Жанр: Электронное издание
odingod
...ину,
что женится, а в воскресенье прямо с ночного дежурства пришел домой за
вещами.
- Ух, у тебя вещей! - говорила ему Патрикеевна, швыряя на середину
комнаты носки, старый ремень и грязные гимнастерки. - За твоими вещами на
грузовике надо приезжать. На, бери вещи! Ве-щи ему подай!..
- И синий штатский пиджак, - плачущим голосом просил Василий
Никандрович, - там в кармане был такой футлярчик металлический...
Лапшин и Ханин сидели на стульях рядом, и обоим было жаль, что Васька
уезжает.
- Жалованье мне заплатил! - сказала Патрикеевна. - В чем дело?
- И была у меня еще такая вещичка из клеенки, - ныл Василий, - что ты,
правда, Патрикеевна?..
- А сам ищи! - сказала Патрикеевна. - Раз так, то ищи сам! Хоть бы
десятку подарил: дескать, на, старуха, купи себе пряничков, пожуй. Не буду
искать!
Она села и с победным видом встряхнула стриженой головой. Только что у
себя в нише она выпила мерзавчик водки, и теперь ей казалось, что ее всегда
обижали и что надо наконец найти правду.
- Тяпнула небось, - сказал Окошкин, запихивая все свое добро в корзинку
и в чемодан.
- На свои тяпнула, - сказала Патрикеевна. - На твои не тяпнешь.
- Ура! - сказал Васька.
Уложив вещи, Окошкин сел на свою кровать, на которой уже не было
матраца и подушек, и помолчал. Ему было чего-то неловко и казалось, что
Лапшин недоволен.
- На свадьбу не зовешь? - спросил Ханин.
- После получки, - сказал Васька, - обязательно.
Патрикеевна вдруг засмеялась и ушла в нишу.
- Психопатка! - обиженно сказал Окошкин. - И чего смешного?
Он вообще был склонен сейчас к тому, чтобы обижаться.
Поговорили о делах, о комнате, в которой молодые будут теперь жить, о
теще.
- Теща замечательная, - вяло произнес Окошкин. - Культурная и хозяйка таких
поискать. Пироги печет - закачаешься...
Ханин вдруг засмеялся.
- У одной народности, - сказал он, - не помню у какой, читал я: когда
что-либо утверждают, то головой качают отрицательно, и наоборот. Для нас тут
ужасающее несоответствие жеста и содержания. Так же и с твоими рассуждениями
по поводу тещи.
Василий сделал непонимающее лицо и стал надевать перед зеркалом
фуражку. Лапшин тихонько насвистывал "Кари очи". Фуражка у Окошкина была
новая, и надевал он ее долго: сначала прямо, потом несколько наискосок и
кзади. Ханин долго и серьезно следил за ним, потом поднял руку и крикнул,
как кричат, когда на веревках подтягивают вывеску или что-нибудь в этом
роде:
- О-то-то! Стоп! Хорош!
- Хорош?
- Хорош! - подтвердил Лапшин.
- Ладно! - сказал Василий Никандрович. - До свиданьица!
У него было такое чувство, что его все время разыгрывают. Подойдя к
Лапшину, Вася подщелкнул каблуками и козырнул, глядя вбок.
- Будь здоров, Вася! - сказал Лапшин и подал Окошкину руку.
- Будь здоров, не кашляй! - из ниши сказала Патрикеевна.
- Не поминайте лихом! - сказал Васька, по-прежнему глядя вбок.
- Чего там! - сказал Лапшин.
Попрощавшись с Ханиным, Васька взял корзину, чемодан и постель. Лицо у
него сделалось совсем обиженное.
- Легкой дороги! - сказала Патрикеевна из ниши и захохотала.
- Счастливо оставаться! - ответил Васька.
Лапшин и Ханин сидели на своих стульях. Ханин морщил губы.
- Заходи в гости! - сказал Лапшин.
Васька ушел, и Патрикеевна сказала:
- Баба с возу - кобыле легче.
Она достала со шкафа постель Ханина, разложила ее на пустой кровати и
повесила в изголовье бисерную туфлю для часов.
