Жанр: Электронное издание
Kaledin5
...ть буду!"
- Слышь, земеля! Тогда уж пятерик бери для ровного счета, - по инерции обиженно
крикнул Валерка. - Слышь?
- Слышу, - отозвался Костя.
Фиша выпиливал очко. Вернее, пол-очка в одной доске, пол - в другой.
- Фиш, дай трояк до получки, в смысле пятерку, - нахраписто заявил Костя.
Фиша не спешил давать деньги, и Костя понял: атака с ходу не удалась. Сейчас
Фиша начнет нудить. Костя сел на доски и полез за сигаретами.
Фиша не нудил. Фиша аккуратно выпиливал полукруг в доске по красной карандашной
линии. Перед шмыгающими вверх-вниз зубьями пилы на линии нарастал холмил опилок.
"Сейчас с чиры съедет!.."
Костя, не поднимаясь с досок, изо всей силы дунул на Фишину работу. Фиша дернул
головой вверх и стал остервенело тереть запорошенные опилками глаза.
- Извини, - виновато сказал Костя.
Пилил Фиша точно по линии. Он молча взглянул на Костю, как на убогого, ерзнул
пилой еще пару раз и, аккуратно придерживая снизу, принял выпавшее полукружье.
- Дай трояк, - сбавил Костя.
- Получка, Костя, была вчера, - сказал Фиша. - У тебя получки вчера не было. И
тебя не было. Ты вино пил. С Богданом.
- Ну и что теперь? - устало сказал Костя. - Застрелиться?
- Не пей вина...
- Гертруда, - усмехнулся Костя, - дай денег, чего ты жмешься?
- А ты помнишь, сколько мне должен? - склонив голову на плечо, со справедливой
укоризной спросил Фиша. Точно так вот Костю допекала дома мать.
- Много, Фиша, много, - закивал Костя. - Все отдам. Все. Бабки огребем в
субботу...
- Я тебе дам еще раз денег, если ты мне пообещаешь, что ты берешь у меня деньги
не на вино. Разве ты не понимаешь! - Фиша возвысил свой обычный монотонный голос
и соответственно воздел руки к небесам. - Ты можешь стать горчайшим пяницей! Как
все! Как Нуцо!
- Чего? - Из ямы показалась улыбающаяся небритая морда цыгана. - Оставь курнуть!
Костя протянул ему бычок.
- Фишка денег не дает.
Нуцо, обжигая пальцы, досасывал окурок.
- Дай Косте денег. И мне дай.
- Тебе - таблетку! - отрезал Фиша, и Костя понял, что ему Фиша денег даст.
- А чего вы, собственно, не пашете? - нахмурился Костя. Надо было добавить чтонибудь
поосновательнее, и Костя выпалил не совсем свое, но в настоящий момент
подходящее: - Приборзели?!
- Лопатой больше не берет, - сказал Нуцо. - Клин нужен. И кувалдометр.
- Что ж вы, гады, сразу не сказали? - Костя даже застонал. Переться теперь в
кузницу, клянчить клин, кувалду... От одной мысли мозги скручивались. Костя
страдальчески поморщился, поднял глаза на Фишу. - Пятерку дашь?
- Дам, - торжественно объявил Фнша. - Иди за клином.
Костя тяжело поднялся с досок.
- Пойдем, - сказал он Нуцо. - Сам все попрешь. Я - дед. Понял?
Когда вернулись с инструментами, Фиша читал книгу.
- На, - строго сказал Костя. Нуцо синхронно его словам скинул с плеча на землю
клин на приваренной арматурине и кувалду. - Пашите, гады... Фиш, ну?.. - Костя
протянул руку.
- Ты мне подиктуешь сегодня? - с ударением на последнем слове спросил Фиша, не
спеша расстегивая пуговицу на коленном кармане.
Костя молча следил за второй пуговицей, которая оставалась нетронутой.
- Часочек, - уточнил Фиша и протянул Нуцо завернутую в бумажку таблетку.
- Нуцо! - чуть не плача, простонал Костя. - Он смерти моей жаждет. Меня блевать
волокет, а он - "подиктуй"!..
- Дай Косте денег, - вступился Нуцо. - Дай!
- Хорошо, - сказал Фиша. - Вот мы позанимаемся, потом я тебе дам денег.
