Жанр: Электронное издание
Doroga_cherez_noch
...товарище по
концлагерю и побегу. Я немедленно протиснулся в круг и предложил свои
услуги в качестве переводчика.
— Зачем нам переводчик? — всплеснул руками Степан Иванович. — Мы ведь
и так понимаем друг друга. Верно ведь?
— Верно, верно, — неуверенно подтвердили несколько голосов. — Да и
чего тут особенно понимать? И так видно, что человек к нам примазаться
хочет. А зачем?
Мне пришлось коротко объяснить, кто такой Валлон, где мы с ним
встретились, как вместе бежали и пробирались через Голландию в Арденны.
Подошедший Стажинский добавил, что Валлон не покинул беглецов в Арденнах,
пока не пристроил всех. Больному Бийе нашел врача, который поставил его на
ноги.
— Чудак человек! — с насмешкой воскликнул Аристархов. — Сам про себя
сейчас такое наговорил, что хоть гони сразу прочь. А на самом деле
мужчина, оказывается, невредный, совсем невредный...
Валлон озадаченно смотрел на окружавших его людей. Он не понимал ни
того, почему их участливые вначале лица заметно мрачнели по мере того, как
Степан Иванович переводил его ответы, ни того, почему неприязнь на их
лицах исчезла, уступив место прежнему любопытству и благожелательности.
Ободренный этой переменой, Валлон начал рассказывать, зачем,
собственно говоря, пришел сюда, на кирпичный завод. Он рассказал о
расклеенных в бельгийских городах и поселках немецких предупреждениях, об
арестах заложников и угрозе расстрелять их. Валлон сообщил далее, что
немецкие полицейские рыскают в окрестностях Марша и Ляроша. Похоже, что
они пронюхали о нашей партизанской группе. В сводках, которые посланы в
Брюссель, группа именуется хорошо организованным отрядом с опытными
офицерами во главе.
— Оказывается, враг оценивает нас много лучше, — заметил Деркач. —
Знали бы они, какие мы на самом деле организованные. До сих пор старшего
над всеми выбрать не можем...
— У нас есть старший! — выкрикнул кто-то. — Капитан наш...
— Капитан не способен выполнять обязанности командира, — возразил
Деркач. — Он серьезно ранен и пока не поправился. А устав говорит, что
командование должен принять старший по званию.
— У нас четверо старших по званию, — насмешливо вставил тот же голос.
— То-то и оно, что четверо, — мрачно повторил Деркач. — Поэтому из
четырех выбирать придется. В условиях партизанской...
— Ладно, слышали уже! — бесцеремонно прервал крикун. — Зачем
выбирать, если у нас капитан есть...
— Командир нужен, — поддержал Валлон. — Немцы могут появиться здесь в
любой час, и тогда просто времени не будет, чтобы советоваться и решать
вместе.
— Вот и я долблю им: нужен командир, нужен командир, — подхватил
Деркач.
— Конечно, нужен, — веско объявил Стажинский. — И группа стала
больше, и обстановка сложнее.
— Солдаты без командира, что семья без отца, — подал голос Мармыжкин.
— Философия, — изрек все покрывающее слово Клочков.
Тогда, вскочив на табурет, я закричал, чтобы все подошли поближе. И
когда несколько удивленные обитатели барака собрались, я повторил рассказ
Валлона о том, какие меры принимают немцы для борьбы с партизанами и
предложение Деркача выбрать командира. В новой и опасной обстановке мы не
могли оставаться без командира даже на один день. Возражений не
последовало, и я спросил:
— Кого изберем?
Молчание было длительным и настороженным. И вдруг Стажинский взметнул
руку и громко провозгласил:
— Предлагаю Устругова... Он неуклюж немного, слишком прямолинеен и не
умеет скрывать, что у него на сердце или на уме. Но он, как я убедился во
время побега, великолепный товарищ, верный, надежный и смелый...