- А на него я жаловаться буду, - сказала она, - напишу куда следует.
Повыше групкома тоже есть начальство.
Солнце ярко светило во все большие окна, с улицы доносилась глухая
музыка - проходила военная часть с духовым оркестром, - и настроение у
Лапшина было и приподнятое, и печальное. Он сидел на венском стуле, подобрав
ноги в новых сапогах, и жевал мундштук папиросы. А Ханин все расхаживал по
комнате со стаканом боржома в руке и говорил:
- Почему-то похоже на Первое мая, правда? От оркестра, наверное? Ты как
провел нынче праздник? Я, кстати, довольно глупо все злился из-за вашего
Занадворова. Порядочная он дубина и в то же время какой-то гуттаперчевый.
Нажмешь - поддается, а отнимешь палец - все опять как было. Я с ним
буквально измучился. Уперся с концом очерка. "Вы, говорит, как хотите, а нам
совершенно незачем этот пессимизм разводить. Это, говорит, как понять - что
наших товарищей даже сейчас убивают? Это значит, что у нас переразвит
бандитизм?" Так и выразился - переразвит. И попросил смерть Толи Грибкова
изъять. Но ты ведь знаешь, как товарищи типа Занадворова просят. "У нас
такая точка зрения". У кого - у вас? "У нас!" - И хоть плачь.
- Убрал смерть? - спросил Лапшин.
- И не подумал. Он еще, знаешь, как всю эту главу назвал?
- Не знаю.
- "Расхолаживающий момент"!
- Брось! - не поверил Лапшин.
- А вот ей-богу!
Выпил боржом и спросил у Патрикеевны:
- Ну как, поедем или нет, начальница?
- Если так цветы везти - не поеду, - ответила она из ниши, - а если
сначала за рассадой - тогда с пользой. У меня рука легкая, от меня любые
цветочки растут...
Ханин вопросительно взглянул на Лапшина. Тот молча встал, позвонил в
гараж и велел Кадникову приехать. По дороге взяли с собой Катерину
Васильевну, долго все вместе ходили за Патрикеевной по душной оранжерее и
смотрели, как она выбирает рассаду и препирается с маленьким, корявым и
сердитым цветоводом. Балашова ела миндаль. Она еще больше осунулась за это
время, и еще больше веснушек выступило на ее лице.
На кладбище она не подошла близко к Ликиной могиле, а стояла, опершись
плечом на ствол молодой березы, и смотрела на Ханина, который, сидя на
корточках без шляпы, помогал Патрикеевне сажать цветы.
Было очень тепло, пахло влажной землей и молодыми березами, и за белыми
крестами и белыми стволами деревьев ходили люди, и порой женский, сильный
голос пел:
Погост, часовенка над склепом,
Венки, лампадки, образа,
И в раме, перевитой крепом, -
Большие, ясные глаза...
- Пойдемте к Толе Грибкову! - сказала Катерина Васильевна Лапшину.
И взяла его под руку робким и доверчивым движением.
Толина мама, как всегда, сидела на скамеечке и думала о чем-то,
подперев подбородок ладонями. Балашова и Лапшин тоже сели, и Толина мама
спросила, нет ли у Ивана Михайловича покурить. Они закурили оба и долго
молчали, но здесь было такое место, что невозможно, казалось, болтать, а
говорить было не о чем. Впрочем, уходя, Лапшин вспомнил, что именно
следовало непременно сказать Толиной маме.
- Одно словцо Анатолия очень нынче привилось у нас. Говорил он, ежели
кого сильно осуждал, - "посторонний". Так вот, этим словом у нас теперь
часто пользуются...
- Да, посторонний, - мягко улыбнулась Толина мама. - Это он часто
говорит. Это он не переносит...
Она так и произнесла - в настоящем времени: "говорит", "переносит".
Немного побродив по кладбищу, они вернулись к Ликиной могиле.
Патрикеевна выговаривала Ханину, что он ничего делать не умеет, даже на
малые цветочки давит и жмет их, а он робко улыбался, и почему-то, глядя на
него, казалось, что он сейчас замахает своими длинными руками и улетит, и в
этом не будет ровно ничего удивительного, а удивительно, что он сажает цветы
и сидит на корточках. Балашова сказала об этом Лапшину, он улыбнулся и
согласился.