- Слушай меня, Фишель, - сказал Костя, дыша в лицо Ицковичу перегаром, который
Богдан называл перегноем. - Учти, Ицкович, вас, всю вашу масть, вот именно за
это в народе не любят. Вот таким своим... некорректным поведением ты возбуждаешь
в нашем народе антисемитизм. Я правильно говорю, Нуцо?
- Точняк, сто процентов, - не поняв ни черта, кивнул Нуцо и на всякий случай
хмыкнул.
Фишель Ицкович, огромный, очень красивый, медлительный, еще некоторое время
собирался с мыслями. Наконец он тяжело вздохнул и расстегнул вторую пуговицу на
кармане. Костя перевел дух, стараясь дышать потише, чтобы не спугнуть Фишино
решение.
Фиша достал потертый бабий кошелек и долго выуживал из него пять рублей жеваными
бумажками.
- А теперь, Фиша, могу тебе сказать: подиктую. Иди в техкласс, я сейчас приду.
Улыбка расплылась по Фишиному лицу. Он завалил инструмент досками, накинул
телогрейку и потопал через плац к стоявшему на отшибе голубому бараку - техклассу.
- Дуй на КПП, - скомандовал Костя Нуцо. - Деньги - Валерке.
Веселый, жизнерадостный Нуцо помчался по бетонке к воротам, унося с собой легкую
неотступную вонь.
Костя пошел учить Фишу.
- "...Лев Силыч Чебукевич, нося девственный чин коллежского регистратора... -
медленно диктовал Костя, прохаживаясь перед Фишей, втиснутым в переднюю парту, -
вовсе не думал сделаться когда-нибудь порядочным человеком..."
Фиша писал, низко опустив голову к тетради. Над курчавыми его волосами
шевелился, не уплывая, легкий дымок, потому что в зубах у Фиши торчала папироса.
С куревом у него были странные отношения. Вообще Фиша считал курение
недопустимым, хотя и не в такой степени, как вино и женщин, но во время особо
сильных переживаний разрешал себе закурить. Занятия русским языком требовали от
него большого напряжения, и смолил он сейчас без перерыва - папироска так и
ерзала из одного угла рта в другой. Курил Фиша самые дешевые папиросы "Север".
На стене техкласса висел двигатель внутреннего сгорания с обнаженными
разноцветными внутренностями. За окном на плацу, пригретом весенним полуденным
солнышком, в подтаявшей лужице дрались воробьи. "А ведь дембель-то вот он", -
подумал Костя и, сладко потянувшись, открыл рот зевнуть.
- Евре-ей? - вдруг спросил Фиша.
- Чего? - недозевнув, щелкнул зубами Костя. Фиша строго смотрел на него своими
подслеповатыми припухлыми глазами в пушистых ресницах.
- Он евре-е-ей?
- Кто? - Костя наморщился и заглянул в учебник, отыскивая сомнительное место. -
Лев Силыч?.. Ты что, Ицкович, спятил? - Костя взглянул на обложку сборника. - И
где ты ахинею такую выискиваешь?.. Это ж для филфаков!
Фиша пожал плечами, вытащил окурок изо рта, напустив в него слюны, и кинул в
закрытую форточку. Окурок отскочил от стекла и шлепнулся на раскрытую тетрадь,
цыкнув на текст желтоватой слюной.
- Очки надо носить. Глаза посадишь.
- Разбил.
- А новые заказать - трешку жалко? Ладно, поехали. "...Во дни получения он
хаживал в кухмистерскую, где за полтину медью обедал не только гастрономически,
но даже с бешеным восторгом".
- Ты не забыл, что ты должен мне пятьдесят восемь рублей? - не поднимая головы
от писанины, тихо напомнил Фиша.
Костя шваркнул сборник диктантов об стол, как разгневанная учительница.
- Еще раз о деньгах - и все!
- Почему ты так волнуешься? Ты не волнуйся. Ты диктуй мне помедленнее. "...Не
только гастрономически, но даже с бешеным восторгом".
- "...После такого обеда, - хмуро продолжил Костя, - ему снились суп со
свининой..."
- Не так быстро! - взмолился Фиша.
- Ладно, - буркнул Костя. - Проверяй ошибки.
Он захлопнул сборник и подошел к окну. Стройбат был пустой. Почерневшие сугробы
вокруг плаца даже на вид были шершавыми.
