Жанр: Электронное издание

Kaledin5

сторінка №16

ть буду!"
- Слышь, земеля! Тогда уж пятерик бери для ровного счета, - по инерции обиженно
крикнул Валерка. - Слышь?
- Слышу, - отозвался Костя.

Фиша выпиливал очко. Вернее, пол-очка в одной доске, пол - в другой.
- Фиш, дай трояк до получки, в смысле пятерку, - нахраписто заявил Костя.
Фиша не спешил давать деньги, и Костя понял: атака с ходу не удалась. Сейчас
Фиша начнет нудить. Костя сел на доски и полез за сигаретами.
Фиша не нудил. Фиша аккуратно выпиливал полукруг в доске по красной карандашной
линии. Перед шмыгающими вверх-вниз зубьями пилы на линии нарастал холмил опилок.
"Сейчас с чиры съедет!.."
Костя, не поднимаясь с досок, изо всей силы дунул на Фишину работу. Фиша дернул
головой вверх и стал остервенело тереть запорошенные опилками глаза.
- Извини, - виновато сказал Костя.
Пилил Фиша точно по линии. Он молча взглянул на Костю, как на убогого, ерзнул
пилой еще пару раз и, аккуратно придерживая снизу, принял выпавшее полукружье.
- Дай трояк, - сбавил Костя.
- Получка, Костя, была вчера, - сказал Фиша. - У тебя получки вчера не было. И
тебя не было. Ты вино пил. С Богданом.
- Ну и что теперь? - устало сказал Костя. - Застрелиться?
- Не пей вина...
- Гертруда, - усмехнулся Костя, - дай денег, чего ты жмешься?
- А ты помнишь, сколько мне должен? - склонив голову на плечо, со справедливой
укоризной спросил Фиша. Точно так вот Костю допекала дома мать.
- Много, Фиша, много, - закивал Костя. - Все отдам. Все. Бабки огребем в
субботу...
- Я тебе дам еще раз денег, если ты мне пообещаешь, что ты берешь у меня деньги
не на вино. Разве ты не понимаешь! - Фиша возвысил свой обычный монотонный голос
и соответственно воздел руки к небесам. - Ты можешь стать горчайшим пяницей! Как
все! Как Нуцо!
- Чего? - Из ямы показалась улыбающаяся небритая морда цыгана. - Оставь курнуть!
Костя протянул ему бычок.
- Фишка денег не дает.
Нуцо, обжигая пальцы, досасывал окурок.
- Дай Косте денег. И мне дай.
- Тебе - таблетку! - отрезал Фиша, и Костя понял, что ему Фиша денег даст.
- А чего вы, собственно, не пашете? - нахмурился Костя. Надо было добавить чтонибудь
поосновательнее, и Костя выпалил не совсем свое, но в настоящий момент
подходящее: - Приборзели?!
- Лопатой больше не берет, - сказал Нуцо. - Клин нужен. И кувалдометр.
- Что ж вы, гады, сразу не сказали? - Костя даже застонал. Переться теперь в
кузницу, клянчить клин, кувалду... От одной мысли мозги скручивались. Костя
страдальчески поморщился, поднял глаза на Фишу. - Пятерку дашь?
- Дам, - торжественно объявил Фнша. - Иди за клином.
Костя тяжело поднялся с досок.
- Пойдем, - сказал он Нуцо. - Сам все попрешь. Я - дед. Понял?

