Жанр: Электронное издание
Kaledin5
...очинение писала "Моя любимая книга". Про "Квартеронку" Майн Рида.
Учительница исправила на "Квартирантку". И брюки "клеш" с мягким знаком сделала.
Теперь хочет ей четверку вывести, а Леночке ведь медаль нужна. - И без перехода
мягко продолжила: - Мы с тобой последний раз, наверное, видимся.
- Второй, - сказал Роман и добавил: - Не так уж и мало - большинство людей
вообще ни разу не видится... За всю жизнь.
Илья Иванович за время отсутствия Романа индоселезня ликвидировал. Сейчас он
стоял возле избы в окровавленном фартуке и поливал безголовую птицу кипятком,
чтобы легче отходило перо.
Таня вышла из машины.
- Одна другой краше... - недовольно пробормотал старик, вытирая руки о фартук. -
Где ж вы их чеканите?
- Здравствуйте, дедушка, - улыбнулась Таня.
- Какой я тебе дедушка! - обиделся старик, снова принимаясь за птицу, без
рукопожатия, однако беззубость углядел. - Самой-то передок весь выставили...
Выпивать-то будем когда? - пробурчал он в сторону племянника. - Вторую неделю не
пивши...
- Не вижу логики, дядил, - сказал Синяк. - Чего ж ты всю помойку яблоками
завалил? Нагнал бы вина отменного и пил-сосал с Францем втихаря. Он жив, кстати?
- Куда он денется! Молоко должен принести. А с яблоками я мудохаться не буду! -
он вырвал последнее неподдающееся перо из бывшего врага. - Пропади они
пропадом!..
Синяк принял ощипанную птицу и на пне в момент изрубил ее на шашлычные доли.
- Все гот-о-ово-о! - протяжно крикнула Саша с крыльца. - Только рюмок не
нашла!..
- Бокалы ставь! - грубо велел старик.
- Чашки, - перевел Синяк.
- У меня свой стопарь. - Илья Ивановиче достал из кармана неровно обрезанный
коричневый конус из пластмассовой пивной бутыли с завернутой розовой крышкой.
- Дядил, ты мне все-таки объясни, - перебил его Синяк, - зачем ты яблони сажал,
если яблоки тебе не нужны?
- Все сажали, - огрызнулся старик и, почувствовав, что сдает позиции, набросился
на Романа: - Ты бороду-то сброй... Тебя по телевизору показывали: уж ты чухалсячесался...
То ли пьяный, не поймешь, то ли вшивый?..
- Точняк, - охотно подтвердил Синяк. - Жирный весной по телику бухой вылез.
- "Поле чудес" начинается! - известила Саша. - Кто хочет?
Синяк нацепил разрозненного индюка на шампуры и полил, чтобы не обгорал,
зацветшей водой из бочки.
- Ты бы лучше из лужи, - посоветовал Роман, озираясь. - А куда, интересно, Таня
подевалась? Татиа-ана!
- А вон она! - сказал Синяк навстречу Тане. Таня вымыла руки в той самой бочке,
из которой Синяк поливал шашлык.
- Я с бабушкой вашей познакомилась, - сообщила она. - Нормальная такая приличная
бабушка. На Володю очень похожа. Рома, мы чеснок посадили на твою долю. Бабушка
за ним будет ухаживать. А я приеду на следующий год, замариную, как ты любишь.
Роман посмотрел на нее и сказал негромко, чтобы никто не услышал:
- Куда ты приедешь? Ты замуж поедешь. Забыла?
Таня кивнула.
- Забыла... А я недавно купила Сличенко и по-новому поняла Есенина...
- "Поле чудес" началось! - опять крикнула Саша.
Таня переполошилась, побежала в избу.
- Сегодня у Якубовича одна женщина должна быть из наших, из Владимира!
- ...а Солженицына вашего правильно сняли с передач, - договаривал свое Илья
Иванович, хромая в избу, - только воду мутит. Земство ему подавай!
