Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Притча
...шу вас, полковник.
Полковник резко поднялся и впился взглядом в капрала - а капрал с
благородным лицом горца, спокойным, серьезным, не встревоженным, лишь
настороженным, отвечал ему любезным и внимательным взглядом.
- Богген, - сказал полковник. - Ты не помнишь меня? Лейтенанта Била?
Но капрал лишь смотрел на него, любезно, вопросительно, не растерянно,
лишь недоуменно, выжидающе.
- Мы считали, что ты мертв, - сказал полковник. - Я... видел тебя...
- А я не только видел, - сказал американский капитан. - Я хоронил его.
Старый генерал чуть приподнял руку. Сказал англичанину:
- Да, полковник?
- Это случилось под Монсом, четыре года назад. Тогда я был лейтенантом.
Этот человек служил у меня во взводе, в тот день они... догнали нас. Он
получил удар пикой. Я... видел, как острите вышло через спину, прежде чем
сломалось древко. Потом проскакали две лошади. По нему. Я тоже видел это,
потом. То есть я смотрел секунду или две, во что превратилось его лицо, пока
меня не...
Продолжая сверлить капрала взглядом, он в отчаянии снова обратился к
нему:
- Богген!
Но капрал по-прежнему лишь смотрел на него любезно, выжидающе, в полном
недоумении. Потом повернулся и сказал старому генералу по-французски:
- Прошу прощенья. Я понимаю только французский язык.
- Я знаю, - ответил старый генерал тоже по-французски. И по-английски
сказал полковнику:
- Значит, это не тот человек.
- Не может быть, сэр, - сказал полковник. - Я видел наконечник той
пики. Видел его лицо, после того как лошади... Кроме того, я... я видел...
Он умолк и сел, воинственный, сверкающий красными петлицами, знаками
различия и цепочками, символизирующими кольчуги, в которых полк сражался при
Кресси и Азенкуре семьсот и восемьсот лет назад, лицо его над ними было
похоже на смерть.
- Скажите же, - вежливо попросил старый генерал, - что вы видели? Вы
его видели потом, после этого? Кажется, я уже слышал - призраки ваших
древних лучников там, под Монсом? В коротких кожаных куртках, в рейтузах, с
арбалетами, и среди них его, в хаки, в стальной каске с винтовкой Энфилда.
Так?
- Да, сэр, - пробормотал полковник. Потом он выпрямился и громко
произнес: - Да, сэр.
- Но может ли он быть именно тем человеком?
- Прошу прощенья, сэр, - сказал полковник.
- Вы ничего не ответили: это он или не он?
- Прошу прощенья, сэр, - сказал полковник. - Я должен во что-то верить.
- Пусть даже только в смерть?
- Прошу прощенья, сэр.
Старый генерал повернулся к американцу.
- Капитан?
- Это ставит нас всех в трудное положение, не так ли? - сказал
американский капитан. - Всех нас троих; и я не знаю, кому хуже всего. Потому
что я не просто видел его мертвым - я похоронил этого человека посреди
Атлантического океана. Фамилия его... была - нет, этого не может быть,
потому что он стоит передо мной, - нет, не Брозный. По крайней мере в
прошлом году она была другой. Она была... черт возьми - прошу прощенья, сэр,
- есть Бржевский. Он из одного шахтерского городка под Питтсбургом. Я
похоронил его. То есть я руководил похоронной командой, прочел молитву - вам
известна эта процедура. Мы были национальной гвардией, вряд ли вы знаете,
что это такое...
- Знаю, - сказал старый генерал.
- Сэр? - произнес капитан.
- Я знаю, что это такое, - сказал старый генерал. - Продолжайте.
- Слушаюсь, сэр. Гражданские сами организовали роту, чтобы пойти и
умереть за нашего дорогого старого Рутгерса, - такая вот история, выбрали
себе офицеров, написали в правительство, какое у кого звание, и ухватились
за военный кодекс, чтобы вызубрить, сколько успеем, до утверждения званий.
Отплыли мы в октябре прошлого года, на судне у нас начался грипп, и, когда
умер первый - это был Бржевский, - оказалось, что никто, кроме меня, не
успел прочесть в наставлении, как хоронить мертвых солдат, - я был тогда...
э... вторым лейтенантом - и вышло так, что я прочел это, девушка дала мне
отставку, и я догадывался, почему. То есть я знал, кто был тот парень. Ну,
знаете, как оно бывает: думаешь, как бы отплатить ей, заставить раскаяться;
ты лежишь мертвым, ей необходимо перешагнуть через тебя, уже ничего нельзя
поделать, и тут уж она...
