Жанр: Электронное издание
odingod
... - Пойдем ко мне ночевать, - сказала Клавдия, - иначе я умру. Бывает,
что среди ночи я проснусь и думаю, что если ты сейчас, сию минуточку не
придешь, то я умру. С тобой так бывает?
- Нет, как раз так не бывает!
- А как бывает?
- Как-нибудь, - сказал он.
- А знаешь, - сказала она, - я тебя теперь все равно не отпущу. Это
точно, как в аптеке. Точно и навечно.
Она говорила быстро, он никогда не видел ее такой.
- А мне отец знаешь, что сказал, знаешь? Он сказал: "Клавка, рожай.
Ничего, прокормимся. Я заработаю. А ты маленько отойдешь - сама работать
будешь. Бабка справится". Бабка тоже говорит: "Справлюсь", но плачет. В три
ручья плачет. Стыдно ей, что без мужа. Какие глупости, правда?
- Я хвост собачий, - сказал Жмакин, - я не муж.
- Какой ты муж, - сказала Клавдия, - так, мальчишечка!
Они подошли к дому. На крыльце в рубашке "апаш" сидел Федя Гофман,
курил папироску и глядел на небо. Жмакин обошел его, как будто он был вещью,
и вошел в сени. Навстречу с грохотом вылетел Женька и, как когда-то, повис
на Жмакине. Потом вышел Корчмаренко и спросил у Клавдии мимо Жмакина:
- Нашла?
- Нашелся, - розовея, сказала Клавдия.
Женька робко заговорил со Жмакиным. Он, видимо, ничего не знал.
Появилась бабка. Увидев Жмакина, она увела его в кухню и, называя Николаем по
старому паспорту, - стала упрашивать записаться с Клавдией. А Клавдия
стучала в кухонную дверь и кричала:
- Баб, не мучай его. Лешка, ты еще живой?
- Живой, - смеясь, отвечал он...
А бабка плакала и, утирая слезы концами головного платка, говорила ему,
как сохнет и мучается без него Клавдия и что, какой он ни есть человек,
пусть женится и дело с концом, а там будет видно.
- Эх, бабушка, - сказал Жмакин, - недалекого вы ума женщина. Что, я не
хочу жениться? Если жизнь сложилась так кошмарно, при чем здесь я?
До ужина они сидели с Клавдией в ее комнатке и тихо разговаривали у
открытого окна. Потом Клавдия принесла лампу и ушла собирать на стол, а он
взял с подоконника книгу и тотчас же нашел в ней телеграмму на Клавдин
адрес. Телеграмма была Клавдии, а подпись такая: "Целую. Жмакин". "Что за
черт, - подумал он, - когда это я депеши посылал?" В книге была еще одна
телеграмма, а в ящике и на полочке под слоником целая пачка телеграмм, и все
подписанные Жмакиным. Он совершенно ничего уже не понимал и все перечитывал
нежные и ласковые слова, которые были в телеграммах. "Это кто-то другой под
меня работает, - вдруг со страхом подумал он, - это она с кем-то путается,
это она вкручивает, что ли?"
Вошла Клавдия. Лицо у него было каменное. Она поглядела на него, на
телеграммы и вспыхнула. Никогда он не видел таких глаз, такого чистого и в
то же время смущенного взгляда.
- Это что? - спросил он и постучал пальцем по столу.
- Ничего, - сказала она.
- Это что такое? - опять громче спросил он.
- Дурной, - сказала она и, глядя ему в глаза, добавила: - Это я сама
писала.
- Как сама?
- А сама, - сказала она, - не понимаешь? Сама. Чтоб они все не думали,
будто ты меня бросил. Я ж знаю, что ты не бросил, - быстро сказала она, я-то
знаю, а они не знают. И еще я знаю, что ты, кабы догадался, такие
телеграммы обязательно бы посылал. Или нет?
Румянец проступил на его щеках.
- Да или нет?
- Я не знаю, - сказал он.
- А я знаю, - ответила она, - я все знаю. И когда я, бывало, помню, все
про тебя думала, так читала эти телеграммы...
Он молчал, опустив глаза.
- Пойдем, - сказала она и взяла его за руку. - Идем, там картошка
поспела.
