубину гор, за своих
парней, вырвавшихся из немецкого плена. Пожилой крестьянин с маленьким
сморщенным лицом и вытекшим левым глазом поманил к себе и, покопавшись на
дне тележки, извлек большой круг домашней колбасы.
— В лесу пригодится, — сказал он со смешком и подмигнул единственным
глазом: знаю, что вы за птицы. — А хлеба по дороге у кого-нибудь
попросите. Тут несколько дворов, и люди там не плохие, понимающие люди
живут...
Шарль принял колбасу и поблагодарил крестьянина. Тот еще раз
подмигнул своим единственным глазом.
— Не стоит, совсем не стоит. Будет туго — заглядывайте ко мне... По
этой дороге, потом направо, потом еще направо и вдоль ручейка. Там мой
двор...
Теперь уже все мы благодарили его: поняли друг друга без объяснений.
— Народ здесь хороший, — сказал Устругов, когда крестьянин отъехал
немного. — Знают, наверно, что, попадись немцам, никому несдобровать.
— Да, народ тут хороший, — подтвердил Шарль.
— Этот крестьянин, — кивнул я назад, — принял нас за бельгийцев.
— Возможно, — неуверенно согласился Шарль. — Но я думаю, что он не
поступил бы иначе, если бы принял всех нас за русских. Для местных жителей
русские тоже свои.
— Союзники?
— Не думаю, чтобы простые люди понимали эти дипломатические тонкости:
союзники или не союзники. Они воспринимают все проще, естественнее. Ваш
враг — наш враг и наоборот. Значит, все свои. К тому же наши люди издавна
питали симпатию к русским.
Мы свернули с шоссе и пошли узкой и кривой лесной дорогой.
Проложенная местными жителями, она вилась по лесу, безошибочно выбирая
направление, спускалась в лощины, взбиралась на склоны, умело обходя
топкие места и торчавшие кое-где скалы. Дорога подводила то к одинокому
крестьянскому двору, прилипшему на опушке, то к кучке маленьких темных
домиков. С разумностью, созданной опытом нескольких поколений, лесная
дорога связывала эти дворы и домики между собой и всех вместе с внешним
миром.
— Дорога ведет прямо к мосту? — спросил я Шарля, шагавшего впереди.
— Не совсем. Она ведет ко двору моего знакомого. Там живет один
человек, на помощь которого можно рассчитывать. Он, наверное, уже знает
многое из того, что нам нужно узнать.
— О мосте?
— И о мосте и о его охране.
— С той же целью, с какой мы идем?
— Надеюсь, да. Он воевал в Испании, военное дело понимает. Понимает,
конечно, как штатский человек, оказавшийся на войне. Но, думаю, у него
хватит сообразительности правильно оценить тот мост, правильно с военной
точки зрения...
Одинокий крестьянский двор, к которому вывела дорога, стоял на
высоком берегу, спускавшемся к быстрому ручейку почти отвесной каменистой
стеной. С другой стороны к дому вплотную подходил лес, и стройные, могучие
сосны окружали его надежным высоким частоколом. Небольшие окна с яркими
наличниками смотрели прямо на открытый склон, по которому вела ко двору
дорога. Посоветовав нам спрятаться в кустах, из которых можно наблюдать за
домом, Шарль вышел на открытую дорогу один.
Большой лохматый пес, дремавший перед домом, встрепенулся и, нацелив
в Шарля острую черную морду, громко залаял, поднимая тревогу. Не трогаясь
с места, он лаял и лаял, заливаясь все ожесточеннее, пока хозяин не вышел
из дому. Тогда пес со всех ног бросился вперед, чтобы остановить
пришельца. Хозяин приложил ладонь козырьком к глазам, рассматривая Шарля,
и, узнав его, побежал за собакой, приказывая ей вернуться. Пес
остановился, продолжая, однако, лаять, подождал хозяина и затрусил рядом с
ним. И пока хозяин и гость пожимали друг другу руки, пес держался в
стороне, не сводя с Шарля глаз. Он заворчал, подняв дыбом шерсть на
затылке, когда мы, повинуясь призывному жесту Шарля, вышли из кустов.