- Да, - сказал старый генерал. - Знаю.
- Сэр?
- Я знаю и это.
- Конечно, знаете - во всяком случае, помните, - сказал капитан. -
Никто не старится настолько, как бы... - и наконец сумел остановиться.
- Прошу прошенья, сэр, - сказал он.
- Ничего, - ответил старый генерал. - Продолжайте. Итак, вы похоронили
его.
- Словом, в тот вечер просто случайно, или из любопытства, или, может,
то был личный интерес, я прочел, что нужно будет делать, чтобы потом
отделаться от меня и привести счета дяди Сэма в порядок, а когда Бр... - он
умолк и торопливо взглянул на капрала, но лишь на секунду, даже меньше, чем
на секунду, просто запнулся, - ...первый скончался, я был избран лично
удостоверить с офицером медслужбы, что этот человек мертв, подписать
свидетельство, выстроить отделение для салюта и дать команду опустить тело
за борт. Однако за две недели, пока мы не прибыли в Брест, и все остальные
поднаторели в этом. Видите, что у нас получается. То есть у него, это с ним
происходит неизвестно что: если я схоронил его в октябре прошлого года
посреди океана, то полковник Бил не мог видеть, как он был убит под Монсом в
четырнадцатом. А если полковник Бил видел это, то он не может стоять здесь,
дожидаясь, чтобы вы расстреляли его зав... - Капитан умолк. Потом торопливо
произнес: - Прошу прощенья, сэр. Я не...
- Да, - сказал старый генерал мягким, любезным, ровным голосом. - В
таком случае полковник Бил ошибается.
- Нет, сэр, - сказал полковник.
- Значит, вы верите полковнику Билу?
- Раз он так говорит, сэр.
- Это не ответ. Верите вы ему?
Он взглянул на капитана в упор. Капитан ответил ему уверенным взглядом.
Потом сказал:
- И в то, что я засвидетельствовал его смерть и похоронил. Затем
обратился к капралу на плохом французском:
- Значит, ты вернулся. Рад тебя видеть, и надеюсь, что путешествие было
приятным.
Потом снова взглянул на старого генерала так же уверенно, как и он, так
же любезно и твердо, и смотрел, пока старый генерал не сказал по-французски:
- Вы говорите и на моем языке.
- Благодарю вас, сэр, - ответил капитан. - Пока что этого не сказал ни
один француз.
- Не скромничайте. Говорите вы хорошо. Как ваша фамилия?
- Миддлтон, сэр.
- Вам, должно быть, лет двадцать пять?
- Двадцать четыре, сэр.
- Двадцать четыре. Когда-нибудь вы станете очень опасным человеком,
если уже не стали.
Потом повернулся к капралу:
- Благодарю, мое дитя. Можешь вернуться к своему отделению. - И, не
оборачиваясь, позвал одного из адъютантов, однако, когда капрал
поворачивался, адъютант уже вышел из-за стола, он подошел вместе с капралом
к двери и скрылся за ней, американский капитан повернул голову и на секунду
снова встретил спокойный непроницаемый взгляд, услышал негромкий, спокойный,
почти любезный голос:
- Дело в том, что и здесь его фамилия Бржевский.
Старый генерал откинулся на спинку кресла, он снова стал похож на
ребенка в маскарадном костюме, имитирующем тяжелое, пышное бремя голубого и
алого, золота, бронзы и кожи, и даже стало казаться, что пятеро сидящих
поднялись и обступили его. Он сказал по-английски:
- Пока что я должен вас покинуть. Но майор Блюм говорит по-английски.
Разумеется, хуже, чем вы и даже чем капитан Миддлтон по-французски, но
ничего, один из наших союзников, полковник Бил, видел этого капрала убитым,
а другой - капитан Миддлтон - похоронил его, поэтому нам остается лишь
засвидетельствовать его воскресение, и никто не сможет сделать этого лучше,
чем майор Блюм, он был в 1913 году направлен из академии в этот полк,
следовательно, находился в полку еще до того, как этот вездесущий капрал
оказался там. Поэтому вопрос только в том... - старый генерал сделал
секундную паузу; казалось, он оглядел присутствующих, даже не шевельнувшись,
- изящное, хрупкое тело, изящное лицо, красивое, безмятежное и ужасающее, -
...кто встретился с ним первым: полковник ли Бил под Монсом в августе
четырнадцатого или майор Блюм под Шалоном в том же месяце - разумеется, до
того, как капитан Миддлтон похоронил его в море в семнадцатом. Но вопрос
этот чисто академический, подлинность его личности - если это можно назвать
так - установлена (ведь ее никто не оспаривал), остается лишь резюме, и этим
займется майор Блюм.