И они пошли в столовую, где вроде ничего не изменилось, но в общем
изменилось все. Как будто бы так же, как тогда, зимой, лилась густая музыка
из приемника, но почему-то все было немножко иначе. Жмакин посмотрел на
приемник внимательно - нет, это был тот же приемник и стоял на том же месте.
Женька, совершенно как в ту пору, размешивал какую-то дрянь в пробирке занимался
опытами по руководству "Начинающий химик", но и опыты выглядели
иначе. На том же самом стуле с газетой в руке сидел Корчмаренко, но
выглядело это не так, как раньше.
"Ах, вот оно что! - внезапно догадался Жмакин. - Я не боюсь больше! Я
теперь ничего не боюсь, вот в чем все дело!"
Еще раз Балага
К ужину подавали рассыпчатый отварной картофель в чугунке, сельдь,
залитую прозрачным подсолнечным маслом и засыпанную луком, и для желающих
водку в тяжелом старинном графине. Старик Корчмаренко со значительным видом
налил сначала себе, потом Жмакину, потом вопросительно взглянул на Федю
Гофмана. Не отрываясь от газеты, Федя Гофман накрыл свою рюмку ладонью.
- Читатель, - сказал Корчмаренко.
Женька влюбленными глазами разглядывал Жмакина. Окна были открыты
настежь, - в комнату с воли вливался сырой вечерний воздух. Протяжно и
печально замычала в переулке корова. Гукнул паровоз. Старуха с хлопотливой
миной на лице подкладывала Жмакину побольше картошки. Все молчали. Федя
Гофман стеснял и Клавдию и Жмакина, может быть безотчетно он стеснял и
других. На лице у него было написано недоброжелательство, а встретившись
нечаянно глазами со Жмакиным, он покраснел пятнами и на висках у него
выступил пот.
- Ну что ж, - сказал Корчмаренко, - выпьем по второй.
- Можно, - сказал Жмакин.
С третьей рюмки он на мгновение захмелел и сказал в спину уходившему
Феде Гофману:
- А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок о вас не
расскажут, ни песен о вас не споют.
Федя дернул плечами и скрылся, а Корчмаренко спросил:
- Чего это случилось, а?
- У нее спросите, - ответил Жмакин, кивнув на Клавдию. - Она знает.
- Ладно, - сказал Корчмаренко, - потом на крылечке отдохнем.
Клавдия ушла к дочке, Женьку услали спать, а двое мужчин вышли на
крыльцо курить табак. Корчмаренко молчал, пуская дым к светлому небу. Жмакин
подозвал Кабыздоха и почесал ему за ухом. В соседних домах уже не было
света, все тише и тише становилось в поселке, только собаки порою
побрехивали да гукали на Приморке паровозы.
- Но, Жмакин? - спросил наконец Корчмаренко неуверенным голосом.
- Чего - но? - отозвался Алексей.
- Как вообще дела?
- Да никак, - сказал Жмакин, - в правительство пока что меня не
выдвинули. На сегодняшний день.
- А я думал, выдвинули, - сказал Корчмаренко. - Незадача!
- То-то, что нет, - подтвердил Жмакин. - Нет и нет!
Помолчали.
Корчмаренко притворно зевнул.
- Спать, что ли, пойти, - ненатурально предложил он.
- Можно и спать, - согласился Алексей.
- Ой, Жмакин, - кашляя, сказал Корчмаренко, - не выводи меня из себя.
- Да ну там, - усмехнулся Жмакин, - как это я вас вывожу?
- Воруешь?
- Нет.
- Работаешь?
- Да.
- Хорошо работаешь?
- А зачем хорошо работать? - понемножку раздражаясь, сказал Жмакин. Это
нигде не написано, что надо хорошо работать.
- Значит, филонишь?
- Филоню. Вы же знаете, какой я несерьезный человек!
Молча и быстро они поглядели друг на друга.
- У, подлюга, - жалобно сказал Корчмаренко.
Жмакин рассмеялся, отпихнул от себя собаку и встал.
- Если я такой уж распоследний негодяй, - щурясь на Корчмаренко, сказал
он, - если я, по вашему мировоззрению, только и могу, что филонить, то зачем
вы все коллективно за меня поручились и к самому товарищу Лапшину ходили?