Солнце заваливалось за штабной барак, дело к обеду. А после обеда и покемарить
можно, ни одна собака не пристанет. Это тебе не у подполковника Чупахина на
Урале. Тот уже с семи утра мучил. Ночь еще, можно сказать, минус сорок - а он их
на разводе по часу держал. Наставлял, как нужно трудиться. И уши у шапок
опускать не разрешал. Правда, и сам, гад, стоял мерз. Потом оркестр вылазил, и
под музыку - на работу. "С места с песней". А до работы три километра.
А ту-ут?.. За полтора года - одна тревога. И ту Лысодор сдуру учудил. Прикатил
на своем "Запорожце" ночью: "Тревога!" Ну, побежали. До губы добежали и обратно,
а Лысодор уже укатил досыпать. Такая вот армия. Спесифическая, как Райкин
скажет. А политзанятия?.. Тут у руководства одна политика: не перепились бы в
зарплату, не передрались бы, не подохли...
Раз, проходя мимо, Костя услышал, как старшина их роты Мороз да Лысодор - дружки
закадычные - горевали, закрывшись в каптерке, выпивали потихоньку. "Какая ж это
умная голова придумала, - сокрушался Лысодор, - создать в Городе неуправляемую
часть. Больше тыщи головорезов! В Городе! Посреди баб, детишек... При Сталине
бы..."
А кто их слушать будет? Один майор, другой старшина. Не сообразили после войны,
куда податься, вот и застряли в стройбате. Сиди теперь в каптерке да начальство
втихаря поругивай...
После обеда Костя сразу заснул и очнулся только к вечеру совершенно трезвым.
Помотал головой: не кружится. Не подташнивает, пакость во рту исчезла. Ожил.
Костя засел в бытовку и начал сосредоточенно загонять в погон гимнастерки
фторопластовую пластину, чтоб плечи не обвисали. Чего другого, а фторопласта в
Городе навалом - нефтекомбинат под боком. Крупнейший в Европе. Все в этом Городе
через наоборот. И нефтекомбинат - чистый яд - чуть не в центр Города воткнули.
Ветерок подует, да и ветерка не надо, и при хорошей погоде до Четвертого поселка
достает. И дети рахитами рождаются, гражданские сами говорят. Как эта пьеса-то
называлась? Про комсомольцев... "Иркутская история"? "Город на заре"?.. Чего-то
в этом роде. Город, кстати, не комсомолисты строили, а зеки - обыкновенные,
нормальные зеки.
Костя тыкал белую маслянистую ленту в погон, лента не лезла. До половины дошла и
уперлась. Костя легонько резанул по напрягшимся швам перочинным ножичком.
Ножичек у Кости особый, выпрыгивающий, в брюшину кому засадить - ништяк,
наверное. Коля Белошицкий подарил на рождение.
Коля Белошицкий до посадки шофером работал в городском парке. Раз в день
приехал, листья нагрузил - и на свалку. А машина без дела не стояла, работала.
Вот и заработал Коля на ней пять лет. Но Коля себе цену знал и приговора не
испугался: уверен был, что выйдет "по половинке". Рассказывал, у него и в лагере
полная свобода была. Ни подъема, ни отбоя. И приехал в зону пересуд. И надо же,
узнала Колю баба-судья, та, что его в Одессе судила. Припомнила ему, как он, под
следствием, в тюрьме брагу в огнетушителях изготовлял. Так и отсидел Коля пять
лет. От звонка до звонка. Правда, после этого на государство уже ни дня не
работал. И здесь, в армии, - тьфу, в стройбате, - не работает. Числится
киномехаником, а так и не найдешь: то в роте ночует, то в кинобудке, то в
поселке у бабы... Кино за него молодой крутит. На вечерних поверках Колю уже и
выкликать перестали.
...Со стен бытовки круглоглазые, стриженные под довоенный полубокс солдатики
учили Костю шить, штопать, латать и гладить обмундирование, показывали, как надо
оборачивать на ночь сапог портянкой для просушки последней. Раньше Костя
недоумевал: зачем белую портянку на голенище наматывать, оно же в гуталине? Ан
нет, прав был довоенный солдатик: начищенный сапог не марался. А вот мазь в
жестяной посудине перед их ротой маралась. Поначалу жаловались на нее Буряту (он
мазью заведовал): мол, и не мажется, к сапогу шмотками цепляется, и щетка в
колтун. А Бурят свое талдычил: "Мазя утвержден в моськовский институт". И все
дела.
