Жанр: Электронное издание
Doroga_cherez_noch
... меня,
если хотите знать, Ксения, Ксеня...
— Русская? Как же попали вы сюда?
— Моего отца выгнали из России. Не берусь судить, правильно сделали
или нет. По-моему, неправильно, но мое мнение ровно ничего не значит.
Вместе с ним уехала мать и сестра, а я родилась уже здесь. Отец и мать до
самой смерти считали себя русскими, русской считаю себя и я.
— А эта... как вы ее назвали? Мадам Тувик? — спросил я. — Кто она?
— Моя старшая сестра.
На просторной улице с несколькими рядами деревьев посередине мы
остановились перед большим домом. Стеклянная дверь, прикрытая с улицы
узорчатой решеткой, сверкала медью и лаком. Спутница позвонила. Минуту
спустя на мраморной лестнице, белевшей за дверью, показался швейцар. Шел
он спокойно и важно, как министр. Пропуская нас мимо, не согнулся, как
полагается швейцару, а, наоборот, вскинул плечи и осмотрел меня таким
пытающим взглядом, точно знал, кто я, и оценивал, применяя только ему
известную мерку. Швейцар был настолько необычен, что, поднимаясь по
лестнице на второй этаж, я так же внимательно осмотрел его. Это был
квадратноплечий, крепкорукий мужчина с грубым лицом, на котором особо
выделялся тяжелый, ковшеподобный подбородок. Он мог быть телохранителем,
громилой, наемным убийцей.
В просторной и богатой гостиной навстречу нам поднялась бледная,
хрупкая на вид женщина лет тридцати пяти. Своим красивым лицом она
походила на мою спутницу, хотя это лицо уже сильно поблекло и выглядело не
просто усталым, а каким-то измученным.
— Мадам Тувик, — тихо сказала Ксеня, чуть заметно толкнув меня под
локоть.
Мадам подала тонкую, унизанную перстнями руку.
— Здравствуйте, Забродов. Мне хотелось встретиться с вами, потому что
нам нужна ваша помощь.
— Вам? Кому это вам? И какая помощь?
Хрупкая женщина знала, что хозяйка — она, и учила меня помнить это.
Она не ответила на мои вопросы, будто и не слышала их. Посадив меня лицом
к свету, сама села напротив. Разговаривая, смотрела прямо и очень смело в
глаза. То ли пробовала силу воли, то ли проверяла, не спрячу ли я глаза.
Говорила быстро, плавно и допрашивала очень осторожно, не настаивая на
немедленном ответе, но неизменно и неоднократно возвращалась к вопросу,
который заставил меня запнуться.
Затем мадам Тувик заговорила о положении в России, похвалила отвагу и
напор русских (она ни разу не употребила слово «советский») и выразила
надежду, что победа союзников не заставит себя ждать.
— Теперь многие пытаются примазаться к делу союзников, — с усмешкой
заметила она. — Ищут только подходящего случая. Некоторые пытаются
использовать даже русских военнопленных, оказавшихся в Бельгии. Нашлись
люди, которые привлекают русских на свою сторону, выдавая себя за их
единомышленников, политических единомышленников. А единомыслие сейчас
может быть одно: разбить немцев.
Она ограничилась этими намеками. На мой прямой и несколько неуклюжий
вопрос, о ком она говорит, мадам Тувик опять сделала вид, что не
расслышала или не поняла. Однако она и слышала и поняла. Когда заговорила,
я догадался, что мадам дает мне ответ, хотя опять-таки не прямо, а
косвенно, намеками. Мадам рассказала два или три случая, когда бельгийские
коммунисты поставили свои узкопартийные интересы выше интересов не только
Бельгии, но и всех союзников. Тем самым они вольно или невольно — мадам
была великодушна, она готова была допустить, что скорее невольно, —
помогали нашим врагам. Именно против этого она считала святым долгом
русской предостеречь своих молодых соотечественников, оказавшихся в это
тяжелое время на чужбине.