Когда вернулись с инструментами, Фиша читал книгу.
- На, - строго сказал Костя. Нуцо синхронно его словам скинул с плеча на землю
клин на приваренной арматурине и кувалду. - Пашите, гады... Фиш, ну?.. - Костя
протянул руку.
- Ты мне подиктуешь сегодня? - с ударением на последнем слове спросил Фиша, не
спеша расстегивая пуговицу на коленном кармане.
Костя молча следил за второй пуговицей, которая оставалась нетронутой.
- Часочек, - уточнил Фиша и протянул Нуцо завернутую в бумажку таблетку.
- Нуцо! - чуть не плача, простонал Костя. - Он смерти моей жаждет. Меня блевать
волокет, а он - "подиктуй"!..
- Дай Косте денег, - вступился Нуцо. - Дай!
- Хорошо, - сказал Фиша. - Вот мы позанимаемся, потом я тебе дам денег.
- Слушай меня, Фишель, - сказал Костя, дыша в лицо Ицковичу перегаром, который
Богдан называл перегноем. - Учти, Ицкович, вас, всю вашу масть, вот именно за
это в народе не любят. Вот таким своим... некорректным поведением ты возбуждаешь
в нашем народе антисемитизм. Я правильно говорю, Нуцо?
- Точняк, сто процентов, - не поняв ни черта, кивнул Нуцо и на всякий случай
хмыкнул.
Фишель Ицкович, огромный, очень красивый, медлительный, еще некоторое время
собирался с мыслями. Наконец он тяжело вздохнул и расстегнул вторую пуговицу на
кармане. Костя перевел дух, стараясь дышать потише, чтобы не спугнуть Фишино
решение.
Фиша достал потертый бабий кошелек и долго выуживал из него пять рублей жеваными
бумажками.
- А теперь, Фиша, могу тебе сказать: подиктую. Иди в техкласс, я сейчас приду.
Улыбка расплылась по Фишиному лицу. Он завалил инструмент досками, накинул
телогрейку и потопал через плац к стоявшему на отшибе голубому бараку - техклассу.


- Дуй на КПП, - скомандовал Костя Нуцо. - Деньги - Валерке.
Веселый, жизнерадостный Нуцо помчался по бетонке к воротам, унося с собой легкую
неотступную вонь.
Костя пошел учить Фишу.
- "...Лев Силыч Чебукевич, нося девственный чин коллежского регистратора... -
медленно диктовал Костя, прохаживаясь перед Фишей, втиснутым в переднюю парту, -
вовсе не думал сделаться когда-нибудь порядочным человеком..."
Фиша писал, низко опустив голову к тетради. Над курчавыми его волосами
шевелился, не уплывая, легкий дымок, потому что в зубах у Фиши торчала папироса.
С куревом у него были странные отношения. Вообще Фиша считал курение
недопустимым, хотя и не в такой степени, как вино и женщин, но во время особо
сильных переживаний разрешал себе закурить. Занятия русским языком требовали от
него большого напряжения, и смолил он сейчас без перерыва - папироска так и
ерзала из одного угла рта в другой. Курил Фиша самые дешевые папиросы "Север".
На стене техкласса висел двигатель внутреннего сгорания с обнаженными
разноцветными внутренностями. За окном на плацу, пригретом весенним полуденным
солнышком, в подтаявшей лужице дрались воробьи. "А ведь дембель-то вот он", -
подумал Костя и, сладко потянувшись, открыл рот зевнуть.
- Евре-ей? - вдруг спросил Фиша.
- Чего? - недозевнув, щелкнул зубами Костя. Фиша строго смотрел на него своими
подслеповатыми припухлыми глазами в пушистых ресницах.
- Он евре-е-ей?
- Кто? - Костя наморщился и заглянул в учебник, отыскивая сомнительное место. -
Лев Силыч?.. Ты что, Ицкович, спятил? - Костя взглянул на обложку сборника. - И
где ты ахинею такую выискиваешь?.. Это ж для филфаков!
Фиша пожал плечами, вытащил окурок изо рта, напустив в него слюны, и кинул в
закрытую форточку. Окурок отскочил от стекла и шлепнулся на раскрытую тетрадь,
цыкнув на текст желтоватой слюной.
- Очки надо носить. Глаза посадишь.
- Разбил.
- А новые заказать - трешку жалко? Ладно, поехали. "...Во дни получения он
хаживал в кухмистерскую, где за полтину медью обедал не только гастрономически,
но даже с бешеным восторгом".
- Ты не забыл, что ты должен мне пятьдесят восемь рублей? - не поднимая головы
от писанины, тихо напомнил Фиша.
Костя шваркнул сборник диктантов об стол, как разгневанная учительница.
- Еще раз о деньгах - и все!
- Почему ты так волнуешься? Ты не волнуйся. Ты диктуй мне помедленнее. "...Не
только гастрономически, но даже с бешеным восторгом".
- "...После такого обеда, - хмуро продолжил Костя, - ему снились суп со
свининой..."
- Не так быстро! - взмолился Фиша.
- Ладно, - буркнул Костя. - Проверяй ошибки.
Он захлопнул сборник и подошел к окну. Стройбат был пустой. Почерневшие сугробы
вокруг плаца даже на вид были шершавыми.
Солнце заваливалось за штабной барак, дело к обеду. А после обеда и покемарить
можно, ни одна собака не пристанет. Это тебе не у подполковника Чупахина на
Урале. Тот уже с семи утра мучил. Ночь еще, можно сказать, минус сорок - а он их
на разводе по часу держал. Наставлял, как нужно трудиться. И уши у шапок
опускать не разрешал. Правда, и сам, гад, стоял мерз. Потом оркестр вылазил, и
под музыку - на работу. "С места с песней". А до работы три километра.
А ту-ут?.. За полтора года - одна тревога. И ту Лысодор сдуру учудил. Прикатил
на своем "Запорожце" ночью: "Тревога!" Ну, побежали. До губы добежали и обратно,
а Лысодор уже укатил досыпать. Такая вот армия. Спесифическая, как Райкин
скажет. А политзанятия?.. Тут у руководства одна политика: не перепились бы в
зарплату, не передрались бы, не подохли...
Раз, проходя мимо, Костя услышал, как старшина их роты Мороз да Лысодор - дружки
закадычные - горевали, закрывшись в каптерке, выпивали потихоньку. "Какая ж это
умная голова придумала, - сокрушался Лысодор, - создать в Городе неуправляемую
часть. Больше тыщи головорезов! В Городе! Посреди баб, детишек... При Сталине
бы..."
А кто их слушать будет? Один майор, другой старшина. Не сообразили после войны,
куда податься, вот и застряли в стройбате. Сиди теперь в каптерке да начальство
втихаря поругивай...

