Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Притча
... сосчитал.
- Может, и хватит, - сказал он. - Пошли. Напротив станции находилось
небольшое бистро. Он повел их туда - там была маленькая оцинкованная стойка,
у которой стоял человек в крестьянской вельветовой куртке, и было два
столика, за которыми остальные посетители в грубой крестьянской или рабочей
одежде сидели со стаканами кофе или вина, играя в домино; все они
обернулись, когда Взломщик вошел со своей компанией и повел ее к стойке, где
громадная женщина в черном спросила:
- Messieurs? {Господа? (фр.).}
- Кофе, мадам, и хлеба, если он у вас есть, - ответил Взломщик.
- На кой мне кофе? - сказал третий. - Я выпить хочу.
- Не волнуйся, - сказал Взломщик негромким, яростным голосом, даже чуть
понизив его. - Побудь здесь, пока кто-нибудь не придет и не поднимет этот
ящик или даже откроет его. Я слышал, что перед подъемом по лесенке всегда
дают выпить.
- Может, удастся найти другой... - начал четвертый.
- Замолчи, - сказал Взломщик. - Пей кофе. Мне надо подумать.
Тут послышался новый голос:
- В чем дело, ребята? Что-нибудь стряслось?
Этот человек стоял у стойки, когда они вошли. Теперь они уставились на
него - перед ними был крепкий, коренастый мужчина, очевидно фермер не такой
уж старый, как им сперва показалось, с круглым, жестким, недоверчивым лицом,
на отвороте куртки у него была орденская ленточка - не из высших, но вполне
достойная, под стать той, что носил Взломщик; возможно, именно поэтому он и
подошел к ним, они с Взломщиком быстро оглядели друг друга.
- Где получил орден? - спросил Взломщик.
- Комбле, - сказал незнакомец.
- Я тоже был там, - сказал Взломщик.
- У вас какая-то беда? - спросил незнакомец.
- С чего ты взял? - сказал Взломщик.
- Слушай, приятель, - заговорил незнакомец. - Может, когда вы уезжали
из Парижа, у вас и было секретное предписание, но после того, как ваш
сержант днем вышел из вагона, уже никакого секрета не существует. Он что,
вроде проповедника-реформата, какие, говорят, есть в Англии и Америке? Был
прямо-таки вне себя. Ему вроде было наплевать, что вы напились. Похоже, его
беспокоило, как вы раздобыли двенадцать бутылок.
- Днем? - сказал Взломщик. - Значит, еще сегодня. Где мы?
- В Сен-Мишеле. Ночь вы простоите здесь, ваш вагон должны обить черным
крепом, чтобы он походил на катафалк. Завтра утром специальный поезд
подцепит вас и отвезет в Париж. Так в чем дело? Случилось что-нибудь?
Взломщик неожиданно шагнул от стойки.
- Иди сюда, - сказал он.
Незнакомец последовал за ним. Они чуть отошли от других к углу стойки и
задней стены. Взломщик кратко, но обстоятельно рассказал обо всем,
незнакомец спокойно слушал.
- Вам нужно взять другой труп, - сказал он.
- Ты подскажешь, где?
- Почему бы нет? У меня на поле лежит один. Я наткнулся на него, как
только начал пахать. Сообщил о нем, но пока никто не приезжал. У меня здесь
телега с лошадью; путь в оба конца займет часа четыре.
Они поглядели друг на друга.
- У вас впереди целая ночь - пока что.
- Ладно, - сказал Взломщик. - Сколько?
- Скажи свою цену. Тебе лучше знать, какая у вас в нем нужда.
- У нас нет денег.
- Ты разбиваешь мне сердце, - сказал незнакомец.
Они поглядели друг на друга. Не отводя взгляда, Взломщик чуть повысил
голос:
- Мораш.
Мораш подошел.
- Часы, - сказал Взломщик.
- Какой ты прыткий, - сказал Мораш.
Это были швейцарские часы в золотом корпусе, он давно мечтал о таких, и
однажды ночью, отделясь от группы, посланной отыскать живого, пусть даже
умирающего, но способного говорить немца, наконец обнаружил эти на руке
раненого немецкого офицера, лежащего в снарядной воронке. Он бросился в
воронку перед самой вспышкой ракеты и в мертвенном свете магния увидел
сперва заблестевшие часы, а потом человека - полковника, очевидно, раненного
в позвоночник, так как он, казалось, был парализован, в полном сознании и
даже не очень страдал от раны; это был бы прекрасный "язык", если бы не часы.