Думаете, Жмакин не знает? Жмакин на большие километры под землей видит - вот
какой он человек, этот самый Жмакин.
- Ишь! - сказал Корчмаренко.
- За ваши поручительства я, конечно, благодарен, - продолжал Алексей, но
они ни к чему. Я сам кое-что из себя представляю. И если я поддался на
уговоры товарища Лапшина и дал слово перекрестить - значит, все, амба!
Корчмаренко опять удивился или сделал вид, что удивился.
- Но?
- Точно! Вы мою жизнь не знаете и не дай бог вам узнать!
- Здорово героическая?
Наконец Жмакин понял, что Корчмаренко его дурачит, рассердился, сухо
попрощался и ушел.
Клавдия уже лежала в постели, когда он вернулся. Снял башмаки, пиджак,
аккуратно развесил на спинке стула и спросил у Клавдии, как ей показался
Иван Михайлович Лапшин.
- Замечательный товарищ, - сказала Клавдия. - Очень даже хороший.
- Все мы хорошие для себя, - сказал Жмакин. - Я для себя, например,
самый лучший.
- Вот и неправда, - не согласилась Клавдия, - ты для себя самый худший,
а не самый лучший.
Он подумал и согласился.
В пять часов утра он, оставив ее спящей, уехал в город, сгонял в
автобазовский душ и, не позавтракав (не на что было), погнал машину на
бойню. Дождь сек в смотровое стекло, хотелось есть, и неинтересно вдруг до
одури стало слушать рассуждения грузчика Вереи насчет того, как он отрежет
"кусманчик" баранинки и отдаст его на кухню тете Тасе сжарить к обеду.
- С чесночком... Понятно? - говорил Верея и причмокивал толстыми
губами. - С чесночком и с перчиком. Это, брат, не нарпитовский гуляш кусманчик
килограмма на полтора.
- Ты, Верея, слышал, что я сидел? - спросил, лихо вертя баранку,
Алексей.
- Мало чего люди болтают...
- А за что сидел - слышал?
Грузчик покосился на Жмакина. Что-то в жмакинском тоне ему не
понравилось.
- Не слышал? Так я тебе скажу: упер у меня напарник мой, грузчик, ящик
макарон "экстра". Я его пером и кончил.
- Каким таким пером? - блеющим голосом осведомился Верея.
- Это у нас, у кровавых бандитов, нож так называется, которым мы людей
режем. Так вот именно за это я срок получил - все-таки убивать, конечно,
некрасиво, неэтично вернее, а теперь я выпущен и получаю чистый паспорт.
- Так, господи, мяса ж кусманчик - никто не обеднеет!
- Я это не люблю! - коротко сказал Жмакин и расстроился: у Вереи он
хотел стрельнуть хоть пятерку до получки, теперь из этого, конечно, ничего
не получится.
Покуда принимали машину, Алексей дремал за рулем. В кабину заглянула
Люба, спросила:
- Чего это вы, Алеша, такие нынче тихие?
- Одолжи пятерку! - строго велел Жмакин. - Я получку обронил...
Люба ахнула и одолжила. Жмакин, кряхтя, отправился в столовую, съел три
разных супа, купил штучных папирос и отворил дверь в часовню. Здесь Пилипчук
и Никанор Никитич пили чай и играли в домино - забивали козла. Вежливо
поздоровавшись, Алексей улегся на своей раскладушке в алтаре и сразу же
задремал.
- Тебе письмо, Алеша, - сказал, покашливая, директор, - я за тебя
расписался.
Жмакин вышел, шлепая босыми ногами. Пилипчук протянул ему большой
твердый конверт со штампами и наклейками. Сделав непринужденное лицо, Жмакин
вскрыл конверт и вынул оттуда несколько бумаг, сколотых булавкой. Бумаги
были твердые, толстые, аккуратные, и на всех были фиолетовые печати и
значительные подписи с энергическими росчерками и хвостами. От волнения у
Жмакина тряслись руки и глаза бестолково косили, так что он толком ничего не
мог разобрать и разобрал только одни штампы и подпись прокурора республики.