- Дядил! - крикнул со двора Синяк в открытое окно. - Развлекай женщин, ты ж у
нас жентельмен, голубые яйца! Расскажи про Бухенвальд.
Синяк размахивал в полумраке над мангалом чем-то круглым, только искры во все
стороны летели. Конечно, крышкой от помойного ведра, благо никто не видит.
Дважды просить старика не пришлось. Он сдержанно и потому очень правдоподобно
поведал, как был в Бухенвальде. Стоял у газовых печей, где жарили коммунистов и
комиссаров. Бывало, увидит коммуниста в очереди, хвать за рукав и в сторону -
спасал...
Синяк принес огнедышащие шампуры, раздал. Дядьке дал кусок с гузкой врага. И
теперь разливал всем драгоценное мозельское вино "Лиебфраумильх". Старик, на
всякий случай скривившись, нюхнул янтарное вино, поднес ко рту и выпил,
страдальчески морщась. Синяк, на свою беду, перевел название вина:
- "Молоко любимой женщины".
- Тьфу, ё! - Илья Иванович плюнул на пол. - Дай хлебушка зажевать.
Посмеялись, поели. Роман посмотрел на часы, подошел к телевизору.
- Я на секундочку переключу, что хоть в столице?..
- Жирный, ты мне весь тост смял, - заныл Синяк.
- А ты говори, не обращай внимания. - Роман пассатижами вертел обглодок
переключателя программ черно-белого "Рекорда".
- Александре Михеевне Джабар, моей возлюбленной женщине вручается, -
торжественно заговорил, поднимаясь, Синяк, - чтобы она ножки свои царственные
зазря не била, не топтала, вручается... как было обещано... под цвет глаз...
автомобиль. Бляу!
Саша потеряла дыхание.
- Не ругайся при женщинах, - одернул Илья Иванович племянника.
- "Бляу" - голубой по-немецки, - пояснил Роман, не находя нужную программу. -
Михеевне фарт.
- Чего? - подался вперед старик. - Машину подарил?..
- Жирный! - разбушевался Синяк. - Подари Танечке тоже что-нибудь для рифмы! В
смысле, для симметрии.
- Дарю! - не оборачиваясь, покорно сказал Роман. - Металлокерамику дарю! На
свадьбу! Обоя зуба!
- Горько!. - заорал Синяк и полез целоваться, сначала к Саше, потом к Тане. -
Правильно, Танечка, Жирный - пацан деловой. Две свадьбы в одну сольем!...
Экономия...
- Да я не за Романа выхожу, - внесла ясность Таня. - Я за одноклассника.
Капитана. Его Костя звать.
Саша, с трудом восстановившая дыхание от первого сообщения, снова его потеряла.
- Ты замуж выходишь?..
- Тихо! - скомандовал Роман, докрутившись до звука. На экране Председатель фонда
защиты гласности Алексей Симонов, больше похожий на своего отца, чем сам
Константин Михайлович, сообщил, что минувшей ночью был арестован известный поэт
и правозащитник, уже отсидевший восемь лет в советских лагерях за инакомыслие,
Бошор Сурали.
- ...Бошор пытался найти защиту для себя и своей семьи в нашей обновленной
стране. Однако наши чиновники оказали посильную помощь восточным коллегам, не
оказав помощь Бошору. - Алексей Симонов, набычившись, недобро посмотрел в
кинокамеру и, боднув седой красивой башкой прямой эфир, картаво добавил: -
Верной дорогой идете, товарищи!
На экране его сменила фотография Бошора, еще с двумя ушами, смеющегося во время
получения международной премии в Союзе журналистов.
- Убьют, - Роман выключил телевизор, обернулся и долгим затяжным взглядом
обозрел Сашу.
- Чего уставился? - огрызнулась та. - Я почти все документы уже оформила... А,
кстати, где ему в Москве жить, интересное дело, со всеми детьми? У тебя квартира
есть!
- Засохни, - прошипел сквозь зубы Синяк.
Роман задумчиво почесывал бороду.