Хитрая и осторожная, она понимала, что совет всегда более весом, если
подкрепляется чем-то осязаемым, материальным, он более убедителен, если
поддерживается силой. Снова играя в недомолвки, она намекнула, что
«подлинные друзья» готовы оказать молодым русским денежную помощь. Кроме
денежной помощи, мы можем получить оружие и особенно удобные и надежные
средства для проведения «кое-каких операций». Эти блага сопровождались
едва слышным «если». Если мы последуем советам подлинных друзей... Если
проведем операции, которые подскажут...
Мадам Тувик ставила меня в трудное положение. На кирпичном заводе
собралось уже около сорока человек, и деревня Жозефа не могла прокормить
такую ораву. Но больше всего мы нуждались в оружии и особенно в
боеприпасах. Партизаны не могли бы выдержать серьезного боя. Через
десять-пятнадцать минут наши автоматы были бы немы, как палки. Без
патронов, гранат, горючей жидкости мы были не партизанами, как гордо
именовали себя, а шайкой обозленных и беспомощных людей. Мы не могли
обойтись без помощи. Устругов и я готовы были поклониться в ноги каждому,
кто помог бы партизанам. Но ни я, ни он не думали об этих «если». Что
делать с ними? Кто и что будет советовать?
Спасительное и всеобъемлющее «авось» подогрело мою решимость. «Авось»
советы не повредят нам. «Авось» советники окажутся неплохими. «Авось»
сумеем избавиться от них и их советов, если найдем нужным. И с храбростью
невежды я согласился принять «если» мадам Тувик.
Настороженные глаза собеседницы стали мягче, она даже улыбнулась и
положила свою узкую руку на мой локоть.
— Я так и думала, что мы договоримся.
Она позвонила. В гостиную осторожно и подобострастно вошел тот самый
швейцар, который так внимательно изучал меня. Мадам одобряюще улыбнулась
ему и кивнула на меня:
— Познакомьтесь, Петр Петрович.
Швейцар откинул свои широкие плечи, вытянулся и гаркнул:
— Поручик царской армии Макаров.
От неожиданности я замер, потом, не придумав ничего умнее,
отрапортовал:
— Лейтенант Красной Армии Забродов.
Хозяйка засмеялась, хотя глаза ее оставались по-прежнему
настороженными и холодными. Наверное, со стороны мы действительно казались
смешными: два штатских человека, стоявших навытяжку друг перед другом и
козырявших званиями. Я смотрел на «поручика царской армии», на его тяжелый
подбородок, крупные узловатые руки и думал: «Сколько наших людей, отцов,
братьев отправил ты на тот свет? Сколько крови на твоих руках?» Однако
когда тот протянул руку мне, я пожал ее: это было первое «если», без
которого, думал я, не будет у нас ни патронов, ни гранат, ни горючей
жидкости.
Мадам Тувик прищурила свои серые глаза с хозяйской надменностью.
— Петр Петрович будет поддерживать связь с вами, — сказала она мне
спокойным, даже скучным тоном, как говорят о незначительном деле. — Он
отправит вас назад. Вскоре он присоединится к вам. Петр Петрович исколесил
страну вдоль и поперек и знает многое из того, что может быть очень
полезным. Я очень советовала бы вам прислушиваться к его словам.
— Поручик будет нашим советником?
Она услышала нотку настороженности и неприязни в моем голосе и опять
положила руку мне на локоть.
— Нет, зачем же советником? Мы не хотим вмешиваться в ваши дела.
Просто слушайтесь его, как... — она долго не могла подобрать нужного
слова, — как... более знающего, что ли...
Только тут я понял, что вся эта сделка не обещает ничего хорошего с
самого начала. Несколько растерянно и сердито я объявил, что мои товарищи
могут отказаться принять поручика. Они могут послать к черту его советы и
его самого.