На другой бумаге сообщалось решение Верховного суда и было слово
"отклонить", и Жмакин сразу же помертвел и выругался в бога и в веру, но
Пилипчук взял у него из рук бумаги и мерным голосом все растолковал ему.
- Значит, дадут паспорт? - страшно расчесывая голую грудь ногтями,
спросил Жмакин. - Или я ошибаюсь, товарищ Пилипчук?
- Несомненно дадут, - сказал Пилипчук, - тут имеется прямое на этот
счет указание.
- Временный?
- Зачем же временный, - поблескивая медвежьими глазками, сказал
Пилипчук, - получишь отличный паспорт, постоянный.
- Интересно, - сказал Жмакин и ушел опять к себе в алтарь.
Тут на раскладушке он разложил на голом животе бумаги и конверт и стал,
нахмуриваясь, вчитываться в драгоценные фиолетовые слова, рассматривать
подписи, печати с гербом Союза и даже поглядел одну печать на свет. Все было
точно, ясно и правильно, и эти бумаги вполне заменяли ему паспорт на
сегодняшнюю ночь, они даже были почетнее паспорта, потому что паспорта есть
у всех, а такие бумаги отыщутся далеко не у каждого, особенно эта большая
бумага с подписью самого Михаила Ивановича Калинина. Это он, всероссийский
староста, подписал бумагу Жмакину, тут все правильно в этой бумаге, и никто
уже теперь ничего не посмеет возразить, потому что Михаил Иванович не такой
человек, с которым может спорить, допустим, начальник какого-нибудь
паспортного стола.
"Чуть что - теперь к нему! - раздумывал Жмакин, глядя в потолок, - чуть
что, прямо в приемную и прямо к главному секретарю товарища Калинина.
Извиняюсь, не помните ли вы одного чудака, по фамилии Жмакин. Так я и есть
этот самый Жмакин. Ну, тут, конечно - очень приятно, садитесь, пожалуйста,
будьте любезны...
И ему рисовались необыкновенно приятные картины, связанные с тем, что
вот тут у него эта бумага, но тотчас же он вдруг испугался, что когда станут
выдавать паспорт, то бумагу с подписью Калинина отберут.
- Ну, это не выйдет! - вслух сказал он. - Не пройдет ваш номер.
- Что? - спросил Никанор Никитич.
- Это я машинально! - сказал Жмакин и, задремывая, стал обдумывать, как
украдет бумагу с подписью Калинина после того, как ему выпишут паспорт.
Тотчас же появился Лапшин, большой стол, на нем стопкой, как блины на
блюде, лежали чистые паспорта, Алексей сам себе заполнял одну за другой эти
книжечки, а главная бумага была, разумеется, при нем.
...Проснулся он очень скоро, перечитал все свои бумаги, завернул их в
газету, спрятал за пазуху и, еще раз одолжив у Никанора Никитича червонец,
пошел на почту - отправлять в Лахту телеграмму про Калинина и насчет
будущего паспорта.
На Малом проспекте, на углу, возле пивного ларька, стоял знакомый
человек: Жмакин заглянул сбоку поближе и узнал Балагу. Желтый свет изнутри
ларька освещал мятое лицо старого ямщика, нечистую руку с отросшими ногтями
и толстую махорочную самокрутку, которую Балага посасывал, беседуя с
одноглазым инвалидом-ларечником.
"Отыскался старичок!" - подумал Жмакин и немного удивился, что Балага
крутится тут, на Васильевском острове. А может, это и не он?
Миновав один раз ларек, он вернулся и, слегка оттолкнув Балагу, спросил
себе папирос "Блюминг" - пачку за шестьдесят пять копеек.
- Леха! - приветливо и осторожно сказал Балага. - Здравствуй, орел!
- А, Балага! - равнодушно ответил Жмакин и, взяв сдачу, пошел по
Четвертой линии мимо тяжелых каменных домов, осклизлых и намокших от
нынешнего унылого и длинного дождя.
- Не осенний мелкий дождичек, - сказал Балага, ковыляя сзади, брызжет,
брызжет сквозь туман...
Жмакин внезапно и резко остановился. Балага, едва не налетев на него,
тоже затормозил и даже уперся посошком в мокрый тротуар перед собою.