И Мораш прикончил его ножом (выстрелом он мог бы навлечь на себя настоящий
артобстрел), снял часы и лежал у своей проволоки, пока его группа не
возвратилась (с пустыми руками) и не нашла его. Однако на другой день он,
казалось, не решался надеть часы, даже взглянуть на них, пока не вспомнил,
что лицо его в этот миг находилось в тени, и немец не смог бы определить,
был это негр или белый, тем более опознать его; к тому же немца уже не было
в живых.
- Какой ты прыткий, - сказал он. - Подожди.
- Все ясно, - сказал Взломщик. - Жди в вагоне, пока не придут за тем
ящиком. Не знаю, что с тобой сделают тогда, но знаю, что сделают, если ты
сбежишь, потому что это будет дезертирство.
Он протянул руку.
- Давай их сюда.
Мораш расстегнул ремешок и отдал часы Взломщику.
- Возьми уж и хоть немного коньяка, - сказал он. Незнакомец потянулся к
часам.
- Нет, смотри оттуда, - сказал Взломщик, держа часы на открытой ладони.
- Само собой, я дам на коньяк, - сказал незнакомец. Взломщик сжал руку
и опустил ее.
- Сколько?
- Пятьдесят франков, - сказал незнакомец.
- Двести, - сказал Взломщик.
- Сто.
- Двести.
- Давай часы, - сказал незнакомец.
- Давай телегу, - ответил Взломщик.
Проездили они чуть больше четырех часов ("Все равно вам придется ждать,
пока они не обтянут вагон крепом и не уйдут", - сказал незнакомец), их было
четверо ("Еще двоих - и хватит, - сказал незнакомец. - Мы подъедем прямо к
месту"). Взломщик и незнакомец сидели на сиденье, Мораш и еще один позади
них в кузове, путь их лежал к северо-востоку от города по темной проселочной
дороге, лошадь сама, без поводьев, свернула на нее, понимая, что
возвращается домой, в потемках мерная рысь неторопливой лошади, стук и
дребезжание телеги представлялись шумом и тряской, а не движением, поэтому
казалось, что придорожные деревья, словно бы возникающие из темноты,
проплывают мимо них на фоне неба. Но телега двигалась, хотя и казалось
(Взломщику) целую вечность, внезапно деревья вдоль дороги превратились в
беспорядочно торчащие столбы, и лошадь, по-прежнему без поводьев, резко
свернула влево.
- Сектор обстрела? - спросил Взломщик.
- Угу, - сказал незнакомец. - Американцы устроили в сентябре. Там вон,
- указал он, - Вьенн-ла-Пуссель. Били по нему. Досталось городку. Теперь уж
недалеко.
Но было не так уж близко, однако в конце концов они добрались до места
- к неосвещенной ферме с темным двором. Незнакомец остановил лошадь и отдал
Взломщику поводья.
- Я схожу за лопатой. Захвачу и какой-нибудь саван. Вернулся он быстро,
отдал саван с лопатой сидящим сзади, взобрался на сиденье и взял вожжи;
лошадь тронула и сделала решительную попытку свернуть во двор, но незнакомец
резко повернул ее. Показались ворота в живой изгороди; Мораш спрыгнул и
распахнул их.
- Не закрывай, - сказал незнакомец. - Закроем, когда поедем обратно.
Мораш вскочил в телегу, когда она проезжала мимо; теперь они были в
поле, на мягкой пахоте, лошадь по-прежнему сама безошибочно находила дорогу,
уже не прямую, а вьющуюся, иногда чуть ли не поворачивающую назад, хотя
Взломщик не мог разглядеть ничего.
- Невзорвавшиеся снаряды, - объяснил незнакомец. - Пока их не извлекли,
обнесены флажками. При пахоте их приходится огибать. Как говорили женщины и
старики, жившие тогда здесь, война после майского перерыва началась вновь на
том поле. Фамилия его хозяев Дюмон. Муж умер прошлым летом; видно, две войны
с недельным перерывом у него на поле доконали беднягу. Вдова теперь сама
трудится там с работником. Могла бы и без него обойтись; плуг она ведет не
хуже, чем он. У нее есть сестра. Слабоумная. Та стряпает.