— Рыцарь, сидеть! — приказал хозяин. — Свои.
Рыцарь сел, но настороженно следил за каждым нашим шагом, будто
говорил: свои-то свои, да как бы чего-нибудь такого ни выкинули. Только
после того как хозяин пожал нам руки, пес подошел, обнюхал нас в порядке
знакомства и отошел на прежнее место.
Сопровождаемые Рыцарем, мы двинулись ко двору, напоминающему, как
многие крестьянские дворы в тех местах, маленькую крепость. Большая
каменная стена замыкала все надворные постройки. Из-за стены поднимались
только крыши амбара, коровника и сеновала. Сеновал был покрыт почерневшими
досками, они покоробились и потрескались, позволяя тому, кто находился
там, наблюдать за подходами к дому. Мы, конечно, не подозревали об этом,
пока не подошли почти вплотную.
— Забродов! Устругов! — вдруг закричал кто-то с сеновала. — Откуда вы
тут?
Наверное, появление из-за угла пары немецких автоматчиков не
произвело бы на нас такого парализующего эффекта. Мы остановились, будто
ушибленные доской, сорвавшейся с крыши. Голос был знаком, фамилии
произнесены с нормальным русским ударением (бельгийцы делали его на
последнем слоге), и главное, вопрос задан по-русски. Ошеломленные
неожиданностью, пялили глаза на крышу, где несколько черных досок стали
содрогаться от ударов изнутри.
— Не ломай крышу! Не ломай крышу! — испуганно закричал хозяин. — Это
свои! Свои!..
Рыцарь, встревоженный странным шумом на сеновале и тоном своего
хозяина, разъяренно залаял, бросаясь на стену. Обитатель сеновала перестал
колотить по доскам и затих, точно провалился в сено.
— Это он, — сказал хозяин, кивая на сеновал.
— Кто он?
— Поляк мой.
Поляк! И в Испании воевал! И нас знает! И по-русски говорит! Ну, как
же мы не догадались сразу? Это же Стажинский. Конечно, Казимир Стажинский,
спасшийся вместе с Валлоном.
Мы бросились к воротам, чтобы поскорее встретить его. Но Стажинский
опередил. Выскочив за ворота, он бежал к нам, выкрикивая:
— Устругов! Забродов! Спаслись! Спаслись! Черти... мои хорошие...
Несколько минут мы тискали друг друга и колотили ладонями по спинам,
будто выбивали пыль, рассматривали, отодвигаясь, чтобы лучше видеть.
— А ты, Казимир, пополнел.
— Да и вы поправились.
Стажинский сосредоточенно всмотрелся в лицо Устругова и озадаченно
пожал плечами.
— У тебя, Устругов, даже лицо какое-то другое стало.
— Какое другое?
— Я даже не могу сказать, но что-то новое в нем появилось. Более
взрослым стал, что ли?
— Спасибо... Я и тогда не был ребенком, детей у нас в армию не
призывают.
— Ладно, хватит о лицах. Лучше расскажи, — обратился я к
Стажинскому, — как вы спаслись.
— Да нам ничто не угрожало, поэтому и спасаться особенно не
приходилось.
— Но вы же потерялись там, на Рейне.
— Это вы потерялись. Мы успешно добрались до Голландии, высадились у
леса, спрятали лодки и двинулись на запад.
— Сами? Без провожатых?
— Да, сами. Нас вел Крофт.
— Крофт?
— Да, Крофт. Помните, англичанин, худущий такой и нос торчком? Он
прекрасно знает те места. Безошибочно вел нас по лесным дорогам, обходил
поселки и перекрестки дорог, где могли быть немецкие патрули. Увидев
городок издали, называл его и рассказывал, сколько в нем жителей, чем
занимаются и что в нем интересного. Крофт почти откровенно хвастал своими
знаниями, и мы поневоле начали допытываться, откуда он знает все это.