После обеда Костя сразу заснул и очнулся только к вечеру совершенно трезвым.
Помотал головой: не кружится. Не подташнивает, пакость во рту исчезла. Ожил.
Костя засел в бытовку и начал сосредоточенно загонять в погон гимнастерки
фторопластовую пластину, чтоб плечи не обвисали. Чего другого, а фторопласта в
Городе навалом - нефтекомбинат под боком. Крупнейший в Европе. Все в этом Городе
через наоборот. И нефтекомбинат - чистый яд - чуть не в центр Города воткнули.
Ветерок подует, да и ветерка не надо, и при хорошей погоде до Четвертого поселка
достает. И дети рахитами рождаются, гражданские сами говорят. Как эта пьеса-то
называлась? Про комсомольцев... "Иркутская история"? "Город на заре"?.. Чего-то
в этом роде. Город, кстати, не комсомолисты строили, а зеки - обыкновенные,
нормальные зеки.

Костя тыкал белую маслянистую ленту в погон, лента не лезла. До половины дошла и
уперлась. Костя легонько резанул по напрягшимся швам перочинным ножичком.
Ножичек у Кости особый, выпрыгивающий, в брюшину кому засадить - ништяк,
наверное. Коля Белошицкий подарил на рождение.
Коля Белошицкий до посадки шофером работал в городском парке. Раз в день
приехал, листья нагрузил - и на свалку. А машина без дела не стояла, работала.
Вот и заработал Коля на ней пять лет. Но Коля себе цену знал и приговора не
испугался: уверен был, что выйдет "по половинке". Рассказывал, у него и в лагере
полная свобода была. Ни подъема, ни отбоя. И приехал в зону пересуд. И надо же,
узнала Колю баба-судья, та, что его в Одессе судила. Припомнила ему, как он, под
следствием, в тюрьме брагу в огнетушителях изготовлял. Так и отсидел Коля пять
лет. От звонка до звонка. Правда, после этого на государство уже ни дня не
работал. И здесь, в армии, - тьфу, в стройбате, - не работает. Числится
киномехаником, а так и не найдешь: то в роте ночует, то в кинобудке, то в
поселке у бабы... Кино за него молодой крутит. На вечерних поверках Колю уже и
выкликать перестали.
...Со стен бытовки круглоглазые, стриженные под довоенный полубокс солдатики
учили Костю шить, штопать, латать и гладить обмундирование, показывали, как надо
оборачивать на ночь сапог портянкой для просушки последней. Раньше Костя
недоумевал: зачем белую портянку на голенище наматывать, оно же в гуталине? Ан
нет, прав был довоенный солдатик: начищенный сапог не марался. А вот мазь в
жестяной посудине перед их ротой маралась. Поначалу жаловались на нее Буряту (он
мазью заведовал): мол, и не мажется, к сапогу шмотками цепляется, и щетка в
колтун. А Бурят свое талдычил: "Мазя утвержден в моськовский институт". И все
дела.
А как сам Бурят, младший лейтенант Шамшиев, оказался в армии - одному богу
известно. Приперся он сюда с женой, перекошенной какой-то, с четырьмя детьми мал
мала меньше. За неимением другой жилплощади Быков поселил его в санчасти. Перед
санчастью теперь на веревках все семейство сушится: лифчики голубые, трусы
Бурята, детское... Хорошо хоть старших двоих на пятидневку взяли, при нем только
грудной да еще рахит лет двух. В дни получки Бурят старался носу из санчасти не
высовывать: пришибут ненароком по бухоте. Быков и Лысодор его ни в копейку не
ставят - уж больно не любят недоделанных. Такой этот Шамшиев поганенький,