А как сам Бурят, младший лейтенант Шамшиев, оказался в армии - одному богу
известно. Приперся он сюда с женой, перекошенной какой-то, с четырьмя детьми мал
мала меньше. За неимением другой жилплощади Быков поселил его в санчасти. Перед
санчастью теперь на веревках все семейство сушится: лифчики голубые, трусы
Бурята, детское... Хорошо хоть старших двоих на пятидневку взяли, при нем только
грудной да еще рахит лет двух. В дни получки Бурят старался носу из санчасти не
высовывать: пришибут ненароком по бухоте. Быков и Лысодор его ни в копейку не
ставят - уж больно не любят недоделанных. Такой этот Шамшиев поганенький,
гимнастерка не ушита, на морде прыщи, штаны на заднице провисают, каблуки
скособочены, не офицер - недоразумение.
Короче, у всех стариков в роте свой гуталин. А молодым, как Нуцо, или таким
дедам, как Фиша, им красота без надобности. Фише бы только учиться, а Нуцо -
песни петь. Он их и пел всю дорогу, пока его на губе не "расстреляли". Теперь
редко поет. А вот кто его персонально стрелял, не рассказывает. Заклинило
цыгана. Только Фише сказал. А мог бы и Косте сказать, Костя не из трепливых,
даже по обкурке. Контролирует себя. За это мужики и уважают.
За дверью загалдели. Значит, народ с работы возвращается. Сейчас погалдят - и в
клуб, на суд... Костя закончил второй погон и надел готовую гимнастерку.
Выходить на народ не хотелось. Его и на гражданке не особо на люди тянуло -
лучше книжечку почитать, музыку послушать. Кстати, насчет музыки - не потерял ли
схему высокочастотного генератора для подогрева резца? Коллеги из местной студии
презентовали.
Костя пошарил в карманах. Где ж она? Вот. Он достал из кармана конверт. Нет, не
то. Письмо какое-то. От Таньки?..
Костя с отвращением взглянул на конверт и вспомнил: когда он спал, молодой с КПП
принес письмо - Танька привезла. Посомневался: может, выкинуть?.. Вскрыл
конверт.
"Здравствуйте, Константин! Костя, ну куда ты меня вчера послал? Пришел уже
поддатый, Евгения с собой зачем-то притащил. Я вас приняла по-хорошему. Я ж не
виновата, что Женя ко мне на кухню пришел, когда я котлеты жарила. А в прошлый
раз ты меня к нерусскому приревновал, к болгарину, который в общежитие пельмени
принес для реализации..."
- К цыгану, дура, - проворчал Костя, кинув разорванное письмо в корзину. Нуцо
раньше в холодильнике работал - грузчиком.
- Строиться! - раздался за дверью голос командира первого взвода Артура
Брестеля. Когда начальства в роте не было, он был за старшего. - Командиры
взводов - в канцелярию! - орал Брестель, подражая капитану Дощинину.
Только когда Дощинин вызывал взводных в канцелярию, он им чего-нибудь да говорил
там, а Артур Брестель орал так, для порядка. Брестель не только говорить не
умел, он и понимал-то по-русски плохо. Не потому, что эстонец, а потому, что
тупой. Год назад вместе с Костей копал землю на комбинате. Норму никто не
выполнял, и гонял их Дощинин вечерами с песнями по плацу до отбоя. А после отбоя
без песен гонял. Брестель был как все: норму не выполнял, водку пил, вместо
работы купался. И вдруг Дощинина осенило: поставил Брестеля командиром
отделения. И на следующий же день картина изменилась. Артур пахал как пчелка и
других шугал. Попервости на него не обратили внимания. Тогда он заложил наиболее
злостных паразитов.
Вечером злостные, в том числе и Костя, до ночи стучали сапогами на плацу, а
потом до утра чистили картошку. Такая же картина повторилась и на следующий
день. Через неделю, когда Брестель стал младшим сержантом, Женька Богданов и
Миша Попов начали думать, как быть. Миша Попов пошел в первую роту и привел
своего друга по наркоте Нифантьева, комсорга отряда. Вот он и возник - в
плавках, слегка торченый, обкайфованный, с вафельным полотенцем, намотанным на
кулак. Брестеля вызвали из роты, и прямо под окнами санчасти Нифантьев его
отоварил. Брестель улетел за штакетник - жена Бурята спешно задернула занавеску.