- На кузнечика похож.
Лапшин кивнул: действительно, Ханин сейчас чем-то напоминал кузнечика.
- А что такое смерть? - неожиданно спросила Катерина Васильевна.
- Черт ее знает, - ответил Лапшин. - Я про нее думать не люблю.
- И не думаете?
- Бывает - думаю, - неохотно отозвался он. - Но стараюсь не слишком о
ней раздумывать.
За березами сильный голос опять запел:
Венки, лампадки, пахнет тленьем...
И только этот милый взор
Глядит с веселым изумленьем
На этот погребальный вздор.
- Вот именно - погребальный вздор! - вздохнув, сказал Лапшин. - Не
понимаю я ничего про эту самую смерть...
- А я думала, вы все понимаете и на все у вас есть ответы, - лукаво
сказала Катерина Васильевна. - И Ханин так считает...
- В том смысле, что готовые?
Она поняла, что обидела его, и горячо воскликнула:
- Вы только, пожалуйста, Иван Михайлович, не думайте, что это я
нехорошо сказала. В вас самое главное - это что вы такой... Понимаете? Вы
как... ну, как скала...
Щеки ее вспыхнули, а он, не улыбнувшись, кивнул:
- Понятно. Как вроде каменный. Что ж, не так плохо иногда.
- Ах, я всегда все не так говорю, - быстро зашептала она. - Не в том
смысле, что камень, а вот именно скала, гранит. С вами спокойно, и, если
видеть и думать, как вы, тогда ничего не страшно, и все имеет свой смысл, и
жить всегда есть для чего, и люди хорошие... И на обиды не надо обижаться, и
на... впрочем, все это не то, не умею я с вами говорить...
- А разве со мной нужно как-то особенно говорить?
Она совсем смешалась и не нашлась, что ответить. Ответил за нее он сам:
- Это я не раз замечал, что вы мне вроде бы с одного языка на другой
переводите или даже громко очень говорите, будто я тугоухий. А я русский, и
слух у меня нормальный.
Глаза его твердо смотрели на Балашову, и говорил он будто прощаясь. Она
поняла эту особую интонацию, поняла, как ему трудно сейчас, и поняла, что
случится, если этот человек решит больше не разговаривать с ней. И, потянув
его за рукав, она сказала голосом, исполненным отчаяния, что он не смеет так
думать, что все это совсем иначе и что она не понимает, как это произошло,
какая-то чепуха, которая затянулась в узел и душит их обоих.
- Почему же чепуха? - ровным голосом возразил Лапшин. - Никакая не
чепуха, а просто какие-то сплошные подтексты, которых вы хотя и не любите,
но без которых обойтись никак не можете. Двойная жизнь, как в цирке у
фокусников двойное дно!
Катерина Васильевна, внезапно побелев, спросила:
- Вы обидеть меня хотите?
- Нисколько! - угрюмо отозвался он. - Надо только, понимаете, чтобы
четкость была.
- Это в чем же четкость? - вдруг сбоку спросил Ханин. - Все он обучает
тебя, Катерина, да?
- Ох, если бы! - странно пожаловалась Балашова и отвернулась.
Назад ехали молча, одна Патрикеевна ворчала, и Лапшину было жалко и
больно оттого, что он сказал нынче. Выболтал все, и теперь кончено, теперь
все сам поломал. Как ни было грустно ему заходить к Балашовой, все-таки он
заходил часто, и пил чай, и на что-то надеялся, и о чем-то мечтал. А теперь
этому всему конец...
Сидя за рулем, на мгновение в водительском зеркальце он увидел Катерину
Васильевну: она по-прежнему ела свой миндаль, рот у нее запекся, и лицо было
страдающее и замученное.
Ночью Ханин трещал на машинке и спрашивал:
- Ты рад, Иван Михайлович, что я вернулся к тебе в дом? Рад, что старик
приехал? Хороший, уютный, симпатичный старичина Ханин, легкий человек,
смешливый, душа-парень, рубаха...