- Тебе чего тут надо? - негромко спросил Алексей.
- Мне? А ничего! Совсем даже ничего, - торопливо заговорил Балага. Случайность
это, Леха, исключительно случайность...
- Где прятался?
- Я-то? И не прятался вовсе. Зачем мне прятаться? Разве я чего худое
делал?
В большом черном провале ворот старого доходного дома, под лампочкой,
на стуле сидел парень в кепке и медленно перебирал струны гитары. Вокруг
него несколько девушек и парней молча лузгали семечки.
- Не сажали тебя? - спросил Балага.
- За что же меня сажать?
- А за Корнюшеньку? - усмехнулся Балага. - Или вы с ним так и не
увиделись?
Жмакин молчал. Ему было понятно, что Балага спрашивает не из
любопытства, что здесь замешана кодла, но в жмакинском кармане было письмо
за подписью Калинина, завтра ему идти получать паспорт - чего же ему
бояться? Расправы воровского судилища?
- Тебя, старый пес, кто подослал?
- Меня? - воскликнул Балага. - Меня-то? Да разве я? Да ты что? Ты как
обо мне думаешь...
- Ну ладно, черт с тобой! - произнес Алексей. - Некогда мне болты
болтать. А кодле доложи: плевал на них Лешка-Псих. Ясно?
Он резко, плечом вперед повернулся и пошел к Среднему проспекту, к
почтовому отделению. Шел и слышал, что Балага не отстает от него,
покашливает, постукивает посошком по плитам тротуара, словно слепой,
стараясь не потерять его из виду.
- Жмакин! - наконец позвал он. - Леша!
- Чего? - замедляя шаг возле ярко освещенной витрины молочного
магазина, спросил Алексей.
- Леша, - спеша и задыхаясь, заговорил Балага, - ты им скажи, на
площади, скажи товарищу Лапшину, кто тебе Корнюху дал. Я дал, Балага. Я вас
свел и дорогим нашим товарищам милицейским помог. Ты скажи, Лешенька, выручи
старичка, что ж мне так-то и вовсе пропадать. За Корнюху тебе одному
благодарность вышла, а я как? Пусть меня милицейские простят...
- Полицейские тебя простят, а не милицейские, - с жесткой усмешкой
отрезал Жмакин. - Тоже, нашелся. Кодла тебя ко мне подослала, а ты два дела
враз хочешь сделать. И нашим и вашим. И кодле рассказать, где ты меня
отыскал, и к Корнюхиной амбе примазаться... Пошел, старый козел, отсюдова
вон, понял?
- А если я в своей преступной жизни давно раскаялся? - зашипел
Балага. - Если я тоже желаю на светлую дорогу жизни выйти? Знаю, ищут они
меня, Балага все знает, но ты-то, гусь, разве Корнюху бы без меня повязал?
Герой какой! Я тоже желаю благодарность заиметь, я тоже желаю премию,
прописку...
Не дослушав, Жмакин опять зашагал к почте. Было тошно и мерзко на душе
и хотелось уйти подальше от Балаги, забыть его или, может быть, ударить. Но
он тащился и покряхтывал сзади и в почтовое отделение тоже вошел почти
вместе со Жмакиным.
В окошечке Алексей взял бланк и долго сочинял телеграмму, которая никак
не получалась. Измучившись, он подал какую-то ерунду. Здесь было написано и
про Михаила Ивановича Калинина, но так непонятно и путано, что
телеграфистка, раздражительная, морщинистая, с бархоткой на шее, велела
переписать все короче. Жмакин опять уселся за стол. Балага поглядывал на
него с мутной улыбкой, подбирал пальцем слезинки, кашлял. Телеграфистка
позвала Жмакина из своего окошечка:
- Молодой человек!
Он подошел.
- В чем у вас, собственно, там дело? Объясните, я напишу.
- Дело ясное, - строго ответил он. - Я находился в заключении, в
тюрьме, понятно?
- Понятно!
- Еще бы не понятно! - со смешком просипел, кашляя, Балага. - Очень
даже понятно!
- Был несправедливый приговор, - громко сказал Жмакин. - То есть он
справедливый, но не совсем...