Он встал на ноги и вгляделся в темноту; еле различимый на фоне неба, он
постучал себя по голове. Вдруг он резко свернул лошадь в сторону и вскоре
остановил ее.
- Вот и приехали, - сказал он. - Метрах в пятидесяти, на том валу, что
разделяет наши поля, рос крупнейший во Франции бук. Мой дед говорил, что
даже при его деде он был уже большим деревом. Наверно, тоже погиб в тот
день. Ладно. Давай доставать покойника. Вам тоже незачем терять здесь время.
Он указал место, где под лемехом плуга обнаружил труп и снова засыпал
его землей. Слой земли был тонким, они ничего не видели и почти не ощущали
запаха, потому что успели к нему притерпеться, или, может быть, потому, что
труп был один. Вскоре длинный, сплошной ворох легких костей и тряпья был
вынут, уложен в саван, а потом в телегу; лошадь, решив, что в этот раз она,
несомненно, попадет в конюшню, даже пыталась снова бежать легкой рысцой по
мягкой пахоте. Мораш закрыл ворота в живой изгороди и был вынужден догонять
телегу бегом, потому что лошадь теперь неслась тяжелым галопом, не обращая
внимания на поводья, и снова попыталась свернуть во двор, однако незнакомец,
на сей раз взявшись за кнут, заставил ее повернуть на дорогу в Сен-Мишель.
Прошло чуть больше четырех часов, но, возможно, это было и к лучшему. В
городе все уже спали, и бистро, откуда начинался их путь, было лишь
бесформенной тенью, от него отделилась толпа теней и рассыпалась на девять
отдельных фигур, окруживших телегу, телега не останавливалась, а медленно
ехала туда, где обтянутый черным крепом вагон сливался с темнотой. Но он был
на месте; оставшиеся в городе даже снова вынули гвозди, нужно было только
снять крышку, втащить саван с трупом в окно, положить в гроб, закрыть его и
воткнуть гвозди на место.
- Забейте их, - сказал Взломщик. - Теперь стучать можно. Где коньяк?
- Все в порядке, - послышалось в ответ.
- Сколько бутылок распили?
- Одну.
- Считая с которой?
- Иди сосчитай, если не веришь, - ответил тот же голос.
- Отлично, - сказал Взломщик. - Вылезайте оттуда и закройте окно.
Они спрыгнули на землю. Незнакомец не слезал с телеги, и теперь уж,
несомненно, лошадь должна была вернуться домой. Но они не ждали отъезда.
Все, как один, повернулись, уже на бегу, у двери образовалась легкая давка и
толкотня, но в конце концов они скрылись в своем темном катафалке, словно в
материнской утробе. Теперь они были в безопасности. У них был труп, было
достаточно выпивки и до утра можно было ни о чем не заботиться. Их,
разумеется, ждали завтрашний день и Париж, но об этом они предоставили
заботиться Богу.
Мария, младшая сестра, уложила в передник собранные яйца и теперь
словно бы плыла через двор к дому на мягком, нежном облаке белых гусей. Они
окружали, обступали ее будто с каким-то трогательным и ревностным обожанием;
два гуся шествовали рядом с ней, прильнув длинными вытянутыми шеями к ее
бедрам, запрокинув головы и приоткрыв твердые желтые клювы, будто рты, их
застывшие, неподвижные глаза были подернуты пленкой, словно в каком-то
упоении: гуси дошли с ней до самого крыльца и, когда она поднялась, открыла
дверь, быстро юркнула туда и закрыла ее снова, скучились, сгрудились вокруг
него, на ступеньках и у самой двери, они жались к ее непроницаемым доскам,
вытянув шеи и запрокинув головы, будто на грани обморока, издавая своими
грубыми, хриплыми, немелодичными голосами негромкие, трогательные крики
страдания, утраты и невыносимого горя.