И сам себе отвечал:
- Никто старику не рад, всем на старика наплевать, один он, как перст,
верно, Патрикеевна?
У Ханина была бессонница. Он стыдился ее и, глотая веронал, говорил,
что это от живота. А поздно ночью пожаловался:
- Знаешь, Иван Михайлович, мне эта твоя канитель начинает, право,
приедаться. И сам ты измучился, и Катерину мучаешь. Какого тебе еще беса
нужно? Чего молчишь, отвечай!
- Я хочу все понимать, - угрюмо ответил Лапшин.
- Что именно?
- Я хочу жениться, - густо и как-то даже нелепо краснея, сказал Иван
Михайлович. - Я хочу, чтобы она полностью разобралась в себе. Ты понимаешь,
о чем я толкую. Я, Давид, человек грешный, я не весь наружу, но хамство это
в отношениях с женщинами мне противно нынче. Наверное, отгулялся...
Ханин смотрел на Лапшина удивленно, моргал под очками. Иван Михайлович
сердито стягивал сапоги. Аккуратно поставив их возле кровати, он сильно
повел плечами и совсем уныло добавил:
- А кому эти наши откровенности нужны?
- Ты ей прикажи, чтобы она разобралась! - насмешливо посоветовал
Ханин. - Вели!
- Иди к черту! - ответил Лапшин.
Как нужно убегать
Весь вечер в понедельник Жмакин пробыл в Управлении. Шатался по
темноватым, мрачным коридорам, дремал на скамье в комнате ожидания,
перемигивался с Криничным и Бочковым, а потом нечаянно для себя осуществил
небольшой подвиг: незнакомая старуха, приподняв вуаль, хотела закурить,
вуаль вспыхнула, и Жмакин ловко "погасил" старуху, набросив на ее породистую
голову свой пиджак.
- Мерси, - галантно поблагодарила старуха и добавила загадочные
слова: - Ко всем моим делам мне не хватало только спалить морду.
Как объяснил позже Жмакину Лапшин, старуху поймали на крупных аферах, она
продавала иностранцам купчие на доходные дома. Но тем не менее Жмакин с
ней немного поболтал о превратностях судьбы и о великолепном прошлом
титулованной старой дамы.
Уже ночью за Жмакиным пришел Окошкин.
В коридоре они встретили Лапшина. Глаза у Ивана Михайловича хитровато
поблескивали, он, видимо, только что побрился, щеки были слегка припудрены,
и пахло от него чуть слышно одеколоном. И во всем его облике было нечто
торжественное, приподнятое и вместе с тем напряженное.
- Ну? - спросил он, натягивая перчатки и быстро, не оглядываясь, шагая
по коридору. - Как самочувствие?
- Нормальное.
- Надумал, чего делать будем?
- Мне утруждаться не приходится, - угрюмо ответил Алексей. - За меня
давно большие начальники все думают...
- Ты брось! - велел Лапшин.
Он сел за руль, и они молча поехали.
- Правительственную награду мне будут вручать? - спросил Жмакин.
- Нахальный вопросик...
- Одно из двух. Или обратно в тюрьму, или чего-нибудь особенного, сказал
Жмакин по-одесски. - Мне еще, между прочим, причитается за тушение
пожара на лице одной гражданки...
Тут Лапшин рассказал Жмакину суть дела старой дамы, и Жмакин даже
восхитился размахом работы старухи.
- Министерская голова! - воскликнул он. - И многих буржуев она
обдурила?
- Кое-кого обдурила...
- Это надо же!
- А ты не радуйся! - посоветовал Лапшин. - Тебе о другом думать надо.
Сейчас начальство с тобой толковать будет, держись в рамочках, убедительно
прошу. - И, неожиданно вздохнув, Иван Михайлович пожаловался: - Устал я с
тобой, учти...
- Со мной действительно хлопотно! - подтвердил Жмакин.
На площадке лестницы, в самом здании, уже когда они поднялись в лифте,
по поводу которого Жмакин не преминул заметить, что это удобный способ
сообщения, Лапшин остановился и сказал, сердито глядя на Жмакина.