- Значит, Сикин меня не понял, - пробормотал он. - Моя вина...
- Ладно, Жирный, не журись, - успокоил Синяк, - будешь теперь пережевывать всю
дорогу. Поедешь, проверишь, жить он у меня может. Я у Сашки. А Сикин?.. Сикин
свое огребет. Покат пойдет - он к стенке прислонится.
Но Роман мысленно был уже далеко; зачесался, как всегда, когда волновался.
Верный признак - что-то отчудит. Скорее всего в Москву ломанется.
- Жирный, очнись! - окликнул его Синяк. - Ну, все, Жирный, проехали...
Илья Иванович недовольно ерзал на стуле. Ну, посадили и посадили. Если бы хоть
русского!..
- Меня вот тоже сажали - проворчал он. - Ну и что теперь, усраться?
- Тебя посадили, потому что ты листовое железо во время войны спер, -
рассекретил дядькин "Бухенвальд" Синяк. - Там тебе и ногу повредило. Тебя
тюрьма, можно сказать, от войны спасла. А тут совсем другой расклад.
- Это-то да, - справедливости ради согласился Илья Иванович, - Михеевна, а вот
скажи мне по совести: ты бы дала черножопому? Только по совести!
- Ну-у... За большие деньги...
- Ты мне, Михеевна, такую же, как самая, привези. Я денег дам. У меня много
есть.
- Ты ж не черножопый, дядил, - опешил Синяк.
- А зачем издалека возить, - небрежно сказала Саша, поправляя макияж,
испорченный Синяковым целованием, и, не меняя позы, спросила: - Танюш,
подработать не хочешь?
- Чего-о? - Синяк угрожающе повернулся к Саше.
- Тихо, - сказал Роман и снова включил телевизор, теперь уже первую программу.
- ...от приступа острой сердечной недостаточности в следственной тюрьме
скоропостижно скончался поэт Бошор Сурали, - будничным голосом сообщил диктор.
- Убили, - пробормотал Роман.
Синяк зачем-то встал, налил себе водки, выпил и выдохнул, уставившись в Сашу:
- Пшла на хер вон отсюда!
Проснулся Синяк рано и не по своему почину - до крови прикусил все еще не
обношенными зубами щеку изнутри. Замычал и встал с закрытыми глазами - с целью
опохмелиться. Побрел к холодильнику. Нащупал бутылку, хлебнул и выплюнул: уксус.
Теперь уж проснулся окончательно.
Светало. Дядька храпел. Синяк припомнил вчерашнее, пока фильм не прервался.
Лучше и не вспоминать, мрак, хоть вешайся. Он вышел на крыльцо. В Гомнине
кричала единственная на всю округу корова Франца Казимировича - отставного
пастуха, собутыльника Ильи Ивановича. Корове небойко поддакнул ранний петух.
Синяк нашел в багажнике "Беловежскую горькую", вспомнил, что подарил машину,
захлопнул шумно багажник и отрегулировал "Беловежской" разлаженный и опаленный
уксусом организм. Закусил почерневшим индюшиным крылом и, зябко поеживаясь,
отошел к забору, расстегивая на ходу джинсы. В косе жужжал застрявший жук, но
даже подумать о том, чтобы его вынуть, Синяк был не в силах. Выжить бы.
В дальнем конце огорода в утреннем полумраке над грядой что-то темнело.
- Ма-ам! - негромко прокричал туда Синяк, чтобы не будить гостей, и поплелся в
огород.
Татьяна Ивановна не отвечала. Она стояла на коленях, сложившись в поясе, уткнув
голову в подернутую ледком гряду. Из-под косынки у нее торчал здоровенный лопух
- "от давления". Под животом был маленький бочонок, который она подкатывала для
облегчения полевых работ.
Синяк, почуяв неладное, замер с поднятой ногой.
- Мам!..
Опять не ответила Татьяна Ивановна, ибо еще вчера отдала Богу душу, так и
простояв дугой на огороде всю ночь, пока они женились-разводились...