Старый генерал поднялся; все присутствующие, за исключением двух
генералов, тут же встали, и, хотя он торопливо сказал: "Нет, сидите,
сидите", - трое офицеров продолжали стоять. Старый генерал обратился к
французскому майору:
- Полковник Бил говорит, что видел призраки своих лучников в Бельгии;
нужно подкрепить это хотя бы нашими архангелами на Эне. Не сомневаюсь, что
вам это удастся, - громадные, бесплотные тени патрулируют нашу линию фронта,
с каждым шагом они сгущаются, уплотняются, становятся все более похожими на
архангелов, возможно, и наш капрал шагает вместе с ними - идет обычная
перестрелка, этого вполне достаточно, чтобы здравомыслящий человек не
высовывал голову из траншеи и радовался тому, что у него есть траншея,
однако наш капрал наверху, между бруствером и проволокой, он идет спокойно,
как монах по своему монастырю, а громадные, яркие, расплывчатые тени плывут
над ним в темном воздухе? Или, может, даже не плывут, а просто висят над
проволокой, глядя на это разорение, как фермер на свое реповое поле?
Постарайтесь, майор.
- У меня всего лишь майорское воображение, - сказал тот. - Ему далеко
до вашего.
- Ерунда, - сказал старый генерал. - Преступление - если оно имело
место - уже доказано. Имело место? Доказано? Нам даже не пришлось ничего
доказывать; он не только заблаговременно признался в нем - он загладил его.
И теперь нужно лишь добиться снисхождения - сострадания, если мы сможем
убедить его принять сострадание. Постарайтесь, расскажите им что-нибудь.
- Была история с девочкой, - сказал майор.
- Да, - сказал старый генерал. - Брачный пир и вино.
- Нет, - ответил майор. - Не совсем так. Видите ли, я могу - как это -
dementire - contredire - сказать против...
- Возразить, - подсказал американский капитан.
- Благодарю, - сказал майор. - ...Возразить вам; майорскому воображению
под силу полковые сплетни.
- Расскажите.
И майор рассказал, однако после того, как генерал вышел из комнаты.
Маленькая девочка, ребенок, в одном из городков на Эне слепла, ее спасла бы
операция, которую мог сделать известный парижский хирург, и этот капрал стал
собирать у солдат двух ближайших дивизий по франку, по два, пока не
набралась нужная сумма, и ребенка отправили в Париж. Потом рассказал историю
со стариком. В 1914 году у него была жена, дочь, внук и небольшая ферма, он
слишком долго не эвакуировался, почти до последней минуты, будучи не в силах
расстаться со своим хозяйством; дочь и внук пропали в неразберихе, которая
окончилась первым сражением на Марне, старуха жена умерла на дороге от
холода, и, когда деревню освободили, старик вернулся туда один, он сошел с
ума, забыл свое имя, свое горе и все на свете, мычал, пускал слюни, кормился
отбросами солдатских кухонь, спал в канавах и живых изгородях на той земле,
что раньше принадлежала ему, в конце концов капрал, потратив свой отпуск,
нашел одного из родственников старика в далекой деревне, снова собрал деньги
среди солдат полка и отправил беднягу к нему.
- И вот что, - сказал майор, повернувшись к американскому капитану. -
Как сказать touche?
- Вы проиграли, - ответил капитан. - И жаль, что его нет, я бы
послушал, как вы скажете это ему.
- Ерунда, - ответил майор. - Это только немецкому маршалу ничего нельзя
сказать, А теперь вы проиграли мне благодаря ему. Потому что речь пойдет о
брачном пире и вине... - И рассказал вот что: в деревне возле Монфокона
прошлой зимой появились американские части; солдатам только что выдали
жалованье, шла игра в кости, пол был усеян франковыми бумажками, вокруг
толпилось полроты американцев, вдруг вошел этот французский капрал и, не
сказав ни слова, начал собирать разбросанные деньги; назревал настоящий
международный инцидент, но капралу в конце концов удалось растолковать,
объяснить, в чем дело: готовилась свадьба молодого американского солдата и
девушки-сироты, беженки откуда-то из-под Реймса, прислуги в местном кабачке,
она и - молодой американец были... были...