- Поскромнее только веди себя, Алеха. Говорю как человеку, не просто
все с тобой обстоит. Не я решаю, и даже не тот товарищ, с которым будешь
говорить.
- Ясно! - произнес Жмакин.
Они пошли молча по коридору - Лапшин впереди, Жмакин сзади. В большой
приемной Жмакин сел на край стула. Его вдруг начало подзнабливать, он зевал
с дрожью и искоса следил за Лапшиным, читавшим газету. Но и Лапшин не очень
внимательно читал, он о чем-то сосредоточенно и напряженно думал, устремив
глаза в одну точку. Наконец низенький короткорукий адъютант крикнул:
- Товарищ Лапшин!
Глазами показал на тяжелую дверь.
- Ты тут сиди, - шепотом сказал Лапшин, обдернув гимнастерку, и
щеголеватой походкой военного, слегка выдвинув вперед одно плечо, пошел к
двери и скрылся за портьерой.
Мелко трещали телефонные звонки: адъютант порой брал короткими руками
две трубки сразу и разговаривал очень тихо, убедительно и иногда крайне
сухо. Жмакин все зевал, потрясаемый какой-то собачьей дрожью. Опять зазвенел
звонок. Жмакин взглянул на адъютанта, адъютант сказал: "Идите", и Жмакин
пошел к тяжелой, плотно закрытой двери, неверно ступая ослабевшими ногами.
Двери открылись странно легко, и Жмакин очутился в небольшом скромном
кабинете. Посредине комнаты, слегка расставив ноги, стоял Лапшин со стаканом
чаю в руке и ободряюще улыбался, а возле стола, подперев подбородок руками,
читал бумаги в папке невысокий, узковатый в плечах человек. Услышав шаги,
человек быстро поднял голову и, обдав Жмакина блеском светлых глаз, спросил,
закрывая папку:
- Жмакин?
- Так точно, - по-военному ответил Жмакин и составил ноги каблуками
вместе.
Секунду, вероятно, длилось молчание, но эта секунда показалась Жмакину
такой огромной, что на протяжении ее он успел весь вспотеть и задохнуться. А
начальник все улыбался и смотрел на него с выражением веселого любопытства.
- Ну, садитесь, - сказал он и показал глазами на стул, стоявший совсем
рядом с его стулом. Стулья эти стояли так близко один от другого, что,
садясь, Жмакин дотронулся своим коленом до колена начальника. Начальник взял
закрытую было папку, полистал и спросил у Жмакина:
- Что же вы к нам не пришли, когда вас там травили? Мы бы как-нибудь
размотали. Не так уж это и сложно, а, товарищ Лапшин?
- Но и не так уж просто, Алексей Владимирович, - сказал Лапшин.
- Так чего же вы все-таки не пришли? - опять спросил начальник.
- Постеснялся, - тихо сказал Жмакин.
- Постеснялся, - повторил начальник, - ты видел таких стеснительных,
Иван Михайлович?
Посмеиваясь, он встал, прошелся по кабинету и, остановившись против
Лапшина, начал ему рассказывать тихим голосом что-то, видимо, смешное. Он
рассказывал и поглядывал на Жмакина, и Жмакин, встречая прямой и яркий свет
его глаз, чувствовал себя все проще и проще в этом кабинете.
- Ну что ж, - кончая разговор с Лапшиным, сказал начальник, - картина у
тебя, Иван Михайлович, намечена правильная...
Еще пройдясь по кабинету, он поговорил по телефонам - их было штук
семь-восемь, и все разные, - потом почесал ладонью затылок и сел опять возле
Жмакина. Лапшин тоже сел и закурил папироску.
- Так что же, Жмакин, погулял, пора и честь знать, - сказал
начальник, - верно? Или как?
- Ваше дело хозяйское, - сказал Жмакин и съежился. Он только сейчас
начал понимать, что в его судьбе с минуты на минуту должен произойти
какой-то страшно важный и решающий перелом.
- Чего же хозяйское, - сказал начальник, - никакое не хозяйское. У нас
есть законы, и надо законам подчиняться... Тебя приговорили к заключению, ты
бежал, верно?
- Это так, - согласился Жмакин, - бежал... Два раза бегал.