Мадам начала было говорить что-то о враге, ненавистном всем русским,
но Макаров перебил ее:
— Чего там антимонии разводить?.. Дело тут ясное, как пятак: хотите
помощи, примите меня и делать будете, как я скажу... Не хотите — как
хотите... Не будет вам никакой помощи ни от нас, ни от англичан.
— Какая связь может быть между вами и нашими союзниками?
Макаров засмеялся, откинув голову и выставив большой кадык.
— Какая связь между нами и англичанами? А кто вас сюда доставил?
Разве не англичанин? Или вы в самом деле поверили, что он только выполнил
просьбу мадам Тувик? Как бы не так!
Теперь я вспомнил странные обстоятельства появления Крофта на
кирпичном заводе, его тайные перешептывания со Степаном Ивановичем,
обещание помощи со стороны влиятельной и богатой дамы. Я начинал понимать,
что Степан Иванович, Крофт, Ксеня, мадам Тувик, Макаров — только звенья
большой цепи, которой кто-то сильный и неведомый пытается связать нас и
приковать к чему-то.
— Будь хоть кто за вами или с вами, — продолжал упорствовать я, — мы
не примем никого и не послушаем ничьего совета, если наши парни по доброй
воле не согласятся на это.
— Перестаньте антимонии разводить, — повторил Макаров. — Все примете.
Примете не по доброй воле, а по необходимости. Добрая воля — пустой звук,
пыль, мечта. Люди подчиняются необходимости, которая всегда сильнее их.
Подчинитесь и вы ей, если, конечно, у вас хватит ума не подохнуть с голоду
в горах...
Разговор был прям и даже жесток. Я понимал наше тяжелое положение и,
чтобы не ухудшать его, попросил дать мне время, чтобы посоветоваться с
ребятами.
Макаров не хотел ничего слушать, но мадам Тувик нашла мои доводы
разумными и согласилась подождать несколько дней. На мой вопрос, как
известить ее о нашем решении, она только улыбнулась:
— Вы только решите... Остальное без вас сделают...
Ксеня проводила меня в мансарду, посоветовав быть готовым к отъезду.
Утром Макаров посадил меня в грузовик, идущий в Люксембург.
— Он высадит вас в Марше, — глухо сказал он вместо прощания.
Вечером того же дня я действительно был снова в Марше, в «Голубой
скале», и рассказывал Валлону (Дюмани куда-то уехал) о встрече с мадам
Тувик. Тот выслушал меня молча, долго барабанил тонкими длинными пальцами
по столу, потом тяжело вздохнул:
— Придется согласиться. Мадам Тувик действительно связана с
англичанами, а без них и особенно против их воли нам тут будет очень
трудно.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
На другой день после моего возвращения из Брюсселя власти расклеили
на стенах Марша объявление, что в ответ на участившиеся акты диверсий и
нападения на офицеров вермахта арестованы бельгийские заложники. Если в
городах и поселках, откуда они происходят, будут отмечены диверсии или
террористические акты, заложников расстреляют. Дома, в которых «бандиты»
найдут приют, будут сожжены, а их владельцы преданы суду военного
трибунала.
Одно из этих объявлений было наклеено на ворота гостиницы, и, когда
они распахнулись, пропуская камион Шарля, я смог прочитать немецкую
угрозу. Старый Огюст с сердцем захлопнул ворота и резко брякнул засовом.
— Пугают... А чего пугают? Страшнее расстрела родного сына все равно
ничего не придумают. А сына уже...
И пошел к сеням, горбясь и тяжело волоча ноги.
— У вас дочери, дядюшка Огюст, — сказал я ему вслед. — У вас дочери,
и их надо беречь...
«Дядюшкой» звали его Шарль и Жозеф. За ними и мы с Георгием тоже
стали называть его «дядюшкой Огюстом», хотя прибегали к этому лишь в тех
случаях, когда обращение было просто необходимо. Величать его «господином»
или «товарищем» не осмеливались, а против «дядюшки» старик не возражал.