- Вся рота говорила, что он ее обрюхатил, - сказал американский
капитан. - Но мы понимаем, что вы имели в виду. Продолжайте.
И майор продолжал: дело кончилось тем, что вся рота не только пошла на
свадьбу, но и взяла на себя все хлопоты и расходы, закупила все вино в
деревне и пригласила всю округу; не забыла и о молодых: преподнесла невесте
такой свадебный подарок, что она могла жить как госпожа, ждать в своей
комнатушке, когда муж вернется из очередной смены на передовой - если только
вернется.
Но все это будет после того, как старый генерал выйдет из комнаты;
теперь же все три офицера посторонились, чтобы выпустить его из-за стола, он
остановился и сказал:
- Расскажите им. Расскажите и как он получил медаль. Мы теперь
добиваемся не снисхождения, и даже не сострадания, а милосердия - если оно
существует и если он его примет. - Повернулся и направился к маленькой
двери: в это время она открылась, и адъютант, выводивший арестованного,
застыл возле нее навытяжку, дожидаясь, пока старый генерал выйдет, потом
вышел за ним и прикрыл дверь.
- Да? - сказал старый генерал.
- Женщины в кабинете де Монтиньи, - доложил адъютант. - Младшая -
француженка. Одна из старших - жена француза, фермера...
- Я знаю, - сказал старый генерал. - Где находится эта ферма?
- Находилась, - ответил адъютант. - Возле деревни Вьенн-ла-Пуссель, к
северу от Сен-Мишеля. Эта местность была эвакуирована в 1914 году. В
понедельник утром Вьенн-лаПуссель находилась за немецкой линией фронта.
- Значит, ни она, ни ее муж не знают, цела ли их ферма, - сказал старый
генерал.
- Нет. - ответил адъютант.
- Так, - сказал старый генерал. Потом произнес: - Да?
- Автомобиль из Вильнев-Блан только въехал во двор.
- Хорошо, - сказал старый генерал. - Засвидетельствуй гостю мое
почтение и проводи ко мне в кабинет. Подай ему туда ужин и попроси, чтобы он
принял нас через час.
Кабинет адъютанта был сооружен плотниками из угла, или в углу, бывшего
бального зала, впоследствии зала судебных заседаний. Адъютант заглядывал
туда ежедневно и, очевидно, входил хотя бы раз в день, потому что в углу, на
вешалке, висели его фуражка, шинель и очень красивый лондонский складной
зонт, рядом с фуражкой и шинелью столь же неожиданный и парадоксальный, как
веер или "домино", потом становилось ясно, что он вполне мог находиться там
по той же причине, что и два других предмета, вполне достойных внимания: две
бронзовые статуэтки, стоящие по краям пустого стола: изящная взбешенная
лошадь, невесомо стоящая на одной ноге, и голова сонного дикаря, не
сформованная и отлитая, а вырезанная вручную Годье-Бржеской. Больше в
комнате ничего не было, кроме деревянной скамьи, стоящей у стены напротив
стола.
Когда старый генерал вошел, на скамье сидели три женщины, старшие по
бокам, младшая посередине; пока он шел к столу, еще не глядя на них, младшая
быстро, почти конвульсивно встрепенулась, словно порываясь встать, но одна
из старших одернула ее. И снова они сидели неподвижно, не сводя с него глаз,
а он прошел за стол, сел и взглянул на них - суровое, благородное лицо
горянки, до того похожей на капрала, что, если бы не разница в возрасте, их
можно было бы принять за близнецов, спокойное, безмятежное лицо ее сестры,
отмеченное всеми возрастами или никаким, и напряженное, измученное лицо
сидящей посередине младшей. Затем, будто по сигналу, словно для соблюдения
приличий, подождав, когда он тоже сядет, спокойная - она держала на коленях
корзинку, аккуратно покрытую чистой тряпицей, - заговорила.
- Как бы там ни было, я рада видеть вас, - сказала она. - Вы похожи в
точности на того, кто вы есть.
- Мария, - сказала другая старшая.
- Не стыдись, - сказала первая. - Плохого в этом нет. Нужно быть
довольной, потому что очень многие не могут его увидеть.
Она стала подниматься. Другая снова сказала:
- Мария, - и даже хотела удержать ее, но первая направилась к столу с
корзиной, поднимая на ходу вторую руку, будто собираясь достать что-то
оттуда, потом протянула руку и положила на стол. В руке была длинная
железная ложка.