- Пять раз, - сказал Лапшин.
- Виноват, ошибся.
Начальник засмеялся и спросил:
- Как же ты бегал?
- Разные случаи были, - сказал Жмакин, - тут имеется техника довольно
развитая. Один раз, например, в пол убежал.
- Как так в пол?
- В вагонный пол. Вагон был не международный, попроще... Мы пропильчик
сделали в полу. Так называемый лючок. Значит, на ходу поезда спускаешь туда
ноги, руками за край лючка держишься и постепенно опускаешься ровно спиной к
шпалам. Но ровно нужно. А то, если перекривишься, что-нибудь оторвет. Башку
свободно может оторвать. Ну, так опускаешься, опускаешься, а потом хлоп на
шпалы. И лежишь ровненько-ровненько. Ну, конечно, легкие ушибы, это всегда
получишь.
- Интересно, - сказал начальник, - я в шестнадцатом году из вагона
убойной в окно прыгал. Покалечился.
- Небось не разделись, - сказал Жмакин.
- Не разделся, - несколько виновато сказал начальник. - А надо было
раздеваться?
- Ясное дело, - сказал Жмакин, - обязательно надо. Решетка куда была
вывернута, внутрь или наружу?
- Внутрь.
- Конечно, крючки получились. Сразу вы и повисли. Раз такое дело,
прыгать надо вперед, с ходу, а не с крючка. Хорошенькое дело одетому в окно
прыгать. Рассказать - никто не поверит. А вы, между прочим, за что сидели?
- Между прочим, за царя.
Жмакин слегка смутился: вопрос был явно бестактный, но человек,
которого Лапшин называл Алексеем Владимировичем, нисколько не обиделся. Он о
чем-то думал, перелистывая страницы в папке. Потом отрывисто спросил:
- Кто такой вам, Жмакин, Корчмаренко?
- Отец жены. Между прочим, учтите, я с ней не зарегистрирован, но
считаю, между прочим...
Вот привязалось это "между прочим". Вечно к нему привязываются лишние
слова.
- А Дормидонтов?
- Товарищ Корчмаренко. И он и Алферыч - члены партии, - облизывая
пересохшие губы, сказал Жмакин. Он уже догадывался, что там в папке есть
бумаги, подписанные друзьями Корчмаренко. - Петр Игнатьевич человек видный,
положительная личность.
- Алферыч, - это, по всей вероятности, Алферов?
Жмакин кивнул головой и для убедительности произнес:
- Точно.
Он едва еще раз не сказал "между прочим", но в последнее мгновение
спохватился и только издал коротенькое "мэ".
- Значит, отбывать срок не желаете?
- Нет, - сказал Жмакин, - переутомился. Я за свое хлебнул, сейчас хочу
на светлую дорогу жизни выходить и участвовать в строительстве нашего
будущего.
Эту довольно-таки книжную фразу он произнес, не обдумав ее заранее и
совершенно искренне. Она складывалась в нем все эти длинные, трудные, иногда
мучительные дни. И в конце концов как бы впечаталась буквами где-то в его
мозгу, а быть может, в душе. И ни Алексей Владимирович, ни Лапшин не
удивились этим словам - так просто и даже с какой-то горечью они были
сказаны.
- Ну что ж, участвовать так участвовать, - сказал начальник и
поднялся. - Попытаемся, доложим...
"Значит, это еще не все?" - подумал Жмакин.
Видимо, это было еще не все. Наверное, существовал кто-то главнее этого
начальника с его худым, утомленным лицом, с его черно-рубиновыми знаками
различия на алых нашивках, с его орденами и значком Почетного чекиста.
- Ладно, вы погодите, Жмакин, - велел Алексей Владимирович, - мы тут с
Иваном Михайловичем потолкуем...
Жмакин закрыл за собою дверь. Альтус прошелся по кабинету из угла в
угол, потом быстро взглянул Лапшину в глаза и отрывисто сказал:
- Трудно, Иван Михайлович. Очень трудно.
- Трудно! - спокойно ответил Лапшин.
- А? - на мгновение задумавшись, не расслышал Альтус.