— Хорькова! — выкрикнул кто-то. — Капитана Хорькова... Он старше...
— Лободу! — раздалось в ответ. — Лободу!
— Устругова! — радостно завопил Яша Скорый. — Устругова!..
— Устругова! — почти так же громко подхватил Аристархов.
— Я тоже за Устругова, — вежливо вставил Прохазка. — Я тоже видел
его. Он не бросил Самарцева на мосту и больше всех нес его. И если бы не
он, мы все замерзли бы в лесу в Германии.
— Я знаю Устругова с первых дней войны, — сказал я, почему-то не
решившись признаться, что встретился с ним в самый канун войны в Химках. —
Прикрывал своим взводом его саперов под Смоленском. Вместе был в плену,
затем в концлагере, бежали вместе, здесь все время вместе. Честно говоря,
нет у нас человека более достойного быть командиром, чем Устругов.
— Я тоже, я тоже, — пробормотал Деркач. — Я за Устругова, хоть ему не
хватает командирской собранности, знания устава.
— Устругова, Устругова! — прокричал кто-то за моей спиной. — Видели
его, как в бою действует. На него можно жизнью положиться...
Георгий, стоявший в задних рядах толпы, смотрел на меня ошеломленными
глазами. Хотя мы не раз говорили о необходимости иметь командира, эта
необычная сходка была для него, как и для меня, неожиданной. Неожиданным
оказалось и почти единодушное выдвижение его кандидатуры. Георгий понимал,
что, избирая его командиром, люди отказывались от своей воли, от свободы,
но в еще большей мере они связывали его, делая ответственным за неудачи,
за промахи, за раны и смерти, за голод и холод. Все же у него не хватило
решимости отказаться.
— Я знал, что это большое бремя, — говорил он мне несколько позже. —
Но увильнуть от него не мог. Это значило бы переложить бремя на других. На
тебя, может быть, на Деркача, на Лободу. Совесть не позволила...
Всем, кто хотел, чтобы Устругов был командиром, я предложил перейти в
другой конец барака, а кто не хотел, остаться здесь. Спрыгнув с табурета,
я первым пошел туда, где лежал выздоравливающий новозеландец. За мной
двинулась почти вся толпа. Гэррит и Кэнхем, сидевшие возле своего
товарища, вскочили на ноги, вопросительно уставившись на нас. Я объяснил,
что происходит, и летчик тут же объявил, что поддерживает выбор. Кэнхем
только вытянулся, чуть пристукнув каблуками. Около табурета остались
несколько человек: Степан Иванович, не пожелавший участвовать в выборе
командира, двое парней Хорькова да сам Устругов. Он улыбался обрадованно и
смущенно, хотя брови озабоченно надвинулись на глаза. Выбор льстил ему и
пугал. Оставшись в сторонке от людей, избравших его командиром, Георгий
просто не знал, что же делать.
Смущение скоро прошло, но озабоченность и недоумение остались. На мой
взгляд, Георгию следовало обратиться к обитателям барака с речью:
благодарю, мол, за доверие, буду справедлив, но — теперь уж не
обессудьте! — требователен, обстановка сложна и опасна, поэтому нужна
бдительность, сплоченность и дисциплина, дисциплина, дисциплина...
Устругов не произнес даже пары слов, и мне показалось, что этим
разочарован не только я, но и Стажинский, и Валлон, и другие.
Устругов отправился к раненому Хорькову, посидел рядом, спросил, как
тот себя чувствует. Он смотрел на капитана так, словно укорял: ну, когда ж
ты поднимешься? Раненый кусал губы, чтобы удержать стон. Георгий тяжело
вздохнул, поднялся и начал осматривать оружие. Обнаружив запущенный
автомат или карабин, коротко говорил:
— Почисть-ка...
И не отходил, пока обладатель автомата или карабина не приступал к
делу. В двух или трех случаях Георгий сам принимался за чистку, если
хозяин не мог справиться с незнакомой для него системой автомата.