- Вы упоминаете товарища Калинина, - сказала телеграфистка, - я не
могу, не заверив...
Жмакин показал ей бумагу с подписью Михаила Ивановича.
- Замечательно! - сказала телеграфистка. - Я вас от души поздравляю.
- Спасибо, - сказал Жмакин. - А подпись напишите так: вечно твой
Алексей.
- Вечно твой Алексей, - продиктовала себе телеграфистка. - Так. Семь
рублей сорок три копейки...
На улице Жмакин сказал Балаге:
- Теперь проводи меня, раз так.
- Раз как? - испуганно не понял Балага.
- Раз ты в курсе. Я ни от тебя, ни от кодлы скрываться не намерен,
ясно?
- Брось, Леха, чего ты, - заныл Балага. - Я за тебя очень даже рад, что
ты вышел на светлую дорогу жизни...
- Кодле перескажи, - продолжал Жмакин жестко, весело и насмешливо, Лешка
Жмакин не сука, он сам один повязал вооруженного Корнюху, дело было
чистое, а повязал за кровь. Кровь никому не положено проливать, а Корнюха
ваш в кровище по колени. Скажи еще кодле, что теперь Жмакин имеет пистолет и
никого к себе не подпустит, чтобы забыли даже навечно про меня. Все! Катись!
Балага снял картуз и поклонился.
- Может, со своего сумасшедшего богатства старичку десяточку
подаришь? - попросил он. - Или побольше? Рубликов пятьдесят?
- Вали! - приказал Жмакин. - Иначе порежу! Не лазай, чертов козел, где
не надо!
- Да ты что, одурел? - спросил Балага. - Я где переспать ищу, а он порежу.
- Знаем, переспать, - сказал Жмакин. - Что у тебя - квартиры нету?
- Моя квартира, брат, сто первый километр, - сказал Балага. - Парий я,
вот кто.
- Ну и вали на сто первый, если ты парий!
И он пошел вперед, стараясь не думать о том, что Балага его
выслеживает. Что, в самом деле! На перекрестке прохаживался милиционер в
каске, в перчатках, при нагане. "Как-нибудь, - решил Жмакин, - как-нибудь!
Не звонить же, в самом деле, Лапшину на смех людям. А завтра паспорт получим
и финку приобретем. А финку не приобретем - нож наточим! Покупай, кодла,
нашу жизнь за бешеные деньги, если кто желает, дешево не продадим!"
Все-таки он прислушался: Балага постукивал сзади своим посошком. И
Алексей вспомнил, что про Балагу говорили на пересылке, будто он был при
царе выдающимся филером и ему поручали жандармы разные крупные дела.
- Уйди от меня! - обернувшись на ходу, крикнул Жмакин. - Слышишь,
филер?
- Да мне же одна с тобой дорожка! - ласково ответил Балага и заспешил,
догоняя Жмакина. - Одна, друг, дороженька...
Дождь по-прежнему моросил.
Жмакин остановился, закуривая: черт с ним - пусть знает, где автобаза.
- Быстренький ты, молоденький, - догоняя Жмакина, сказал Балага. Ножки
хорошо бегают, не то что я...
И спросил:
- Филер - это кто?
- Ты!
- Ой, нехорошо!
- То-то, что плохо!
Тут тянулся очень высокий забор, и возле забора мерно ходил часовой с
винтовкой и в фуражке, низко надвинутой на глаза. Миновали забор, вышли к
воде. От сонных барж потянуло запахом смолы. Большой бородатый мужик в
брезентовом плаще сидел на корточках у костра, разложенного на кирпичах на
крайней барже.
- Барочник, - сказал Балага. - Барочный человек! У них в старое время
золотишко водилось. Был один такой из колонистов, немец, тюкал их в
темечки - барочников, красивый дом на Петроградской построил.
- Теперь прощай! - сказал Жмакин и зашагал мимо решеток заброшенной
набережной к себе, на Вторую линию...
Новый начальник охраны - Демьянов, костистый и узкоплечий человек,
посмотрел пропуск Жмакина и сказал негромко:
- Тебя тут какой-то старикан спрашивал.
- Не с батожком? - спросил Жмакин.