— Что дочери... — пробормотал он, останавливаясь. — Сегодня они тут,
а завтра их нет. У них свои будут семьи, свои фамилии. Со мной моя фамилия
кончится. А фамилия моя уже две сотни лет на этой гостинице красовалась. И
чтоб удержать ее на вывеске, мне наследник нужен. Наследник... Сын...
Он постоял немного, сгорбленный и удрученный, подождал, что я скажу,
и, не дождавшись, ударом ноги открыл дверь и скрылся.
Полчаса спустя ко мне на чердак поднялся Шарль и шепотом рассказал,
что немцы арестовали хозяина одинокого двора, у которого Стажинский жил.
Крестьянин сказал только, что видел рядом в лесу людей, но не знал и не
знает, кто они и зачем проходили мимо, слышал взрыв, думал, что рвут
скалы. Полицейские побывали в деревне, где прятался Лобода. Однако
крестьяне смогли лишь рассказать, что в этих местах появлялись иногда
какие-то люди, а что за люди, этого не знали. В лесу вокруг деревни, где
жил с товарищами Химик, полицейским повстречался одинокий человек, который
бросился бежать от них. Его застрелили. Обросший, худой и оборванный, он
не имел в карманах никаких документов. Судя по описаниям крестьян, это был
Химик.
Шарль хотел, чтобы я немедленно шел в деревню Дяди и увел его на
кирпичный завод.
— Но ведь Дядя не принимал никакого участия в нападении на мост. Мы
не нашли тогда ни самого, ни ребят его. Они, наверно, о мосте ничего даже
не знают.
— Немцы едва ли будут спрашивать их об этом, — досадливо поморщился
Шарль. — Им достаточно того, что это русские и что они бежали из плена.
Я заторопился, готовясь тут же уйти. Бельгиец посоветовал подождать
ночи: «Не ровен час, встретишь доносчика или полицейского».
Едва стемнело, ко мне пришла Аннета. Она была обеспокоена и смотрела
на меня такими глазами, точно прощалась навсегда. Бельгийцы отвергали
завоевателей душой, издевались над ними заглаза, порою не прочь были
напакостить им. Однако они еще не знали тогда, как тяжела и беспощадна
может быть рука этих вылощенных, выутюженных, тщательно выбритых и
надушенных немецких офицеров, которых привыкли видеть на своих улицах, в
кафе и ресторанах. Аннета хотела проводить меня до дороги, по которой
легче всего добраться до деревни Дяди, и, как я ни отговаривал ее,
настояла на своем.
Мы спустились во двор и взобрались по хорошо знакомой лесенке на
вершину скалы. Погруженный во тьму городок еще не спал, и сюда доносились
обычные звуки провинциального вечера: крик матери, зовущей детей домой,
звон падающего ведра или засова, простуженный голос патефона.
Расставание делает человека сентиментальным. Я обнял Аннету за плечи,
и она, тихо вздрагивая, прижалась ко мне.
— Я боюсь, — прошептала она. — Я до сих пор совсем не боялась, а
теперь боюсь чего-то. Почему это?
— Не знаю, Аннета. Я тоже боюсь... Нет, не боюсь, а тревожусь. За
тебя, за Мадлен, за отца твоего...
— Знаешь, — сказала она, — я боюсь потерять что-то. Даже не знаю что.
Но, кажется, что-то важное.
— А раньше не боялась потерять это важное?
— Раньше? Мне кажется, раньше этого важного у меня не было.
Сколько раз бывал я в ночном лесу, черном, загадочном и поэтому
немного пугающем! И чем больше всматривался в него, тем больше
настораживался. Черные кусты выглядят фантастическими чудовищами,
притаившимися во тьме, чтобы схватить тебя, когда приблизишься к ним.
Холодок опасности, в которую не веришь, все же ложится на сердце. В ту
ночь лес был родным домом. Нас подводили иногда ноги, забредающие в ямы
или рвы, но глаза не видели пугающих призраков: им просто не было места в
наших сердцах.