Это казалось мне тоже неправильным. Однако я уже не решался, как
раньше, подойти к нему и выложить свое мнение. Внимательно следивший за
ним Деркач так же недоуменно пожимал плечами, но осудить его даже шепотом
со мной не осмеливался. Командир был командиром.
Лишь закончив обход всего барака и осмотрев все оружие, Устругов
позвал Валлона, Деркача, Лободу, меня и вышел на улицу. Он направился в
сторону леса, жестом руки пригласив следовать за ним.
— Давайте поговорим, что делать будем, — сказал он, когда мы
добрались до опушки и уселись на высокую, немного подсохшую и потому
жестковатую траву. — Уходить в глубь гор? Или что?
Никто не отозвался. Хотя все думали о том, что делать, никто не имел
готового мнения. Мне думалось, что надо встретить немцев, ищущих нас в
арденнских лесах, ударить по ним в удобном для нас месте, а потом бежать.
И я высказал это мнение. Деркачу оно показалось рискованным. Немцы могли,
как он выразился, «уцепиться зубами в наш хвост» и не выпускать, пока не
настигнут нас. Силы же наши были недостаточны, чтобы «огрызаться как
следует». Он думал, что лучше уйти потихоньку в горы, а когда тут все
уляжется, «опять вернуться и шарахнуть их».
— Невелика хитрость — запрятаться в горы, — недовольно проворчал
Лобода. — Запрятаться и дурак может.
— Ты предлагаешь встретить немцев и дать им бой?
Лобода недовольно повернулся ко мне.
— Ничего я не предлагаю. Я только говорю, что спрятаться и дурак
может, тут ума большого не надо...
Деркач пренебрежительно фыркнул и, видимо повторяя чью-то чужую, но
хорошо запомнившуюся фразу, назидательно изрек:
— Командир не может ограничиться отрицательным суждением. Решение
командира должно давать его подчиненным возможность действовать. А как
могут действовать твои подчиненные, если ты сам ни на что не решаешься?
Направленные в Лободу, эти слова задели Георгия. Он обеспокоенно
задвигался, собрал складки на лбу, помрачнел и жестко сложил немного
оттопыренные губы.
Валлон, следивший за разговором по моему короткому переводу,
осторожно спросил, может ли он высказать свое мнение. Георгий с
готовностью и даже обрадованно повернулся к нему.
— В горы, по-моему, уходить рано, — тихо заговорил бельгиец. — Это
значит выйти на какое-то время из борьбы, а она становится сейчас все
более ожесточенной. Теперь каждый день дорог и каждый человек нужен.
Валлон легонько тронул меня за рукав.
— Захватить врасплох немцев, которые ищут в здешних лесах партизан,
трудно. Они не маленькие. Сюда прилетел оберштурмбанфюрер Грессер, а он до
этого был в Белоруссии и считается специалистом по борьбе с партизанами.
Ввязываться с ними в бой рискованно. Пока оружия и боеприпасов у нас
мало...
На лбу Устругова снова появились морщины: надежда на бельгийца не
оправдывалась, и командир опять оказался перед тяжелой проблемой, которую
не умел решить. Лобода смотрел на Валлона разочарованно, а Деркач
насмешливо кривил губы.
Бельгиец помолчал немного, а затем без видимой связи с предыдущим
стал рассказывать, что на окраине Льежа находится большой лагерь советских
военнопленных. Утром их под конвоем водят в шахты, вечером так же
возвращают в бараки, обнесенные забором с проволокой поверху. Между
пленными и бельгийскими шахтерами установились подлинно дружеские
отношения. Бельгийцы, живущие несравненно лучше, помогают русским одеждой,
едой, рассказывают, что происходит в мире. Узнав о больших боях в России,
пленные попросили недавно своих бельгийских друзей помочь им бежать на
волю. Бельгийцы готовы помочь, но побег потребует больших жертв, если...