- С посошочком, - внимательно вглядываясь в глаза Жмакину, сказал
Демьянов. - Личность мне немного знакомая...
- Откуда же она вам знакомая?
- Вроде швейцаром он в ресторанах работал...
Алексей пожал плечами и отправился спать. Разбудили его очень скоро не
прошло и часу. Во дворе, возле часовни, в плаще и кепке стоял Криничный.
- Ты что же делаешь? - злым шепотом спросил он. - Ты для чего Балагу
упустил? Смеешься над нами?
Дождь по-прежнему сыпался из черного низкого неба. За спиной Криничного
покуривал Демьянов, - это он, конечно, позвонил на площадь Урицкого.
Бдительный начальник охраны.
- А чего особенного, - дрожа спросонья, сказал Жмакин. - Что я, с
кодлой не управлюсь?
Демьянов сердито усмехнулся.
- Самоуверенный товарищ! - сказал он.
- Да, уж в этом вопросе разбираюсь, - буркнул Жмакин.
- Ты не кусайся, - посоветовал Криничный. - Товарищ Демьянов это дело
побольше тебя знает, как-нибудь разбирается...
И, не попрощавшись, ушел.
Жмакин запер дверь в часовне, укрылся, закрыл глаза. Бумага от Калинина
лежала под подушкой. Завтра будет паспорт. И, засыпая, Алексей подумал:
"Миллионы в валюте вам обойдется жизнь товарища Жмакина! Миллионы или даже
миллиарды!"
В ОКТЯБРЕ
Поезд идет на юг
Путевку Окошкин привез Ивану Михайловичу в клинику.
Лапшин уже похаживал, но был все еще бледен и выглядел словно бы
невыспавшимся. Однако Вася солгал, что Ивана Михайловича теперь не узнать,
здорово поправился, совсем даже помолодел.
- Но? - удивился Лапшин, продолжая разглядывать путевку: путевка была
солидная, красивая, напечатанная жирной краской, и состояла из трех
разделов - из корешка, промежуточной бумажки загадочного назначения и
собственно путевки. Нумератором были проставлены номера, и печать тоже
имелась - фиолетовая, неразборчивая, пребольшая. - До того солидно сделано,
что можно подумать, будто поддельная! - сказал Иван Михайлович.
Окошкин рассказал последние новости: было письмо от Бочкова; насколько
можно понять, написано оно где-то в Западной Белоруссии. Николай Федорович
здоров, ни разу не ранен, дает понять, что скоро вернется домой. Лапшин
слушал внимательно, кивал. Потом Вася рассказал про Митрохина.
- Прямо цирк был, Иван Михайлович, честное слово. Я как раз в приемной
находился у Прокофия Петровича. Гляжу, Альтус туда прошел, Алексей
Владимирович, за дверь за нашу за знаменитую, белую с золотом...
- Да уж дверь знаменитая! - усмехнулся Лапшин.
- Конечно, звонок. Галя Бочкова за телефон: "Товарищ Митрохин, к
начальнику". Наш Андрюша - на полусогнутых, но когда туда заходил, эдак,
знаете, огляделся, дескать, какая тут мелочь сидит в приемной. Еще не
понимал. Наверное, много разных писем написал в инстанции... Уже после
всего...
- Это точно, этот - писатель! - опять усмехнулся Лапшин.
- То-то, что писатель. Зашел, а вторую дверь забыл затворить. И в
первой осталась щелка. Минуты три весь страшный суд продолжался. Сначала
ничего слышно не было, а потом Прокофий Петрович, видать, из всех крепостных
орудий сразу дал. Галя Бочкова обстрелянная, но едва со стула не упала. А на
меня смех напал. Некрасиво, конечно, но вы знаете, как у меня на нервной
почве...
- Да что ты! - удивился Лапшин. - Первый раз слышу. С чего это ты опять
такой нервный сделался?
Вася пропустил вопрос Лапшина мимо ушей и рассказал дальше, как,
пятясь, вышел из кабинета Баландина Митрохин, какой он был не то что
бледный, а синий, и как в открытую дверь еще долго, словно "лев", рычал
Прокофий Петрович.
- Короче, я для вас оформлял отпускные в финчасти и там опять напоро
...Закладка в соц.сетях