Часа через три выбрались мы на лесную дорогу и стали прощаться.
Прощались долго, как могут прощаться только влюбленные. Вспомнив о том,
что нужно уходить, обнимались в последний раз. И снова не могли оторваться
друг от друга.
— Я провожу тебя еще немножко, — говорила Аннета и шла дальше. Пройдя
метров сто, я останавливал ее, и мы опять прощались долго, а потом Аннета
тихо просила:
— Позволь мне проводить тебя еще немного. Ну, совсем, совсем
немного...
И мы снова шли, останавливались, прощались и снова шли. Наконец она
объявила:
— Одной мне возвращаться через лес страшно. Я пойду с тобой, пока не
станет светло. А как станет светло, я вернусь домой...
Никогда дорога не была для меня так легка, как дорога через
арденнские леса в ту теплую летнюю ночь. Я и теперь вижу себя среди
притихших черных деревьев, а рядом с собой славную бельгиечку. Аннета
прижималась ко мне крепеньким горячим телом и шептала:
— А знаешь, я поняла, что боюсь потерять. Тебя...
— Я не собираюсь теряться и не потеряюсь.
— Да? — с надеждой и тревогой переспрашивала она. — Ты не
потеряешься? Никогда не потеряешься? И ты не имеешь права теряться, не
имеешь... Ты вошел в мою жизнь, ты стал частью меня самой, очень большой
частью. Отыми ее, и у меня ничего не останется, мне жить не захочется.
Понимаешь ты меня? Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты понял меня!..
Конечно, я понимал ее, чувствовал, что значит потерять человека,
который входит в твою жизнь, приносит радость уже одним тем, что
существует. Я верил, что не потеряюсь сам и не потеряю ее, но сердце мое
заныло, когда в сером свете утра Аннета удалилась от меня по узкой лесной
дороге. Недавно совсем чужая, а теперь такая близкая, она уносила с собой
ничем не заменимую радость, которую дает присутствие любимого человека.
Около полудня я добрался до деревни, в которой жил Дядя. Парень
возился возле каменного двора, стоявшего несколько на отшибе. Окликнутый
мною, он растерянно выпрямился, оглянулся по сторонам и только после этого
направился ко мне.
Высокий, под стать Устругову, с еще более широкими, чем у моего
друга, плечами и непропорционально маленькой головой, Дядя выслушал мой
рассказ обеспокоенно и явно расстроился, когда я посоветовал забрать ребят
и немедленно покинуть деревню.
— Понимаешь, нехорошо как получается, — сказал он, взяв меня за плечо
и повернув к себе. — Понимаешь, уборка здесь только началась, и бельгийцы,
понимаешь, очень на нас надеялись. Хлеб тут, понимаешь, не бог знает
какой — земли-то кот наплакал, — но участочки расположены, понимаешь, на
таких горках, что до них на карачках добираться приходится. Тут,
понимаешь, мужской труд непременно нужен, а откуда тут мужчинам быть? Все
в немецком плену. Я всех ребят своих на уборку мобилизовал. Сейчас,
понимаешь, день год кормит, и упусти этот день — без хлеба насидишься.
— Все это верно, конечно. Но немцы могут нагрянуть сюда каждую
минуту. Они теперь злы, как осенние мухи, и с нашим братом у них разговор
один — пулю в лоб или спину.
Парень уставился на меня маленькими светлыми глазками, поскреб висок
и тяжело вздохнул.
— Понимаешь, все-таки нехорошо. От немцев пощады, понятно, не будет.
Им что наши жизни? Не дороже пули. Но, понимаешь, соседи наши, бельгийцы
то есть, на это с другой точки посмотрят. За шкуры, скажут, свои
испугались и нас бросили. Немцы-то, понимаешь, могут нагрянуть, а могут и
не нагрянуть, а вот хлеб-то на тех горных участках наверняка останется.
И еще больше насупился.
— За предупреждение, понимаешь, спасибо, — виновато, но твердо
пробормотал он. — Управимся с урожаем, придем...