если...
— Если что? Что если? — нетерпеливо потребовал Георгий.
— Видите ли, — еще тише продолжал Валлон. — У пленных в лагере и у
бельгийцев, которые связаны с ними, появилась идея. Очень интересная, на
мой взгляд, идея. Если одновременно напасть на охрану лагеря изнутри и с
внешней стороны, то можно освободить большую группу советских людей. И не
только это. Можно оружия много захватить.
— Что же, они план готовый имеют? — спросил Устругов с надеждой и
опасением. — Или только идею?
— Да, план имеют, — коротко подтвердил Валлон. — План давно
разработан, да сил у нас было мало, чтобы взяться за его осуществление.
В плане, о котором Валлон рассказал, многое было неясно, поэтому
сомнительно. Сомнение, естественно, рождало недоверие, а недоверие —
тревогу. Приходилось, однако, рисковать. В помощи нуждалась большая группа
советских людей, и мы не могли не оказать ее. Во имя этого мы должны были
довериться людям, о которых знали очень мало. Впрочем, и те доверялись
нам, зная о нас не больше.
Валлон советовал выделить для этого дела человек пятнадцать-двадцать
наиболее смелых, ловких, опытных. Им следовало отдать лучшие автоматы и
почти весь запас патронов. За ними должен был приехать Шарль, который в
одну ночь доставит их на своем грузовике в окрестности Льежа.
— Я составлю группу, — объявил Деркач, едва бельгиец кончил, и начал
перечислять, загибая пальцы: — Огольцов, Аристархов, Клочков, Гришанин,
Сапунов...
— Балухатый, Спирьков, Занозин, — подхватил Лобода, притрагиваясь
указательным пальцем к кулаку Деркача.
— Занозин — размазня, — отверг Деркач. — Давай лучше Гвоздарькова,
Паньшина и...
— Лободу, Забродова, Стажинского, Жозефа, — добавил Георгий, смотря
перед собой, точно припоминая, кого бы еще включить.
Он достал из внутреннего кармана пиджака маленький блокнотик,
подаренный Дениз, и записал имена, заставив Деркача и Лободу повторить их,
потом тихо сказал, не обращаясь ни к кому.
— Группу поведу я.
— Почему же ты? — обиженно переспросил Деркач. — Я же первый...
— Группу поведу я, — повторил Георгий, по-прежнему не повышая голоса
и не обращаясь ни к кому. — Деркач останется здесь за старшего.
— Это ж неправильно, это не по уставу, — забормотал Деркач. —
Командир должен оставаться с частью.
— Лейтенант Деркач! — вдруг жестко и даже зло прикрикнул Устругов. —
Позвольте мне самому решать, что делать. Когда надо будет, я спрошу вашего
совета, а пока я не нуждаюсь в нем...
Деркач вскочил на ноги и безмолвно вытянулся: он не просто признавал,
он уважал, любил порядок и дисциплину. И в течение всего последующего
разговора бывший лейтенант с увлечением демонстрировал свою готовность
быть дисциплинированным и старательно тянулся или четко рапортовал, когда
Устругов обращался к нему. На лице молодого служаки появилось выражение
обиды лишь на короткое мгновение: без обсуждения Георгий отверг его
предложение выставить на дороге к Маршу и Лярошу посты.
— Какие там посты! — пренебрежительно бросил он. — Немцы поймают их,
все о нас узнают. Как только мы уедем, немедленно забирайте раненых и
уходите поглубже в лес. И не попадайтесь немцам на глаза. Чтобы и духу
вашего не учуяли.
— Есть! — восклицал Деркач. — Есть! Чтобы духу не учуяли...
— О предстоящей операции в Льеже никому не говорить, — закончил
Устругов, обращаясь ко всем. Лейтенант принял и это на свой счет и опять
подхватил: — Есть никому не говорить!..