«Любовь к географии», — говорит.
— Разве Крофт географ?
— Какой там географ? Разведчик, по-моему. Я догадался об этом, когда
на глухом хуторе недалеко от Греве нас встретили важного вида люди,
приехавшие в роскошном «мерседесе». С почтительной заботливостью они
набросили на плечи англичанина дорогое пальто, нахлобучили шляпу и
посадили в машину с занавешенными окошками. Вместо Крофта с нами остался
приехавший в той же машине человек в охотничьем костюме. Он вел нас только
до вечера того дня. Вечером на окраине какого-то городка нас подобрал
грузовик со знаками вермахта на бортах. В кузове грузовика были набросаны
матрацы, на которые нам предложили лечь. Поверх положили что-то вроде
второго дна, на это дно набросали каких-то вещичек, и грузовик покатил.
Раза два или три машину останавливали, шофер орал, что везет армейский
груз, угощал патрулей папиросами, рассказывал пару анекдотов и, пока
солдаты хохотали, трогал и катил дальше. Так мы и оказались в Арденнах.
— Все здесь?
— Сначала все были. Первым ушел Валлон, ему надо было в Брюссель
спешить. Поправившись немного, подался к себе во Францию Бийе. Калабутин
прослышал, что под Лярошем есть русские, и отправился туда. Тут застряли
только мы с Прохазкой.
— Прохазка тут? А где же он?
— Да он не совсем тут. Близко к этим местам. К одному помещику
устроился. Сначала по двору работал: историк и литератор показал явные
способности ухаживать за лошадьми. Теперь его повысили чином и перевели в
дом. После того как немцев в России назад погнали, помещик изменил
отношение к Прохазке. И что самое интересное — уже взял несколько уроков
русского языка.
Шарль, не понимавший разговора и удивленно посматривавший на нас,
потребовал объяснить, что заставило меня расхохотаться. Я рассказал.
— Бельгийский помещик готов изучать русский язык? — переспросил он и
тоже засмеялся. — Он дальновиднее, чем можно было ожидать от помещика.
Некоторые наши промышленники и банкиры пытаются сменить немецкую лошадку
на какую-нибудь другую. Шлют письма в Лондон и Нью-Йорк, подсылают своих
людей к нам с предложением финансовой помощи. Чтобы в будущем засчиталось
им. Но помещик... Да еще в такой глуши...
— И помещики, даже в такой глуши, — повернулся к нему Стажинский,
переходя на французский язык, — даже они почувствовали, что произошел
перелом, и этот перелом не может не затронуть жизнь даже в глубине
Арденн...
Мы тронулись к дому. Поляк вдруг остановился и попридержал меня.
— А где же Самарцев? И как теперь его ноги? Зажили?
Я опустил голову.
— Похоронили мы Самарцева.
Стажинский схватил меня за обе руки повыше локтя, крепко сжав,
повернул к себе. Он посмотрел в мое лицо и тяжело вздохнул.
— Как же вы допустили это?
И в голосе его была горечь и такой откровенный укор, точно смерть или
жизнь нашего друга зависели от моей и Устругова воли. Как и в Марше перед
Валлоном, я пробормотал виновато:
— Не уберегли, Казимир...
Он выслушал рассказ о смерти и похоронах Самарцева, смотря прямо
перед собой тем сосредоточенным взглядом, который мы хорошо знали, потом,
не сказав ни мне, ни Георгию ни слова, ускорил шаг, чтобы догнать хозяина
и Шарля. У живых были свои заботы, и мы, переглянувшись, понимающе пожали
плечами, вздохнули и заспешили вслед за ним.