— Ты же рискуешь не только своей жизнью, — пытался урезонивать я. — И
жизнями ребят рискуешь.
— Не могу иначе поступить, — тем же виноватым тоном произнес Дядя. —
Не могу. И ребята тоже. Не можем мы, понимаешь, людей обмануть, если они
всю свою веру на нас положили. Мы их не только без хлеба на зиму оставим,
но и веры этой в нас самих, понимаешь, лишим. А это, понимаешь, все равно,
что себя самого обворовать...
Он помолчал немного, вскинув вопросительно свои мелкие глазки:
доходит до меня это или не доходит? Ему, видимо, показалось, что я не
понимаю его, поэтому решительно закончил:
— Нет, пока урожай, понимаешь, не уберем, не уйдем...
Своим крестьянским сердцем Дядя чувствовал, как важно для обитателей
горных деревушек убрать урожай с жалких клочков, отвоеванных упорным
трудом многих поколений у гор и леса. Он не мог оставить этот урожай
осенним ветрам и дождям. В его словах слышалось жадное упорство
крестьянина, знающего цену хлебу, и я понял, что никакие доводы не смогут
переубедить его. Посоветовав принять некоторые меры предосторожности и
объяснив, как добраться к нам, я простился с Дядей.
К кирпичному заводу вело несколько дорог; я выбрал ту, которая
проходила поближе к Маршу, и поздно вечером того же дня спускался по
лесенке, ведущей с вершины скалы во двор гостиницы. Проскользнув, как
обычно, вдоль стены, осторожно поднялся на чердак и, шаря руками в
темноте, стал искать постель. В черной тишине вдруг звонко хрустнул
спущенный предохранитель пистолета, и я замер, ожидая блеска смертельной
молнии и грома, который едва ли бы услышал. Вместо выстрела донесся робкий
шепот:
— Кто тут?
Это был Жозеф, и я чуть не вскрикнул от радости.
— Жозеф, чертяка... Что ты тут с пистолетом играешь?
— Тихо ты, тихо, — сердито зашикал он. — Немцы кругом.
— Как кругом? И здесь, в «Голубой скале»?
— И здесь, в «Голубой скале».
— Чего же ты прячешься здесь? В лесу переночевать не мог, что ли?
— Не успел удрать. Во дворе был, когда они к гостинице подкатили. Вот
и жду тут, чтобы угомонились.
— А Валлон? Где Валлон? Успел уйти?
— Зачем ему уходить? У него бумаги надежные, главным немецким
генералом выданы. Он может в Брюссель вернуться, когда сам захочет.
Я сел рядом с Жозефом. Мы замолчали, настороженно прислушиваясь к
глухим голосам, которые доносились из дальней части дома. Мне надо было
уходить с Жозефом: встреча с немцами ничего хорошего не обещала. Но я
очень боялся за семью старого Огюста и прежде всего за Аннету. Жозеф
попытался рассеять мои страхи.
— Ни дядюшке Огюсту, ни его дочкам ничего не угрожает.
— Почему?
— Потому, — односложно отвечал Жозеф, не объясняя.
Вскоре мы услышали поскрипывание лестницы. По той осторожности, с
какой ставили и переносили ногу с одной ступеньки на другую, поняли, что
пробирается не враг. Но кто это мог быть? Аннета? Шарль? Мадлен? Может
быть, сам старый Огюст? Дверь на чердак открылась, и Валлон тихо позвал:
— Жозеф... Жозеф... Ты где?
— Тут... Тут я. И Забродов тут.
— Я тут, — подтвердил едва слышно я. — Только что вернулся.
— Очень хорошо, что только что вернулся, — шепотом одобрил Валлон. —
Было бы хуже, если бы вернулся раньше и на немцев нарвался. Или позже, к
утру.
Валлон подвинулся поближе и тихо посоветовал:
— Уходить надо немедленно. Сдается мне, что немцы насчет кирпичного
завода пронюхали и туда собираются. Нужно ребят предупредить...