Однако через несколько минут Устругов сокрушенно вздохнул:
— А ведь секрет операции удержать не удастся. Дело сложное и опасное,
и я хотел бы, чтобы на него шли только добровольно. А для этого придется
опросить всех. Опросить, конечно, осторожно, под запретом, чтоб не
болтали, но все же опросить.
— Мои пойдут, опрашивай их или не опрашивай, — с абсолютно
непоколебимой уверенностью заявил Лобода. — Раз своим помочь из неволи
вырваться, мои пойдут без опроса. В таком деле у нас даже в мыслях
разброда не бывает. Сами знаем, что такое немецкая неволя...
Мне опрос казался опасным: разболтают. Деркач не решился высказаться.
Устругов остался при своем мнении: опросить. Он согласился, однако,
сделать это перед самым отъездом, чтобы слух не опередил нас.
Вскоре Валлон уехал, пообещав прислать Шарля. Через несколько дней
знакомый нам камион остановился под окнами нашего барака, из кабины
выпрыгнул Шарль и подошел к Устругову.
— Собирайтесь побыстрее. Путь будет долог...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
На пути сюда Шарль обогнал две продолговатые, как бы приплюснутые
машины, набитые вооруженными полицейскими. Перед гостиницей в Ляроше
торчал автомобиль, выкрашенный в несуразный зелено-песчаный цвет с черными
потеками: так маскировались машины, которыми пользовались крупные шишки из
германской военной администрации. Шарль полагал, что нам не миновать
встречи с полицейскими и столкновения с ними. Это не входило в наши планы,
и поэтому Шарль направил свой камион не на север, к Льежу, а на юг, к
Люксембургу. Проехав километров пятьдесят, мы повернули на запад к
французской границе. Добравшись до западных отрогов Арденнских гор, мы
двигались затем вдоль реки Маас, которая охватывает огромной скобой весь
горно-лесной массив Арденн.
Дорога оказалась раз в пять длиннее, и вместо одной ночи заняла три
дня. В довершение неприятностей грузовик сломался километрах в пятидесяти
от Льежа.
Оставив машину в укромном месте, мы двинулись пешком и шли, не
останавливаясь, всю ночь, понукаемые упрямым и неутомимым Уструговым. Как
и во время побега из концлагеря, он не давал никому засиживаться.
— Пошли, пошли, — торопил он нас. — Прохлаждаться некогда. Валлон
ждет...
Валлон, ждавший нас в одиноком домике в лесу недалеко от Льежа,
начинал волноваться, не наскочили ли мы на немецкую засаду. Он отправился
в Льеж к человеку, работающему по поручению партии в полицейском
управлении. Тот успокоил его, сказав, что сообщений о схватках с
партизанами — удачных или неудачных — не поступало. Начальник полицейского
отряда, посланного в Арденны, донес, что «бандитов» не обнаружено.
Увидев партизан, подходивших гуськом к лесному домику, Валлон
отшвырнул бритву и, вытирая рукавом мыльную пену с обритой наполовину
щеки, кинулся навстречу и стал обнимать всех подряд, радостно восклицая:
— Наконец-то! Наконец-то!..
Он радовался тому, что вновь увидел нас, и особенно тому, что можно,
наконец, приступить к осуществлению нашего замысла — освободить пленных.
Однако вскоре выяснилось, что пока мы тряслись в камионе Шарля по
арденнским дорогам, положение в Льеже ухудшилось. То ли предупрежденные
кем-то, то ли просто встревоженные усилением недовольства местного
населения, власти увеличили охрану лагеря. Перед высоким дощатым забором
натянули два ряда колючей проволоки. На вышках поставили прожекторы,
которые могли по желанию охраны залить подходы к лагерю ярким светом, и
тогда ничто не могло бы спасти нападающих от губительного огня пулеметов.