гимнастерка не ушита, на морде прыщи, штаны на заднице провисают, каблуки
скособочены, не офицер - недоразумение.
Короче, у всех стариков в роте свой гуталин. А молодым, как Нуцо, или таким
дедам, как Фиша, им красота без надобности. Фише бы только учиться, а Нуцо -
песни петь. Он их и пел всю дорогу, пока его на губе не "расстреляли". Теперь
редко поет. А вот кто его персонально стрелял, не рассказывает. Заклинило
цыгана. Только Фише сказал. А мог бы и Косте сказать, Костя не из трепливых,
даже по обкурке. Контролирует себя. За это мужики и уважают.
За дверью загалдели. Значит, народ с работы возвращается. Сейчас погалдят - и в
клуб, на суд... Костя закончил второй погон и надел готовую гимнастерку.
Выходить на народ не хотелось. Его и на гражданке не особо на люди тянуло -
лучше книжечку почитать, музыку послушать. Кстати, насчет музыки - не потерял ли
схему высокочастотного генератора для подогрева резца? Коллеги из местной студии
презентовали.
Костя пошарил в карманах. Где ж она? Вот. Он достал из кармана конверт. Нет, не
то. Письмо какое-то. От Таньки?..
Костя с отвращением взглянул на конверт и вспомнил: когда он спал, молодой с КПП
принес письмо - Танька привезла. Посомневался: может, выкинуть?.. Вскрыл
конверт.
"Здравствуйте, Константин! Костя, ну куда ты меня вчера послал? Пришел уже
поддатый, Евгения с собой зачем-то притащил. Я вас приняла по-хорошему. Я ж не
виновата, что Женя ко мне на кухню пришел, когда я котлеты жарила. А в прошлый
раз ты меня к нерусскому приревновал, к болгарину, который в общежитие пельмени
принес для реализации..."
- К цыгану, дура, - проворчал Костя, кинув разорванное письмо в корзину. Нуцо
раньше в холодильнике работал - грузчиком.
- Строиться! - раздался за дверью голос командира первого взвода Артура
Брестеля. Когда начальства в роте не было, он был за старшего. - Командиры
взводов - в канцелярию! - орал Брестель, подражая капитану Дощинину.
Только когда Дощинин вызывал взводных в канцелярию, он им чего-нибудь да говорил
там, а Артур Брестель орал так, для порядка. Брестель не только говорить не
умел, он и понимал-то по-русски плохо. Не потому, что эстонец, а потому, что
тупой. Год назад вместе с Костей копал землю на комбинате. Норму никто не
выполнял, и гонял их Дощинин вечерами с песнями по плацу до отбоя. А после отбоя
без песен гонял. Брестель был как все: норму не выполнял, водку пил, вместо
работы купался. И вдруг Дощинина осенило: поставил Брестеля командиром
отделения. И на следующий же день картина изменилась. Артур пахал как пчелка и
других шугал. Попервости на него не обратили внимания. Тогда он заложил наиболее
злостных паразитов.
Вечером злостные, в том числе и Костя, до ночи стучали сапогами на плацу, а
потом до утра чистили картошку. Такая же картина повторилась и на следующий
день. Через неделю, когда Брестель стал младшим сержантом, Женька Богданов и
Миша Попов начали думать, как быть. Миша Попов пошел в первую роту и привел
своего друга по наркоте Нифантьева, комсорга отряда. Вот он и возник - в
плавках, слегка торченый, обкайфованный, с вафельным полотенцем, намотанным на
кулак. Брестеля вызвали из роты, и прямо под окнами санчасти Нифантьев его
отоварил. Брестель улетел за штакетник - жена Бурята спешно задернула занавеску.