На следующий день Брестель, заклеенный пластырем, снова заложил неработающих, а
вечером снова улетел за штакетник. А на третий день Нифантьев развел руками.
Слава Богу, Дощинин возвысил Брестеля в командиры взвода. Не ихнего, а первого,
в другой даже половине казармы. И что интересно, отношения с Брестелем и у
Женьки, и у Мишки Попова, и у Кости снова наладились.
На двери клуба с утра висело объявление: "Спецсуд-40. Слушание уголовного дела о
самовольном оставлении части военными строителями, рядовыми Георгадзе и
Соболевым. Явка всех обязательна".
Из их роты ребята. Пошли в увольнение, а поймали их через неделю в Иркутске.
Машину угнали, пьяные, баб каких-то раздели...
На суд Косте не хотелось идти. А не идти нельзя: подошла его очередь выступать
общественным обвинителем.
У входа в клуб стоял "воронок". Привезли. Костя почувствовал неприятное дрожание
в ногах. Медленно потянул на себя дверь. Клуб был набит до отказа.
Володька Соболев стоял в оркестровой яме, опираясь на декоративный плюшевый
парапетик, и глядел в зал. Бритая серая голова его лениво и незаинтересованно
поворачивалась, озирая клуб. Время от времени Володька слегка наклонялся вниз и
что-то говорил, наверное, Амирану. Кому ж еще...
Володька сплюнул, плевок лег возле ноги конвойного, тот рявкнул. Володька
харкнул еще раз, в сторону. Костя удивился: не Вовкино поведение. Волнуется, вот
и расплевался для понта.
На сцену солдаты таскали столы: один - для членов суда, другой - для прокурора,
третий - для адвоката.
Костя присел сбоку на конец лавки, не со своими. Брестель вертел башкой -
высматривал его по рядам.
Костя пригибался от его взгляда.
Из правых кулис вышла шумная группа улыбающихся людей в форменных черных
мундирах.
- Встать! Суд идет! - проорал Бурят. На рукаве у Бурята была красная повязка
дежурного по части.
Толстый, брюхатый прокурор засел за левый стол, пару раз привстал и наконец
утвердился обстоятельно. Маленькая, легонькая адвокатеса порхнула за правый
стол. И за центральным столом уселись. Все свои - спецсуд-40, вот они,
голубчики! А еще говорят: стройбат - армия. Какая же это, на хрен, армия, если
даже судят по-граждански.
Конвойный, стриженый губарь из молодых, ткнул Володьку, чтобы полностью
развернулся к суду, а не полубоком стоял.
- Маму твою, пэтух комнатный! - громко сказал Амиран Георгадзе, заступаясь за
неблатного своего подельника.
Конвойный лениво огрызнулся.
Костя пошарил глазами по рядам: Женьки, слава Богу, нет. У Люсеньки, наверное,
после Таньки отсыпается, не увидит, как он выступать будет.
Пока главный судья говорил свое, адвокатеса достала из сумочки косметичку,
зеркальце оперла о сумочку, стала подводить губы.
Костя теребил в руках листок с текстом обвинения, которым пользовались все
общественные обвинители для ориентации. Текст Дощинин напечатал на машинке.
Володьку Соболева пригнали сюда после Кости. И тоже сунули землю копать на
комбинате. У Володьки тогда деньги водились - товарищи по фарцовке из Мурманска
слали, - и он ни с того ни с сего стал выручать Костю, ни разу не отказал.
Нравилось ему, что Костя из Москвы, звукооператором работал - центровой, короче.
Или просто от широты души. Потом Костя и с Амираном познакомился. Амиран -
другой коленкор. Первый кавалер Города. Костя его специально в бане разглядывал:
с виду обыкновенный, усатый, как все грузины, тело обычное, не волосатое. Но как
только Амиран снял плавки, стало очевидно: репутация эта Георгадзе заслужена,
что дополнительно подтверждало и слово "нахал", выколотое на самой секретной
части тела.
Брюхатый прокурор попросил у суда пять лет для Амирана, судившегося повторно, и
три - для Володьки.
- Карамычев! - крикнул Брестель. - Где Карамычев?!
- Не ори. - Костя встал, оправил гимнастерку.
- На сцену! - Брестель сегодня за старшего, боится, как бы оплошки не вышло.