- Подтверждаю - трудно. А тебе еще труднее, Алексей Владимирович.
Неизмеримо труднее.
- Труднее не труднее, - слабо усмехнувшись, но с досадой в голосе
произнес Альтус. - Не суть оно важно. Важно другое! Что о нас наши дети
думать станут? Ужели не разберутся, что нас какими Дзержинский воспитал,
такими мы...
Он помолчал и добавил:
- Такими мы и умрем. Как считаешь?
- Точно так и считаю, Алексей Владимирович. Только зачем же умирать?
- А это обстоятельство не от нас с тобой зависит. Пойдем?
Они еще взглянули друг другу в глаза без улыбки, серьезно, взглянули
молча - два человека, совершенно понимающие друг друга, привыкшие понимать
один другого и уверенные в том, что никогда не ошибутся в этом
взаимопонимании.
Потом Альтус взял папку с жмакинским делом и быстро пошел вперед. В
приемной, кивнув на дверь напротив и как бы не заметив Жмакина, сидящего на
стуле, Алексей Владимирович спросил у адъютанта: "У себя?" - и исчез, словно
в большом шкафу, в странном, черном предбанничке - так показалось Алексею
Жмакину. Лапшин, покуривая, сел неподалеку от Жмакина, невесело подмигнул
ему и взглянул на большие стенные часы. Было без десяти час пополуночи. А
обратно появился Альтус из странной черной двери около двух. Он был очень
бледен, глаза его неприятно поблескивали, странный, словно чужой или
приклеенный круглый румянец горел на щеках. И бледные губы его дернулись,
когда, протягивая Лапшину папку, он сказал сухо:
- Будь здоров, Иван Михайлович. Резолюция наложена.
На мгновение задумавшись, он помолчал, потом повернулся к Жмакину и,
светло и пристально глядя на него, произнес:
- Что ж... выходите, товарищ Жмакин, на светлую дорогу жизни. Все, что
в наших с Иваном Михайловичем силах, мы сделали, теперь сами карабкайтесь!
Желаю, тезка!
Дверь в кабинет Альтуса закрылась. Жмакин и Лапшин быстро спустились
вниз, сели в машину, Иван Михайлович включил зажигание и с места нажал на
педаль акселератора.
- Что это вы будто расстроены? - спросил Жмакин. - А, товарищ
начальник?
- Тебя к Криничному подкинуть? - не отвечая на жмакинский вопрос,
спросил Лапшин.
Большие его руки в черных кожаных перчатках лежали на баранке руля, и
Жмакин представил себе, как он будет вот так же сидеть на шоферском месте,
но не в легкой пассажирской машине, а в тяжелом большом грузовике, как перед
ним будет тянуться длинная, черная, без огней дорога и как после тяжелого
пути он вернется в гараж, кинет рукавицы, закурит и скажет каким-то своим
будущим товарищам, сипатым парням, которым и черт не брат:
- С этими дорогами, черт им батько!
Нечаянно он сказал эту фразу вслух, но Лапшин не удивился. У дома, в
котором жили Криничные, Иван Михайлович притормозил и велел:
- Жди моего звонка. Дня через два, не позже.
- Ясно! - сказал Жмакин.
Покуда дворник возился ключом, Алексей смотрел вслед лапшинской машине
и опять, в который раз, не понимал, что они все за люди - и Лапшин, и
Криничный, и Бочков, и Окошкин - его бывшие "враги.
Потом немножко поговорил с солидным дворником, выкурил с ним "для
баловства", как выразился дворник, папироску и осторожно позвонил в квартиру
семь.
Как моют грузовики
Под вечер, свежевыбритый, приглаженный щеткой в парикмахерской под
хорошего пай-мальчика, Жмакин сидел в кабинете у Лапшина и сворачивал
самокрутку из голландского табака.
Табак был душистый, но слабенький, и Лапшин, немного покурив, сказал:
- Назад подарю. Хоть упаковка и роскошная, а силы в нем никакой нет. Я
с малолетства люблю такой табак, чтобы душил. А это не табак. Баловство.
- А за границей, интересно, дамы трубки курят? - осведомился Алексей. Я,
бу
...Закладка в соц.сетях