Мы уже начали думать, что замысел пока неосуществим, и собирались
отложить его на более удобное время, когда немцы ослабят меры
предосторожности. Из лагеря, однако, передали весточку с просьбой ускорить
нападение. Охранники забрали несколько человек, среди них два участника
замысла, и другие боялись, что кто-нибудь не выдержит избиений и
расскажет. Тогда многие отправятся отсюда в Германию, в концлагеря.
Дюмани, которому сообщили об этом, пожал плечами и стиснул зубы, Валлон
нахмурился, а Устругов мрачно опустил глаза. Он не сказал ничего в
присутствии бельгийцев, а когда мы вышли из домика, схватил меня за плечо
и силой повернул к себе:
— В беде товарищей бросаем... И за это только мы в ответе будем... Не
сумели найти...
— Чего найти?
— Того, — односложно ответил он и, помолчав немного, напомнил: — Вася
Самарцев говорил, что нет такого положения, из которого нет выхода. И если
мы не видим его, значит еще не нашли, значит надо еще искать...
И продолжал искать, хотя почти все смирились с мыслью, что нападение
на лагерь придется отложить. И нашел. Узнав, что военнопленных выводят с
территории лагеря на территорию шахт, просто пересчитывая их, а не
перекликая, и таким же порядком возвращают назад, Георгий предложил нашей
группе проникнуть в лагерь и напасть на охрану изнутри. План его был
поразительно прост и смел. Вместе с бельгийцами — это обещал устроить
Валлон — проникнуть на шахту, опуститься в забой, там переодеться в одежду
военнопленных и вечером вместе с ними войти в лагерь. Работавших в шахте
не обыскивали, а в мешковатой старой одежде нетрудно было спрятать оружие.
Наши товарищи в лагере подхватили план и обещали подобрать
«напарников»: двадцать человек, ослабленных тяжелой работой и плохой
пищей. Они должны были поменяться с нами одеждой. После этого всю заботу о
нас брали на себя неведомые еще друзья. Мы охотно согласились, точно
вверяли жизни свои в руки братьев.
Бельгийцы без труда провели нас в шахту и оставили с
шахтерами-военнопленными. Какой-то крепыш, назвавшийся Ивановым, подвел к
каждому его «напарника». Около них мы держались весь день, выспрашивая и
запоминая то, что могло потребоваться на случай неожиданной переклички.
Все шло хорошо, пока не началось переодевание: «напарники» иногда не
сходились размерами, и их пришлось перетасовывать. Наибольшие трудности
вызвало переодевание Устругова. Самый высокий «напарник» оказался все же
мал для него, и Георгию пришлось натянуть слишком короткие штаны. Вид его
был жалкий и смешной, но это не привлекало особого внимания: немцы
намеренно одевали военнопленных «посмешнее».
Новые друзья поставили нас в средину колонны, и со стороны, вероятно,
трудно было отличить пленных от людей, которые добровольно отправлялись в
немецкий лагерь.
Возбужденно и несколько обеспокоенно посматривал я на конвоиров,
опоясавших колонну цепью. Придерживая автоматы на груди, они шагали, как
это всегда делают конвоиры, по обочине. Это было похоже на возвращение
страшного сна, и чувство тревожной беспомощности снова охватило меня.
Чтобы успокоиться, я говорил себе, что теперь мы не беспомощны, что можем
не только ответить на их насилие, но и нанести удар сами. И нанести
неожиданно.