Костя, опустив глаза, поплелся на сцену. Проходя мимо оркестровой ямы, услышал:
- Привет, Констанц! - Володькин голос. Костя кивнул и, запнувшись на ступеньках,
влез на сцену. И встал возле кулис, чтоб особо не отсвечивать.
Глядя в бумажку, он пробубнил положенное. Последнюю фразу: "Прошу строго
наказать подсудимых, порочащих честь Советской Армии", - он пробормотал так
тихо, что председатель суда заставил повторить:
- Громче!
Когда Костя спустился со сцены в зал, Амиран подморгнул ему:
- Здарово, Масква! Я думал, тэбя нэт.
Хрупенькая адвокатесса проверещала, что подсудимые молоды, а матери их ждут, она
просит суд о снисхождении и считает три и два достаточными сроками наказания.
Личико у адвокатесы было маленькое и морщинистое. Садясь на место, она взглянула
на часы и нетерпеливо забарабанила пальчиком по столу.
В последнем слове Амиран попросил себе лагерь, а Володька в последний момент
решил не портить биографию, и если можно, то лучше дисбат. Дисбат не судимость.
Просто продлили человеку службу. Задерживается как бы.
Амиран знал, что делал, когда лагерь просил. Хотя сидеть теперь ему в Сибири, а
не у себя в Кутаиси, как в прошлый раз, где он весь срок машины швейные
налаживал в женской зоне.
В перерыве подсудимым разрешили покурить прямо здесь, в оркестровой яме. Подошли
Сашка Куник, Миша Попов. Поболтали. Отошли. Володька Соболев высмотрел Костю и
поманил:
- Констанц, выручи денежкой.
Костя набух краснотой, вывернул карманы.
- Нету денег. Понимаешь? Нет.
Володька усмехнулся, сплюнул не по-своему.
Амиран удивленно покачал головой:
- Эх, Масква, Масква... Нэ успел я тэбэ галаву разбить.
После перерыва Амирану дали три года лагеря, а Володьке, как просил, два года
дисбата.
У КПП Валерка Бурмистров обнюхивал припозднившихся.
- Зажрать успел! - с радостным удивлением отметил Валерка, внюхиваясь в кружку,
после того как туда дыхнул подозреваемый. Не вынимая носа из кружки, протянул
Косте руку. - Кто ж так зажирает, чучело? Ванилин? Это фуфло, а не зажорка.
Скажи, земель? Ты сам-то чем заедаешь?
- Ну, салол... - поежился Костя.
- Понял? - Валерка поднял указательный палец вверх. - Салол. В КПЗ! - кивнул он
караульному. Тот с готовностью потянул "ванильного" за рукав.
- Валер, отпусти, - пробасил "ванильный".
- Не Валер, а товарищ старший сержант. Нажрались, суки, а зажрать толком не
научились. В КПЗ.
- За "суку" отвечаешь.
- Чего? - Валерка приставил ладонь к уху, подался к "ванильному". - Повтори.
Тот молчал. Валерка дружески потрепал его по плечу.
- Ссышь, когда страшно, значит, уважаешь. В КПЗ. Фамилию пометь, - кивнул он
подручному. - Его губа полечит.
К воротам подкатил "воронок". Валерка забежал на КПП - натужно заурчал мотор,
ворота разъехались.
- Повезли ребят на отдых, - сказал Валерка и спрыгнул с крыльца. - Грузин-то,
хрен с ним, а нашего жалко. Скажи, земель?
- Жалко, - кивнул Костя. - Им дембель в мае.
- Ишь ты. - Валерка сочувственно поцокал. - Под самый занавес... Следующий! Чья
очередь, бухари?
Валерка занялся следующим пьяным.
- Вторая - все наколотые, я те дам! - базлал Валерка, не переставая обнюхивать
солдата. - Я ж в Красноярск за ними ездил. В "Решеты". Привез. Быков пасть
открыл, когда их увидел. Сто рыл - и все разрисованы. Струной колют, рисунок
чистый. Я себе на дембель тоже наколочку сбацаю, маленькую.
К воротам подошел Бурят. Фуражка у него, как обычно, была натянута глубоко - уши
оттопыривались.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - козырнул Валерка, повысив Бурята на одну
звездочку. - Записочки подпишите об арестовании.
- Сколько? - спросил Бурят, вытаскивая из кармана ручку, не ручку даже, а
стержень шариковый. Все не как у людей.