- Такой славный молодой человек, - сказала она. - Как вам не стыдно.
Послали его всю ночь бродить по городу с солдатами.
- Прогулка пойдет ему на пользу, - сказал старый генерал. - Здесь ему
не хватает свежего воздуха.
- Могли бы сказать ему.
- Я вовсе не говорил, что ложка у вас. Я только сказал, что, думаю, вы
могли бы выложить ее, когда понадобится.
- Вот она.
Она разжала руку, легко опустила ее на другую, в которой была корзинка,
покрытая тряпицей. Потом спокойно и незамедлительно, но без торопливости
улыбнулась ему безмятежной и доверчивой улыбкой.
- Вы и вправду ничего не можете поделать, да? Вправду не можете?
- Мария, - сказала женщина на скамье. Улыбка так же незамедлительно, но
неторопливо исчезла. Не сменилась ничем, просто исчезла, лицо осталось таким
же доверчивым и безмятежным.
- Да, сестра, - сказала она, повернулась и пошла к скамье, где уже
поднялась другая женщина; младшая снова конвульсивно встрепенулась, тоже
собираясь встать; на этот раз твердая тонкая крестьянская рука высокой
женщины легла ей на плечо и удержала на месте.
- Это... - произнес старый генерал.
- Его жена, - сурово сказала высокая. - За кого вы ее приняли?
- Да, да, - сказал старый генерал, глядя на младшую; спросил мягким,
бесстрастным голосом: "Марсель? Или Тулон?", - и произнес разговорное
название улицы, квартала. Женщина хотела ответить, но старый генерал поднял
руку.
- Пусть ответит она, - сказал он и снова обратился к младшей:
- Мое дитя? Погромче.
- Да, - сказала младшая.
- О да, - сказала женщина. - Шлюха. Как, по-вашему, она могла добраться
сюда - выправить документы на поездку в такую даль, если бы тоже не служила
Франции?
- Но и его жена.
- Теперь его жена, - поправила женщина. - Услышьте это, даже если не
верите.
- Слышу и верю, - ответил старый генерал.
Тут женщина, сняв руку с плеча младшей, направилась к столу, подошла
почти вплотную, остановилась и, словно сидящим на скамье оттуда не было
слышно, спросила:
- Может быть, сперва отправить их отсюда?
- Зачем? - сказал старый генерал. - Стало быть, вы Магда.
- Да, - сказала она. - Не Марфа, Магда. Я стала Марфой, когда у меня
появился брат, и мне пришлось пройти половину Европы, чтобы тридцать лет
спустя взглянуть на французского генерала, который своей властью лишит его
жизни. Не сохранит жизнь - лишит ее; нет, даже не лишит - возьмет ее назад.
Высокая, спокойная, она стояла, глядя на него сверху вниз.
- Значит, вы даже узнали нас. Сперва я хотела сказать "не помните",
потому что вы нас никогда не видали. Но, может, я ошибаюсь, и вы тогда
видели нас. Если да, то должны были запомнить, хотя мне было всего девять, а
Марии одиннадцать; сегодня, едва взглянув вам в лицо, я поняла, что вам
незачем уклоняться, прятаться от воспоминаний, что они не страшат вас, не
мучат, не ужасают. Проглядеть это могла Мария - хотя и ее не страшат, не
ужасают, не мучат воспоминания, она тоже смотрела вам в лицо, потому что и
ей пришлось пройти весь путь до Франции, чтобы встретить отказ сохранить
жизнь ее сводному брату, - но не я. Может быть, из-за Марии вы и запомнили
нас, если видели: ей было одиннадцать, а у нас в стране одиннадцатилетние
уже не девочки, а женщины. Но я отвергаю это, даже не из боязни оскорбить
нашу мать, тем более вас - в нашей матери было нечто - я имею в виду не
внешность, - выделявшее ее среди всех в той деревне - в той деревне? во всех
наших горах, всей стране, - а в вас, несомненно, было - было? есть - нечто,
чего нужно остерегаться, бояться и ужасаться всей земле. Оскорблено было бы
само зло. Я говорю не просто о том зле. Я имею в виду Зло, в нем были
какая-то чистота, суровость, ревность, как в Боге, была какая-то неправедная
взыскательность, приемлющая лишь самое лучшее и отвергающая любую подмену. В
нем было стремление, цель, противостоять которой оказались не в силах ни
наша мать, ни вы; даже не только вы оба, но и наш - мой и Марии - отец: вы
не вдвоем, а втроем поступали не как хотели, а как были вынуждены. Это не
люди, мужчины и женщины, избирают зло, принимают его и предаются ему, а зло