Синяк стоял над мертвой матерью и плакал.
Первым он разбудил Илью Ивановича. Тот пощупал у сестры отсутствующий пульс,
затем вместе с племянником безуспешно попытался разогнуть покойную, как будто
это могло ее оживить.
- Вот оно, наше хозяйство, - проворчал он, - так буквой "зю" на бочке в рай и
поехала...
Он принес рулетку, обмерил сестру и похромал в сарай готовить негабаритный гроб.
Синяк разбудил Романа. Роман тихо выбрался из постели, чтобы не разбудить Таню,
еще не вышедшую замуж и посему спавшую вместе с ним.
Они вышли из дома.
- Чего так рано? - зевая, спросил Роман, отходя в сторону.
- Журчи потише, - попросил Синяк. - Маманя умерла.
На тот свет Татьяна Ивановна в силу дурного характера перебиралась не по-людски.
Смерть свою она в ближайшие годы не планировала, и Синяку пришлось ехать в Рузу
за халатом большого размера.
Хоронить себя в Москве она категорически запретила еще загодя. В церковь ее,
перегнутую пополам, поставить не решились.
Пока старик ладил гроб, а Синяк с Романом ездили в Рузу за халатом и медсестрой,
подтвердившей смерть, Татьяна Ивановна лежала, закрытая со всех сторон пожухлой
помидорной ботвой, как всегда недовольная сыном, с открытыми глазами. Таня
обмывала покойницу и облачала ее в привезенный халат. Глаза покойницы от возни
запылились и стали не такими грозными. Таня протерла их мокрым полотенцем.
Наконец чудной гроб с Татьяной Ивановной через окно просунули в дом и поставили
на стол постоять.
Могилу вырыли "сикилеты".
- В Москву правильно решили не везти, - одобрил Илья Иванович племянника. - Куда
такую тяжесть, а вот в церкви хоть чуток все ж таки подержать неплохо.
Синяк с Романом в паре с "сикилетами" понесли гроб в церковь.
Церковь была на запоре до воскресенья, когда батюшка приезжал на службу. Роман,
вспомнив религию, возмутился.
- Сегодня же суббота, всенощная. Батюшка должен быть.
Но оказалось, в связи с малочисленностью прихожан субботнюю всенощную молодой
батюшка перенес на воскресенье и служил вместе с обедней для экономии времени.
Роман разошелся.
- Церква не театр! - орал он. - Богу служат, а не зрителям! Из Христа кормушку
сделали!..
Но, как выяснилось из разъяснений сторожа, по благословению архиерея службы
можно спарить. А у батюшки в Москве и без того много дел.
Назад Татьяну Ивановну не повезли, тем более что кладбище с готовой могилой
недалеко от церкви. Закопали под вечер. На обратном пути купили в круглосуточном
магазинчике при церкви все для поминок. Продавцом был церковный сторож.
К невеликим поминкам подоспел Франц Казимирович из Гомнина, принес Татьяне
Ивановне молоко.
- Ишь ты! - озадачился он, узнав новость. - А куда ж мне теперь молоко девать,
интересное дело?
Он пристроил велосипед к забору, закинул голову назад, чтобы тяжелые, как у Вия,
веки не мешали зрению, и вошел на участок.
- У меня вот тоже... Лидка старшая, в прошлом... нет, в позапрошлом годе чего
отчудила... Смеялась все смеялась, потом купила ножик в Тучкове за тридцать
тысяч. Сначала в Дорохово поехала, там ножей не было, там санитарный день был,
она в Тучкове купила. Помылась, попарилась и зарезала себе живот, как японский
янычар. А инсульт у вашей, это нормально. Это излияние мозгов. Бывает.
8
Ванька прыгнул выше головы. Разоблачительную справку на Сикина он рисовать не
стал. Он сделал несоизмеримо больше: свел Романа с демократическим генералом ГБ,
тем самым, с которым некогда познакомился на телевидении в совместной передаче и
который ознакомил Ивана с его досье.