- Пока трое, - пожал плечами Валерка. - Четыре подпишите на всякий случай.
- Давай, - важно сказал Бурят. - По скольку суток?
- По десять, как обычно. Нормалёк.
- Завтра воскресенье, комиссия из дивизии будет, - строго сказал Бурят. - Утром
КПП мыть, пола, матраса вытрухать... Я проверю.
- Вас понял, - козырнул Валерка. - Вытрухнем, как нечего делать. .
Бурят потоптался еще немного для порядка и ушел домой, в санчасть.
Валерка положил тяжелую руку Косте на плечо.
- Пойдем, земеля, осетринки покушаем. Погоди, забыл, тебя ж Лысодор в штабу
ждет. Еврея тоже. Документы получать. Потом не чухайся, прямо сюда.
- А не надо воровать, - стоя у дверей штаба, по-домашнему увещевал майор Лысодор
старшину срочной службы Рехта. - Чего ж теперь рыпаешься? Сколько ты задолжал
стране и государству?
- Триста восемьдесят, - ковыряя землю хромовым офицерским сапогом, промямлил
Рехт.
- Ну вот. А туда же - домой собрался, - развел руками Лысодор. - Ты сперва с
казной рассчитайся... На земле поработай, покопай. На земле рублей шестьдесят в
месяц заработаешь. Глядишь, к Новому году и рассчитаешься. А ты как думал?.. Не
надо воровать. Сними-ка ремешочек!
Красавец Рехт расстегнул ремень и протянул Лысодору.
- Ишь как ты пряжечку изогнул, по моде. - Лысодор почти без усилия разогнул
пряжку в положенное уставное состояние и вернул ремень Рехту. - Еще раз увижу -
на губу... Понятно говорю?
- Так точно! - отчеканил Рехт.
- Ну, золотая рота, - Лысодор обернулся к притихшим на всякий случай дембелям, -
заходи в штаб по одному. Прощеваться будем. Ицкович первый.
И Лысодор вступил в темное нутро штаба. Фиша пошел за ним.
Костя оправил гимнастерку, проверил указательным пальцем звезду - на месте ли
пилотка.
- Костя, я тебя очень прошу! - Рехт ухватил Костю за рукав. - Выручай! - Он
запоздало сунул руку, здороваясь.
Костя принял в сторону, хотел было удержать руку в кармане, но рука сама собой
вытянулась наружу и вяло пожала руку бывшего Костиного мучителя. Когда старшина
Егор Остапыч Мороз был в отпуске, их четвертой ротой месяц командовал старшина
срочной службы Рехт. Костю он тиранил за то, что москвич. Месяц не вылезал Костя
с полов и через ночь чистил на кухне картошку.
Рехт - отдать ему должное - сейчас покраснел.
К штабу подошел Валерка.
- Записок не хватило, бухих полно.
- Запиши на себя пяток простыней, а?.. - канючил Рехт. - Будь другом! Ведь на
полгода тормознут... Запиши, а?..
Валерка ковырялся в зубах, ожидая, что скажет Костя. Костя медленно достал пачку
"Опала", вытянул сигарету, протянул пачку Валерке, тот, хоть и не курил, взял
сигарету. Затем Костя аккуратненько оправил пачку и не спеша уложил ее в карман.
Рехту не предложил, хотя Рехт курил.
- Ну, три простынки...
- Ты человеческий язык понимаешь, да? - полувопросительно-полуутвердительно
ласково спросил Костя, снял несуществующую табачинку с языка и долго ее
рассматривал.
Рехт уважительно ждал, пока Костя разберется с табачинкой.
- Ты сам-то откуда? - спросил Костя, вытирая пальцы. - Из немцев?
Рехт закивал расчесанной на пробор головой.
- А великий русский язык понимаешь?..
Рехт заволновался, побледнел...
- Я же тебе, Рехт, говорил неоднократно, чтобы ты шел. Ты ходить умеешь?.. Куда?
Костя сложил ладонь трубочкой и, приставив ее к уху старшины, шепнул ему что-то.
- Падла, - сквозь зубы процедил Рехт.
- А ты чем недоволен, в натуре? - Валерка Бурмистров шагнул к ним, не переставая
ковыряться в зубах.
Рехт зашагал прочь по бетонке.
- Кусок паскудный! - вдогон
...Закладка в соц.сетях