отбирает мужчин и женщин искушением и соблазном, проверяет, испытует их, а
затем принимает навсегда, потом они истрачивают, опустошают себя и, в конце
концов, не оправдывают ожиданий зла, потому что в них уже не остается ничего
нужного, потребного ему; тогда зло уничтожает их. Поэтому дело не просто в
том, что вы, чужеземец, оказались в далекой труднодоступной стране, где
целые поколения нашего народа рождались, жили и умирали, даже не зная, не
представляя, не задумываясь, есть ли за горами земля. Не просто в том, что
туда случайно попал мужчина, способный очаровать, прельстить, околдовать
слабую, нестойкую женщину, и нашел такую, что была не только слабой,
нестойкой, но и красивой (о да, красивой; если бы вам пришлось оправдываться
этим, ее красотой и своей любовью, то я первая простила бы вас, потому что
виновницей оказалась бы она, а не вы), лишь затем, чтобы погубить ее семью,
доверие мужа, покой детей и, в конце концов, ее жизнь, - сперва вынудить
мужа порвать с ней лишь затем, чтобы дети остались без отца, потом ее -
умереть от родов в коровнике лишь затем, чтобы дети остались сиротами, и,
наконец, получить право, привилегию, долг - называйте это как угодно -
обречь этого последнего и единственного ребенка мужского пола на смерть лишь
затем, чтобы то имя, которое она предала, перестало существовать. Потому что
этого мало. Ничтожно мало. Дело, несомненно, в чем-то гораздо более сильном,
величественном, страшном: наш отец не уходил из долины в чужие края искать
красавицу, чтобы она стала матерью преемников его имени, оказавшуюся роковой
и пагубной женщиной, которая уничтожит это имя; вы не случайно оказались
там, а были посланы судьбой, чтобы встретиться там с этой роковой и красивой
женщиной; она была не слаба в гордости и нравственности, а отчуждена от них
своей красотой - все вы трое поневоле сошлись там не затем, чтобы лишь
вычеркнуть это имя нечеловеческой истории - кто за пределами нашей долины
когда-нибудь слышал его? Нет, для того, чтобы породить сына, которого один
из вас обречет смерти, словно бы во имя спасения земли, мира, истории,
человечества.
Она подняла руки к груди, сжала правую и положила кулак на ладонь
левой.
- Конечно, вы узнали нас. А я-то думала, что мне придется предъявлять
вам доказательство. И теперь я не знаю, как быть с ним, когда пустить его в
ход, словно это нож, которым можно нанести лишь один удар, или пистолет с
одной пулей, которым я не рискну воспользоваться слишком рано и не посмею
ждать слишком долго. Может быть, вам уже известно, что было потом; я
ошиблась, думая, что вы не узнаете нас. Судя по вашему лицу, не исключено,
что вы знаете остальное, конец, хотя вас и не было там, вы свершили то, что
вам - или по крайней мере ей - было назначено судьбой, и скрылись.
- Ну что ж, расскажите мне, - сказал старый генерал.
- ...если мне это нужно? Так? Ленты, звезды и галуны, в течение сорока
лет отвращающие копья и пули, не могут сдержать язык одной женщины? Или,
вернее, попытаться рассказать, потому что я многого не знаю; мне тогда было
девять лет, я просто видела и запомнила; Мария тоже, хотя ей и было уже
одиннадцать, потому что даже тогда ее не могли страшить и мучить
воспоминания. Кроме того, нам, как и большинству жителей долины, незачем
было смотреть на монастырь, потому что он находился там всю нашу жизнь. Как
другие гордятся вершиной, ледником или водопадом, так мы - долина -
гордились им (и в гордости было благоговение) - той точкой, той глухой белой
стеной, куполом, башней - что бы это ни было, - которая первой встречала и
последней провожала солнце и бывала освещена еще долго после того, как
ущелье, где мы ютились, погружалось в темноту. Однако сказать, что он
находился высоко, нельзя: высоко - не то слово; его местоположение так не
определить. Просто он находился выше, чем забирались мужчины, даже пастухи и
охотники. Выше не чем могли, а чем забирались, смели забраться; это был не
храм, не святое место, потому что мы знали священников и даже тех людей, ч
...Закладка в соц.сетях