Генерал, разочаровавшись в наступившей демократии, порылся в своей генеалогии и
добыл там одну шестнадцатую еврейской крови по материнской линии, как у Ленина.
И теперь в скором времени отбывал на историческую родину.
- Озлобленный я становлюсь на нашу интеллигенцию. Думал, она бойчее, - сказал
генерал, вручая Роману справку, подтверждающую сотрудничество Юрия Владимировича
Сикина с органами.
Роман обомлел от подарка. В совершенно секретной паршивенькой бумажонке размером
с телефонный счет с пометой наверху от руки "Спец. учет" сообщалось, когда, где
и кем был привлечен для сотрудничества Юрий Владимирович Сикин. Семейное
положение, партийность, адрес... С каким отделом сотрудничает. Привлечен в
качестве доверенного лица. Пункт 12. Псевдоним... Прочерк. Стало быть, не
удостоился.
Роман сделал большую ксерокопию - с машинописную страницу - и помчался в КСП.
Саша была на месте.
- Сикин у себя? - спросил Роман как можно спокойнее.
- В Египте, - не отрываясь от компьютера, ответила она.
- У тебя кнопки есть?
Саша подвинула к нему коробочку с кнопками. Роман взял несколько штук.
Перед кабинетом Сурова он остановился, достал справку, разгладил ее и пришпилил
на дверь директора. Отошел, поглядел: неплохо... Сзади раздался легкий звон
колокольчика. Роман обернулся: по коридору навстречу ему шла колесом девочка, а
может, и мальчик. Нет, девочка - косички развевались, на одной болтался
колокольчик.
- Пол-то грязный, - восхищенно пробормотал Роман, уступая дорогу.
Девочка крутанулась еще раз и пошла на руках.
- Потом вымою, - напряженным баском ответила она снизу. - А где дядя Юра?
- Идет тропой Моисея.
Девочка остановилась.
- А тетя Саша?
- Тетя Саша здесь.
Девочка развернулась и на руках пошла обратно. Роман, заинтересовавшись, побрел
следом.
Девочка перевернулась и отворила дверь к Саше.
- Здравствуйте.
- Здравствуй, - ответила Саша. - Иди, вымой руки.
Девочке было лет двенадцать.
Она вытерла руки о джинсы и направилась в уборную. Уши у нее были заткнуты
магнитофонными затычками.
Роман, сам не зная зачем, ждал ее возвращения. Интересно все-таки. Не каждый
день по учреждениям дети на руках ходят.
- Роман Львович, - представился он, когда девочка вернулась.
- Аня, - девочка подала ему руку, на которой было написано "Анюта".
- Тушью? - заинтересовался Роман, разглядывая ее запястье.
- Спичками, - сказала девочка и свободной рукой потянулась за яблоком на столе.
На этой руке было написано "Тоша".
- Кавалер? - поинтересовался Роман.
- Гребем вместе, - кивнула Аня, впиваясь в яблоко. - Он на каноэ, я на байдарке.
У меня и по акробатике первый разряд.
Роман выудил у нее из уха музыкальную затычку и, подув на нее, вставил в свое.
- Кто поет?
- Курт Кобейн. Он уже не поет. Он самоубился. А дядя Юра скоро приедет?
Саша, не отвечая, резко сунула Ане телефонную трубку.
- Позови Фируз по-английски.
Аня выплюнула недожеванное яблоко в ладонь, отдала Роману, взяла трубку и
сказала:
- Хай! - И заверещала по-английски. Потом вдруг поскучнела, сказала вяло "ба-ай"
и положила трубку. - Он говорит: Фируз не хочет подходить.
Саша отвернулась к окну. Роман заметил, как у нее влажно заблестели глаза.
- А ты знаешь, Анна, - сказал Роман, - у тебя нос, как у целлулоидного пупса, из
двух половинок склеен, посредине - рубезочка, шовчик...
Аня подошла к зеркалу, провела по носу пальцем.