На следующий день Брестель, заклеенный пластырем, снова заложил неработающих, а
вечером снова улетел за штакетник. А на третий день Нифантьев развел руками.
Слава Богу, Дощинин возвысил Брестеля в командиры взвода. Не ихнего, а первого,
в другой даже половине казармы. И что интересно, отношения с Брестелем и у
Женьки, и у Мишки Попова, и у Кости снова наладились.
На двери клуба с утра висело объявление: "Спецсуд-40. Слушание уголовного дела о
самовольном оставлении части военными строителями, рядовыми Георгадзе и
Соболевым. Явка всех обязательна".
Из их роты ребята. Пошли в увольнение, а поймали их через неделю в Иркутске.
Машину угнали, пьяные, баб каких-то раздели...
На суд Косте не хотелось идти. А не идти нельзя: подошла его очередь выступать
общественным обвинителем.
У входа в клуб стоял "воронок". Привезли. Костя почувствовал неприятное дрожание
в ногах. Медленно потянул на себя дверь. Клуб был набит до отказа.
Володька Соболев стоял в оркестровой яме, опираясь на декоративный плюшевый
парапетик, и глядел в зал. Бритая серая голова его лениво и незаинтересованно
поворачивалась, озирая клуб. Время от времени Володька слегка наклонялся вниз и
что-то говорил, наверное, Амирану. Кому ж еще...
Володька сплюнул, плевок лег возле ноги конвойного, тот рявкнул. Володька
харкнул еще раз, в сторону. Костя удивился: не Вовкино поведение. Волнуется, вот
и расплевался для понта.
На сцену солдаты таскали столы: один - для членов суда, другой - для прокурора,
третий - для адвоката.
Костя присел сбоку на конец лавки, не со своими. Брестель вертел башкой -
высматривал его по рядам.
Костя пригибался от его взгляда.
Из правых кулис вышла шумная группа улыбающихся людей в форменных черных
мундирах.
- Встать! Суд идет! - проорал Бурят. На рукаве у Бурята была красная повязка
дежурного по части.
Толстый, брюхатый прокурор засел за левый стол, пару раз привстал и наконец
утвердился обстоятельно. Маленькая, легонькая адвокатеса порхнула за правый
стол. И за центральным столом уселись. Все свои - спецсуд-40, вот они,
голубчики! А еще говорят: стройбат - армия. Какая же это, на хрен, армия, если
даже судят по-граждански.
Конвойный, стриженый губарь из молодых, ткнул Володьку, чтобы полностью
развернулся к суду, а не полубоком стоял.
- Маму твою, пэтух комнатный! - громко сказал Амиран Георгадзе, заступаясь за
неблатного своего подельника.
Конвойный лениво огрызнулся.
Костя пошарил глазами по рядам: Женьки, слава Богу, нет. У Люсеньки, наверное,
после Таньки отсыпается, не увидит, как он выступать будет.
Пока главный судья говорил свое, адвокатеса достала из сумочки косметичку,
зеркальце оперла о сумочку, стала подводить губы.
Костя теребил в руках листок с текстом обвинения, которым пользовались все
общественные обвинители для ориентации. Текст Дощинин напечатал на машинке.
Володьку Соболева пригнали сюда после Кости. И тоже сунули землю копать на
комбинате. У Володьки тогда деньги водились - товарищи по фарцовке из Мурманска
слали, - и он ни с того ни с сего стал выручать Костю, ни разу не отказал.
Нравилось ему, что Костя из Москвы, звукооператором работал - центровой, короче.
Или просто от широты души. Потом Костя и с Амираном познакомился. Амиран -
другой коленкор. Первый кавалер Города. Костя его специально в бане разглядывал:
с виду обыкновенный, усатый, как все грузины, тело обычное, не волосатое. Но как
только Амиран снял плавки, стало очевидно: репутация эта Георгадзе заслужена,
что дополнительно подтверждало и слово "нахал", выколотое на самой секретной
части тела.
Брюхатый прокурор попросил у суда пять лет для Амирана, судившегося повторно, и
три - для Володьки.
- Карамычев! - крикнул Брестель. - Где Карамычев?!
- Не ори. - Костя встал, оправил гимнастерку.
- На сцену! - Брестель сегодня за старшего, боится, как бы оплошки не вышло.
Костя, опустив глаза, поплелся на сцену. Проходя мимо оркестровой ямы, услышал:
- Привет, Констанц! - Володькин голос. Костя кивнул и, запнувшись на ступеньках,
влез на сцену. И встал возле кулис, чтоб особо не отсвечивать.
Глядя в бумажку, он пробубнил положенное. Последнюю фразу: "Прошу строго
наказать подсудимых, порочащих честь Советской Армии", - он пробормотал так
тихо, что председатель суда заставил повторить:
- Громче!
Когда Костя спустился со сцены в зал, Амиран подморгнул ему:
- Здарово, Масква! Я думал, тэбя нэт.
Хрупенькая адвокатесса проверещала, что подсудимые молоды, а матери их ждут, она
просит суд о снисхождении и считает три и два достаточными сроками наказания.
Личико у адвокатесы было маленькое и морщинистое. Садясь на место, она взглянула
на часы и нетерпеливо забарабанила пальчиком по столу.
В последнем слове Амиран попросил себе лагерь, а Володька в последний момент
решил не портить биографию, и если можно, то лучше дисбат. Дисбат не судимость.