Менее чем через пятнадцать минут я был снова в лесу. И на этот раз
рядом шли Валлон и Жозеф.
Хотя ничто еще не говорило о грозящей опасности, в бараке
«братьев-кирпичников», ставшем теперь многолюдным и тесным, чувствовалась
нервозность тревожного ожидания. Немцы не могли оставить нападение на мост
без возмездия, и мы ждали появления в Арденнах «карателей». И чем тише и
спокойнее текли один за другим дни, тем тяжелее и напряженнее становилось
это ожидание. Казалось, что дремлющие под жарким солнцем арденнские леса
накапливали скрытую, но беспощадную опасность. По ночам она подбиралась
вместе с темнотой вплотную к нашему бараку, и иногда даже чудилось, что из
черноты окружавшего леса вот-вот хлынет на дощатый барак острый,
всесокрушающий огонь пулеметов.
Наше появление в бараке вызвало возбужденное любопытство.
— Где пропадал? — резко спросил меня Лобода, положив на плечо тяжелую
руку. — С какими новостями вернулся? — И, не дав мне ответить, кивнул в
сторону Валлона: — Кто таков? Наш брат беглец или кто?
Устругов отвел меня в сторонку.
— Будет помощь или нет? И как скоро?
После моего рассказа на его озабоченном и хмуром лице появились
растерянность и недоумение.
— Не понимаю, совсем не понимаю, — пробормотал он. — Англичане —
союзники наши. Зачем же понадобились им беляки, чтобы связь с нами
поддерживать? И зачем нам белоэмигрантов в советники давать? Обходились
без них и дальше обойдемся.
— Политика дальнего прицела, Гоша.
— Не понимаю этого, не понимаю...
— Спроси Валлона, он разъяснит.
— Валлон тоже чужой. Разъясни ты, если можешь.
— Нам Валлон не чужой, Георгий. Он принадлежит к тем бельгийцам,
которые, как говорит Шарль, стремятся устроить свою послевоенную жизнь
вместе с нами. Их интересы совпадают с нашими не только в войне, но и в
мире. Может быть, они думают и действуют иначе, но цели у нас одни.
Георгий задумался, отчего выражение на его лице стало еще более
озабоченным и мрачным.
— Опять не понимаю. Ничего не понимаю, — почти с отчаянием прошептал
он. — Если Валлон с нами в войне и мире, то почему же он посоветовал тебе
соглашаться на условия этой мадам?
— Потому что за мадам стоят англичане. В нашем нынешнем положении мы
не может действовать не только против их воли, но даже без их одобрения.
— И ты говоришь таким спокойным тоном, точно тебя это вполне
устраивает.
— А меня это действительно вполне устраивает. Пока идет война, мы
должны действовать вместе с англичанами...
— И даже с присланными ими советниками-беляками?
— И даже с советниками-беляками. В войне, Гоша... Только в войне. К
миру мы пойдем вместе с Валлоном и теми бельгийцами, которые захотят
устраивать послевоенную жизнь вместе с нами.
— Объяснил! — саркастически воскликнул Устругов. — И где ты только
так заковыристо говорить научился? Из тебя, наверное, дипломат хороший
вышел бы. Или философ. Те тоже закручивают так умно, что читаешь или
слушаешь, а ничего не понимаешь...
Он, однако, прибеднялся и хитрил: я чувствовал — друг мой все понял.
Вокруг Валлона, которого Степан Иванович вызвал на разговор,
собрались настороженные слушатели, и на лицах их, как я заметил издали,
все отчетливее проступало недоверие. Подвинувшись к ним, я догадался, в
чем дело. Одни слушатели совсем не понимали бельгийца, другие понимали
плохо, а Степан Иванович переводил им только отдельные фразы по своему
выбору. Доверенный Крофта или мадам Тувик стремился создать у обитателей
барака ошибочное, даже извращенное представление о нашем
...Закладка в соц.сетях