- Очень некрасиво?
- Наоборот. Ни у кого нет, а у тебя есть. Ты кто дяде Юре будешь?
- Племянница.
- И какие трудности, племянница?
Аня достала из рюкзачка, исколотого разнокалиберными булавками, лист бумаги. На
нем было написано:
"Уважаемые преподаватели! Если вас не затруднит, сообщите два-три слова об
успехах (неуспехах) моей племянницы Анны Куликовой. Заранее благодарен. Юрий
Суров".
Внизу от руки было написано: "Хорошо", кроме литературы". И подпись.
- Та-ак... Читать, значит, не любишь? А "Сказку о царе Салтане" кто написал? -
спросил Роман.
- Кто-то на "Ш", кажется...
Роман погладил ее по голове.
- Умница. Пушкин. А кто эту бумагу придумал, дядя Юра?
Аня кивнула.
- Если нет троек, он мне двадцать долларов дает.
- А если есть?
- Все равно дает.
- Лихо пристроилась, - усмехнулся Роман. - Любишь дядю?
- Ага... - Аня закинула рюкзачок за спину. - До свидания.
- Стоп. - Роман достал бумажник с меховым кенгуру.
- Можно погладить? - Девочка потянулась к бумажнику.
- Можно. Это друган мой школьный подарил. Синяк Владимир. Не слыхала? А зря. -
Роман протянул девочке деньги. - На. Держи двадцать долларей и греби дальше.
Тоше привет.
Девочка не поняла, что случилось, но проворно цапнула денежку и исчезла.
Зазвонил телефон, Саша подняла трубку.
- Але!.. Фируз?.. Салямат!.. Хэлло!.. Йес.. - И вдруг перешла на русский: -
Родила?.. Ты?!.. Кого?!.. От кого?!..
Роман подошел к двери. Да, ключ от "ауди" забыл отдать. Он положил ключ на стол
перед Сашей.
- Документы в бардачке.
Несмотря на еще не оконченный рабочий день в Клубе, уборщица уже занялась мытьем
полов. Сейчас она полы не мыла. Она стояла возле кабинета Сурова, с интересом
изучая справку на двери.
Аня расположилась у окна, рассматривая на свет деньги.
- Не фальшивые? - спросил Роман.
- Вроде нет.
Роман подошел к уборщице.
- Впечатляет?
- Интересно, - кивнула женщина. В прошлой жизни она была кандидатом филологии. -
Натюрель или самопал?
- Обижаете, - развел руками Роман. - Из архивной пучины.
Аня сложила доллары, сунула их в задний карман джинсов и направилась к выходу.
- А чего это вы читаете? - поинтересовалась она, проходя мимо кабинета Сурова.
Все было нелепо. КСП, убитый в тюрьме Бошор, справка на двери казенного дятла и
эта племянница, ходящая на руках. Синяк, спьяну подаривший машину напарнице
дятла, и ее дочка Фируз, сдуру, по всей вероятности, разродившаяся в раскаленном
Кувейте, на другом краю земли... Да-а... Линять отсюда надо, а не выводить
дерьмо на чистую воду.
- Да так, ничего, бумажка, - ответил Роман Ане и сорвал справку с двери,
остались лишь уголки под кнопками.
- Все, - подмигнул он уборщице. - Хватит. Шутка такой. Писатели шуткуют.
Уборщица улыбнулась.
Роман начал возиться с кнопками, в кармане у него что-то запищало.
- У вас, наверное, пейджер сигналит? - вопросительно взглянула на Романа
уборщица.
- Точно, - кивнул Роман.
Надпись гласила: "Жирный, верни пейджер. Мы с Иваном едем к тебе рисовать на
стене Эдика из Музея Ленина. Подваливай быстрей. Синяк".
- Без меня, гады, не жрите! - заорал Роман в пейджер, как в телефонную трубку.
Во дворе он догнал Аню.
- Ты до метра? Пошли вместе. Кстати, Аня, запомни: "метра" говорить нельзя,
нужно - метро.