Просто продлили человеку службу. Задерживается как бы.
Амиран знал, что делал, когда лагерь просил. Хотя сидеть теперь ему в Сибири, а
не у себя в Кутаиси, как в прошлый раз, где он весь срок машины швейные
налаживал в женской зоне.
В перерыве подсудимым разрешили покурить прямо здесь, в оркестровой яме. Подошли
Сашка Куник, Миша Попов. Поболтали. Отошли. Володька Соболев высмотрел Костю и
поманил:
- Констанц, выручи денежкой.
Костя набух краснотой, вывернул карманы.
- Нету денег. Понимаешь? Нет.
Володька усмехнулся, сплюнул не по-своему.
Амиран удивленно покачал головой:
- Эх, Масква, Масква... Нэ успел я тэбэ галаву разбить.
После перерыва Амирану дали три года лагеря, а Володьке, как просил, два года
дисбата.

У КПП Валерка Бурмистров обнюхивал припозднившихся.
- Зажрать успел! - с радостным удивлением отметил Валерка, внюхиваясь в кружку,
после того как туда дыхнул подозреваемый. Не вынимая носа из кружки, протянул
Косте руку. - Кто ж так зажирает, чучело? Ванилин? Это фуфло, а не зажорка.
Скажи, земель? Ты сам-то чем заедаешь?
- Ну, салол... - поежился Костя.
- Понял? - Валерка поднял указательный палец вверх. - Салол. В КПЗ! - кивнул он
караульному. Тот с готовностью потянул "ванильного" за рукав.
- Валер, отпусти, - пробасил "ванильный".
- Не Валер, а товарищ старший сержант. Нажрались, суки, а зажрать толком не
научились. В КПЗ.
- За "суку" отвечаешь.
- Чего? - Валерка приставил ладонь к уху, подался к "ванильному". - Повтори.
Тот молчал. Валерка дружески потрепал его по плечу.
- Ссышь, когда страшно, значит, уважаешь. В КПЗ. Фамилию пометь, - кивнул он
подручному. - Его губа полечит.
К воротам подкатил "воронок". Валерка забежал на КПП - натужно заурчал мотор,
ворота разъехались.
- Повезли ребят на отдых, - сказал Валерка и спрыгнул с крыльца. - Грузин-то,
хрен с ним, а нашего жалко. Скажи, земель?
- Жалко, - кивнул Костя. - Им дембель в мае.
- Ишь ты. - Валерка сочувственно поцокал. - Под самый занавес... Следующий! Чья
очередь, бухари?
Валерка занялся следующим пьяным.
- Вторая - все наколотые, я те дам! - базлал Валерка, не переставая обнюхивать
солдата. - Я ж в Красноярск за ними ездил. В "Решеты". Привез. Быков пасть
открыл, когда их увидел. Сто рыл - и все разрисованы. Струной колют, рисунок
чистый. Я себе на дембель тоже наколочку сбацаю, маленькую.
К воротам подошел Бурят. Фуражка у него, как обычно, была натянута глубоко - уши
оттопыривались.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - козырнул Валерка, повысив Бурята на одну
звездочку. - Записочки подпишите об арестовании.
- Сколько? - спросил Бурят, вытаскивая из кармана ручку, не ручку даже, а
стержень шариковый. Все не как у людей.
- Пока трое, - пожал плечами Валерка. - Четыре подпишите на всякий случай.
- Давай, - важно сказал Бурят. - По скольку суток?
- По десять, как обычно. Нормалёк.
- Завтра воскресенье, комиссия из дивизии будет, - строго сказал Бурят. - Утром
КПП мыть, пола, матраса вытрухать... Я проверю.
- Вас понял, - козырнул Валерка. - Вытрухнем, как нечего делать. .
Бурят потоптался еще немного для порядка и ушел домой, в санчасть.
Валерка положил тяжелую руку Косте на плечо.
- Пойдем, земеля, осетринки покушаем. Погоди, забыл, тебя ж Лысодор в штабу
ждет. Еврея тоже. Документы получать. Потом не чухайся, прямо сюда.
- А не надо воровать, - стоя у дверей штаба, по-домашнему увещевал майор Лысодор
старшину срочной службы Рехта. - Чего ж теперь рыпаешься? Сколько ты задолжал
стране и государству?
- Триста восемьдесят, - ковыряя землю хромовым офицерским сапогом, промямлил
Рехт.
- Ну вот. А туда же - домой собрался, - развел руками Лысодор. - Ты сперва с
казной рассчитайся... На земле поработай, покопай. На земле рублей шестьдесят в
месяц заработаешь. Глядишь, к Новому году и рассчитаешься. А ты как думал?.. Не
надо воровать. Сними-ка ремешочек!
Красавец Рехт расстегнул ремень и протянул Лысодору.
- Ишь как ты пряжечку изогнул, по моде. - Лысодор почти без усилия разогнул
пряжку в положенное уставное состояние и вернул ремень Рехту. - Еще раз увижу -
на губу... Понятно говорю?
- Так точно! - отчеканил Рехт.
- Ну, золотая рота, - Лысодор обернулся к притихшим на всякий случай дембелям, -
заходи в штаб по одному. Прощеваться будем. Ицкович первый.