Хозяйка, светлоглазая, светловолосая, невысокая, с длинными, не
по-женски крупными руками, встретила нас на пороге и, пятясь, повела в
дом. Она сладенько улыбалась, показывая очень мелкие и частые, как
гребешок, зубы.
Муж сделал какой-то загадочный для нас, но понятный для нее жест,
хозяйка ответила одобрительным кивком головы. Усадив нас за стол, накрытый
пестрой клетчатой скатертью, тут же юркнула в дверь, коротко пообещав:
— Сейчас покормлю.
Пока она гремела за дощатой перегородкой посудой, ножами и вилками,
хозяин ушел, сказав, что скоро вернется, Шарль приступил к допросу
Стажинского. Знает ли он мост, что лежит километрах в шести отсюда через
горную речонку на железной дороге, ведущей в Германию? Поляк знал мост.
Присматривался ли он к этому мосту так, как следует присматриваться
военному? Стажинский не был уверен, что присматривался к мосту, как
следует военному, но присматривался внимательно. Что он может сказать?
Поляк мог кое-что сказать, но не знал, что Шарля интересует.
— Можно ли подобраться к мосту незамеченным?
— Только метров на двести, максимум — на сто пятьдесят.
— Кто охраняет мост?
— Фольксштурмисты и немного эсэсовцев.
— Сколько фольксштурмистов?
— Тридцать. Может быть, тридцать два.
— Сколько эсэсовцев?
— Было шестеро. Один не показывается: болен или отпуск получил.
— Сколько человек постоянно охраняет мост?
— По четыре человека с каждой стороны. Только фольксштурмисты.
Эсэсовцы охраны не несут, но обслуживают бункер с пулеметом.
— Где бункер?
— У самого входа на мост, недалеко от домика, где живут эсэсовцы.
— Что делают солдаты вне службы?
— Больше всего спят в своем бараке, стоящем у насыпи. Перед вечером
ходят в соседний поселок в пивную. Эсэсовцы оставляют в домике одного,
солдат остается примерно половина.
— Как далеко до пивной?
— Метров восемьсот...
— Можно ли отрезать пивную от барака и моста?
— Можно.
— Можно ли отрезать эсэсовский барак от моста?
— Думаю, нет.
— Можно ли блокировать барак?
— Трудно, но можно.
— Сколько потребуется людей, чтобы захватить мост и удержать его хотя
бы на час?
— Если бы не было пулемета, то человек шестьдесят.
— С пулеметом?
— Человек сто.
Шарль остановился и вопрошающе посмотрел на нас: не хотите ли, мол,
теперь вы попытать его? Я отрицательно мотнул головой.
— По-моему, все ясно.
Устругов нахмурился.
— А по-моему, ничего не ясно. Эти цифры ничего не дают.
— А что тебе нужно?
— Мне нужно знать, могу ли я и как подобраться к мосту, вернее — под
мост, провозиться там двадцать, может быть, даже тридцать минут. Бой с
фольксштурмистами меня не интересует. Это сейчас второстепенное дело. Я
хочу только, чтобы не мешали мне.
— Незаметно подобраться к мосту можно только метров на двести, —
повторил поляк. — И чтобы снять охрану моста, придется дать бой.
— Ты думаешь, что охрану моста можно снять? — уже менее мрачно
переспросил Георгий.
Вместо ответа Стажинский достал из кармана кусок бумаги и, положив на
стол, разгладил обеими руками. Там красовались детски наивные рисуночки
моста, речки, домиков, дороги и даже квадратик с вывеской «Пивная». Он
показал казарму фольксштурмистов, домик эсэсовцев. Кудрявые завитушки,
означавшие лес, вились совсем недалеко от казармы, домика и дороги.
— Из леса нетрудно будет перерезать дорогу, — сказал Стажинский, — и
изолировать пивную. Другая часть изолирует казарму и домик эсэсовцев.
— А пулемет?
Поляк сокрушенно вздохнул.
— Пулемет может все дело испортить... Если только счастливый случай
не поможет... Эсэсовцы иногда уходят в пивную все.