Все же на сердце у меня похолодело, когда ворота лагеря распахнулись
перед нами. Во дворе, почти напротив, точно поджидая нас, стояла группа
эсэсовцев. Ладно одетые, с поблескивающими поясами, портупеями и кобурами,
в начищенных сапогах, они были воплощением незыблемой самоуверенности и
превосходства. Это особенно подчеркивалось их небрежными и надменными
позами, в которые так любят становиться всесильные перед лицом беспомощных
и обездоленных. Охранники брезгливо смотрели на оборванных, истощенных,
грязных, точно вернувшихся из преисподней, военнопленных, еле волочивших
от усталости ноги. Слепота, присущая почти всякому чувству превосходства,
помешала им увидеть тех, кто шел в самой середине колонны. Наши лица тоже
были черны от угольной пыли, спины сгорблены, а ноги волочились. Но если
бы эсэсовцы очень внимательно всмотрелись сюда, то могли бы открыть, что у
этих людей, бредущих в середине колонны, совсем иные, чем у их соседей
глаза, что они с трудом сгибают спины и намеренно волочат ноги.
Украдкой бросая взгляды, мы высматривали, насколько крепка ограда
изнутри, как защищается казарма охраны, где могут спрятаться наши враги и
где можем укрыться сами. Когда нас привели в большой деревянный барак,
Устругов тронул меня за локоть.
— Видел, откуда лучше подобраться к казарме? — И сам же ответил: —
Из-за угла того маленького домика. Туда пулемет с ближней вышки не
достанет.
Небольшой кирпичный домик действительно укрывал подбирающихся к
казарме от пулемета, который торчал на угловой вышке. В домике, как шепнул
мне сосед по колонне, жил начальник охраны.
Нападение должно было начаться около полуночи. План был таков: наша
группа бросалась на казарму охраны, чтобы обезвредить ее, захватить оружие
и раздать его пленным. Потом совместно с ними предполагалось уничтожить
ближайшую к воротам вышку с пулеметом. Затем удар наносился по охране
ворот. Лишенная поддержки пулемета, она не могла сопротивляться долго.
Устранив эти препятствия, пленные должны были хлынуть в спасительную
темноту пустыря, лежавшего прямо за воротами.
Все развернулось, однако, иначе. В нарушение порядка пленные шахтеры
не стали в тот вечер мыться: друзья не хотели показывать нас тем, кто не
знал, что готовится. Особенно опасались агентов начальника лагеря. За
жалкие подачки эти мерзавцы доносили обо всем, что находили подозрительным
в бараке. На вопрос Георгия, как же быть, если нас все-таки раскроют,
крепыш Иванов схватил своими клещами-пальцами горло, поддернул голову
немного вверх, точно душил, и, оторвав руку, сделал успокаивающий жест: не
беспокойтесь, все будет в порядке.
Вскоре к нам действительно приблизилось несколько человек. Они были
одеты лучше, чем другие, выглядели как нормально питающиеся люди. Один из
них подошел к Устругову, озадаченно и насмешливо осмотрел его ноги,
высовывавшиеся из коротких штанин.
— Ты откуда, цапля?
— Новичок, — быстро ответил за Георгия Иванов. — Прислали прямо на
шахту.
— Ха! Новичок, — с сомнением повторил подошедший. Заметив
топорщившуюся одежду (под ней был автомат), он протянул руку, чтобы
пощупать. Устругов перехватил ее и твердо отвел в сторону.
— Эт-та что ты прячешь? — выкрикнул тот. — Эт-та что?
— Эт-та вот что, — передразнил его Иванов и ударил по голове ручкой
тяжелого пистолета, который дали ему бельгийцы в шахте. Не в меру
любопытный рухнул Устругову под ноги, сразу затихнув. Его приятель
рванулся из нашего кружка и побежал к дальней двери, завопив по-немецки:
— Хильфе! Хильфе!.. — На помощь!
В несколько прыжков Иванов догнал его, сбил с ног и навалился на
него. Я не знаю, что сделал он с упавшим, но уже через полминуты засовывал
его обмякшее тело под ближайшие нары. Георгий поспешил спрятать также
доносчика с разбитой головой. Призыв о помощи был, однако, услышан
постовым за дверью. Держа автоматы наготове, два охранника ворвались в
барак.
— Кто кричать «хильфе»? Кто кричать?
— Я кричал, — выступил вперед
...Закладка в соц.сетях