И Лысодор вступил в темное нутро штаба. Фиша пошел за ним.
Костя оправил гимнастерку, проверил указательным пальцем звезду - на месте ли
пилотка.
- Костя, я тебя очень прошу! - Рехт ухватил Костю за рукав. - Выручай! - Он
запоздало сунул руку, здороваясь.
Костя принял в сторону, хотел было удержать руку в кармане, но рука сама собой
вытянулась наружу и вяло пожала руку бывшего Костиного мучителя. Когда старшина
Егор Остапыч Мороз был в отпуске, их четвертой ротой месяц командовал старшина
срочной службы Рехт. Костю он тиранил за то, что москвич. Месяц не вылезал Костя
с полов и через ночь чистил на кухне картошку.
Рехт - отдать ему должное - сейчас покраснел.
К штабу подошел Валерка.
- Записок не хватило, бухих полно.
- Запиши на себя пяток простыней, а?.. - канючил Рехт. - Будь другом! Ведь на
полгода тормознут... Запиши, а?..
Валерка ковырялся в зубах, ожидая, что скажет Костя. Костя медленно достал пачку
"Опала", вытянул сигарету, протянул пачку Валерке, тот, хоть и не курил, взял
сигарету. Затем Костя аккуратненько оправил пачку и не спеша уложил ее в карман.
Рехту не предложил, хотя Рехт курил.
- Ну, три простынки...
- Ты человеческий язык понимаешь, да? - полувопросительно-полуутвердительно
ласково спросил Костя, снял несуществующую табачинку с языка и долго ее
рассматривал.
Рехт уважительно ждал, пока Костя разберется с табачинкой.
- Ты сам-то откуда? - спросил Костя, вытирая пальцы. - Из немцев?
Рехт закивал расчесанной на пробор головой.
- А великий русский язык понимаешь?..
Рехт заволновался, побледнел...
- Я же тебе, Рехт, говорил неоднократно, чтобы ты шел. Ты ходить умеешь?.. Куда?
Костя сложил ладонь трубочкой и, приставив ее к уху старшины, шепнул ему что-то.
- Падла, - сквозь зубы процедил Рехт.
- А ты чем недоволен, в натуре? - Валерка Бурмистров шагнул к ним, не переставая
ковыряться в зубах.
Рехт зашагал прочь по бетонке.
- Кусок паскудный! - вдогон

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.