— На счастливый случай рассчитывать нельзя, — сухо заметил Шарль. — В
военном деле все должно строиться на прочной и верной основе. Случай можно
принимать во внимание, но всерьез рассчитывать на него нельзя. Да, нельзя.
Бельгиец повернулся к Устругову.
— А что вы думаете?
Георгий отвел глаза, потом едва слышно пробормотал:
— Я хочу все сам посмотреть... Все сам...
Ч А С Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я
Мы провели у моста две ночи и день. Спрятавшись в кустах орешника,
внимательно и долго рассматривали оранжевые фермы, повисшие над пересохшей
летом речкой, белокаменные «быки», которые как бы несли их от черной дыры
в скале к высокой насыпи по ту сторону речки. Постепенно понижаясь и как
бы распластываясь, насыпь уходила к поселку у подножия лесистого хребта.
Изогнувшись наподобие серпа, хребет, казалось, намеренно очистил место
перед мостом, чтобы люди могли сделать насыпь, поставить по одну сторону
ее кирпичный домик, по другую — дощатый барак, а в некотором отдалении
выстроить даже маленький поселок. Мы обогнули по хребту эту естественную
получашу, выискивая тропинки и спуски вниз. До боли в глазах всматривались
мы в черный продолговатый рот бункера, плешина которого серела у самого
входа на мост. Он был виден отовсюду, этот проклятый бункер, и, что еще
хуже — смотрел, а значит, и мог стрелять почти во все стороны. От бункера
к домику, где жили эсэсовцы, вел глубокий ход, и издали никак нельзя было
помешать им достичь бункера через одну-две минуты.
Старательно отметили мы, когда и в каком порядке меняется караул у
моста, проводили ненавидящими глазами сначала эсэсовцев, потом
фольксштурмистов, отправившихся перед вечером в поселок, в пивную,
терпеливо ждали, поглядывая на часы, их возвращения. Вернулись те уже в
темноте, и мы не могли видеть, шли они группами, как днем, или вместе.
Солдаты долго стояли на насыпи, громко разговаривая и смеясь. Вырывавшиеся
с грохотом из тоннеля поезда заглушали на время возбужденные голоса.
Шарль набросал карту района моста, отметив подходы и возможные места
скрытого сосредоточения нападающих. Он считал поручение выполненным и
торопился в Марш, чтобы доложить Валлону и Дюмани. Георгию хотелось
пробраться под мост, но Стажинский отговорил его. Днем это было
невозможно, а ночью опасно: попадешь на засаду — погубишь себя и весь
замысел провалишь.
Немного отдохнув (поспав на сеновале Стажинского и позавтракав у его
хозяина), мы направились той же дорогой в Марш и уже вечером встретились с
Валлоном и Дюмани. В той же хозяйской комнате в «Голубой скале» мы
доложили им результаты наблюдений и план нападения. На наш взгляд, это был
хороший и вполне реальный план, но...
Это «но» было большим и многосторонним. Надо было собрать
шестьдесят-семьдесят человек, вооруженных если не автоматами, то хотя бы
карабинами и пистолетами. Иметь десятка два гранат, в том числе несколько
тяжелых. Снабдить пулемет «братьев-кирпичников» треножником, чтобы
подавить огонь бункера у моста.
Дюмани и Валлон выслушали каждое «надо», не перебивая и не
переспрашивая, позволили выложить все доводы в пользу возможности и
необходимости взорвать мост. Не обменявшись взглядами, они сидели, смотря
перед собой, точно совершенно не интересовались этими доводами. Только
тонкие длинные пальцы Валлона беспокойно выстукивали по столу, и в этом
постукивании мне слышался вопрос: «Как же быть? Как же быть?»
— А поезда идут? — спросил, наконец, он, обращаясь почему-то ко мне.
— Да, поезда идут.
— Главным образом на восток?
— Только на вос
...Закладка в соц.сетях