ИТОГО
Невеселая сложилась книжечка, но ведь и жизнь на Руси не мюзик-холл.
А раз уж пошел доверительный разговор, еще вот какие интимные подробности.
Жив Меркулов Владимир Иванович (Петр Иванович Васин - "Тахана мерказит"). В
Израиль он, правда, не съездил, зато по-прежнему строит огромный несбыточный
дом, собирается осенью справлять семидесятилетие. Сватья его Елена Васильевна
Образцова (в повести Мерцалова Ирина Васильевна) по-прежнему поет, здравствует,
молодеет. Невзорванный (на самом деле) Пашка вдруг очухался от детского сна и
обжорства - похудел на пятьдесят килограмм!!! Заканчивает армейскую службу в
Израиле, хочет быть чего-то менеджером. Сестра его Мири стала очаровательной
барышней, с братом больше не дерется. К сожалению, оба так и не выучили русский
язык и повесть про себя знают только в пересказе. Меня по-прежнему зовут по
фамилии, полагая, что это имя. Родители Пашки - мои друзья - не огорчились, что
я "взорвал" их сына, и более того, даже гордятся повестью. Если Пашка ведет себя
с их точки зрения недостойно, пугают его: "Смотри, сволочь, вот Каледин
приедет".
Мои немолодые возлюбленные из "Ку-ку" умерли, зато благоденствует немка Габи,
сменившая к автору с годами гнев на милость.
Спервоначалу, после публикации повести, мои бывшие коллеги во главе с Воробьем
решили, что "Смиренное кладбище" - художественный донос, и пригрозили мне
суровой карой. Протрезвев, посетив одноименный спектакль в "Современнике",
просмотрев фильм, приговор отменили. Александр Сергеевич Воробьев (Лешка
Воробей) жив. Он не до смерти зарезал соседа, отсидел семь лет и сейчас тихо
трудится на одном из московских кладбищ.
Со стройбатовцами сложнее, след их затерялся. Кто сел, кто самоубился, а кто
определился в бандиты. Дружбы выпускники моего стройбата не поддерживают.
Интересно другое, Главный цензор Главмита Солодин тормозил не только мой
"Стройбат", но и все, что хотело свободно двигаться. И место его в новые
времена, казалось бы, у параши. Ан нет - сразу же после расформирования Главмита
он был назначен... министром информации.
Вокруг "Подлодки золотой" не все так хорошо, как хотелось бы, но некоторые
подвижки есть: удалось согнать с насиженного места генерального директора
русского ПЕН-центра Стабникова В.Ю. (Сикин-Суров в повести). Он убыл, как сам
выразился, "в другие сферы".
Мой школьный товарищ Синяк умер от жестокого хмеля и удара бревном по животу.
Так же, как и в жизни, убивают его и в моей не вошедшей в эту книгу повести
"Берлин, Париж и "Вшивая рота". Оживил я его на время плавания "золотой
посудины", ибо без него не срастался текст.
Художник-документалист Ванька Серов (по понятным причинам настоящую фамилию
сказать не могу) жив, здоров. Ему надоела Москва, и он с женой, продав квартиру
и выдав дочку замуж, переселился куда-то за Петушки. Но не по печальному
маршруту Венедикта Ерофеева, а гораздо благополучнее: купил дом в деревне, хочет
строить баню. Короче, опрощается. Зовет в гости.
Аня Куликова, в действительности моя племянница, спасшая в повести названного
"дядю" Сикина от неминуемого позора, стала полувзрослой красавицей, на руках, к
сожалению, уже не ходит, зато учится в институте туристскому и гостиничному
бизнесу, а также торгует в ГУМе французской косметикой.
Опальные поэты - туркмен Ширали Нурмурадов и таджик Бозор Собир - совокупленный
прототип Бошора Сурали, оба с ушами, слава Богу, живы, получили политические
убежища: Ширали в Швеции, Бозор - в Америке...
Закладка в соц.сетях