Дверь вела в кухню, уже насыщенную запахом обеденного супа. Мария даже
не остановилась; выложив из передника яйца, она торопливо приподняла крышку
кипящей на плите кастрюли, затем торопливо собрала на стол бутылку вина,
стакан, тарелку, буханку хлеба, салфетку и ложку, потом прошла через весь
дом и вышла в переднюю дверь к тропинке и лежащему за ней полю и сразу же
увидела их - лошадь с бороной, человека, ведущего ее, работника, нанятого
четыре года назад после смерти мужа ее сестры, и сестру, шествующую по
земле, словно исполняя обряд, она запускала руку в свисающую с плеча сумку,
а потом совершала ею широкий взмах, второе по древности из незапамятных
телодвижений или деяний человека; Мария побежала к ней, петляя меж старых
воронок, огражденных красными флажками и поросших буйной, унылой над
невзорвавшимися снарядами травой, уже на бегу зовя ее, крича своим ясным,
безмятежным и звучным голосом:
- Сестра! Молодой англичанин приехал за медалью. Их двое, они идут сюда
по тропинке.
- С ним друг? - спросила Марфа.
- Нет, не друг, - сказала Мария. - Этот ищет дерево.
- Дерево?
- Да, сестра. Ты не видишь его?
И, уже стоя на тропинке, они увидели обоих - несомненно, это были люди,
но еще издали было видно, что один из них движется не совсем по-людски, а по
мере приближения - совсем не по-людски в сравнении с широкой, неуклюжей
поступью второго; он шел, Неторопливо пригибаясь и выпрямляясь, словно
какое-то громадное насекомое, идущее вертикально, и, казалось, совсем не
продвигался вперед, потом Мария сказала: "Он на костылях"; единственная его
нога двигалась размеренно, неустанно, даже неукротимо, шаги ее чередовались
с ритмичными выпадами костылей; упорно, даже неукротимо, и он явно
приближался к ним; вскоре они увидели, что у него нет не только ноги, что
рука с той же стороны отнята почти по локоть и (уже совсем вблизи) что это
вообще полутруп, потому что видимая половина его тела представляла собой
ужасный желтовато-коричневый шрам; начинался он у измятой фетровой шляпы и
охватывал половину лица, идя через переносицу, рот и подбородок к воротничку
рубашки. Но это впечатление сразу же исчезло, потому что голос его был
сильным и нежалостливым, французский язык, на котором он к ним обратился,
был беглым и правильным, и неприятен был лишь его спутник - высокий, тощий,
живой труп, отнюдь не полу, похожий на бродягу, но с противной, наглой,
мерзкой физиономией под грязной шляпой, из-за ленты которой ухарски торчало
длинное перо, доводившее его рост до восьми футов.
- Мадам Дюмон? - спросил первый.
- Да, - ответила Мария с открытой, нежной, нежалостливой улыбкой.
Человек на костылях повернулся к своему спутнику.
- Все в порядке, - сказал он по-французски. - Это они. Говори, что там
у тебя.
Но Мария, не дав тому сказать ни слова, обратилась к человеку с
костылями:
- Мы ждали вас. Суп готов, а вы, должно быть, проголодались, идя от
станции.
Потом она обратилась ко второму, но не по-французски, а на старом
балканском языке своего детства:
- И вы. Еще какое-то время вы будете нуждаться в пище.
- Что? - неожиданно и резко сказала ее сестра и обратилась к человеку с
пером в шляпе на том же языке: - Вы зеттлани?
- Что? - громко и грубо сказал по-французски человек с пером в шляпе. -
Я говорю на французском языке. И тоже не откажусь от супа. Я могу заплатить
за него. Ясно? - спросил он, сунув руку в карман. - Смотри.
- Мы знаем, что у вас есть деньги, - сказала по-французски Мария. -
Проходите в дом.
И уже на кухне они полностью разглядели первого: желтовато-коричневый
шрам от ожога не кончался у шляпы, а охватывал той же страшной омертвелостью
половину черепа; на той стороне не было ни глаза, ни уха, уголок рта тоже
был омертвелым, словно это было лицо не того самого человека, который только
что говорил и вскоре будет есть и пить; его грязная рубашка была схвачена у
горла затертой, выцветшей полоской материи; они не знали, что это английский
полковой галстук; слева на груди грязного, пыльного смокинга висели две
медали; одна штанина обтрепанных грязных твидовых брюк была подогнута и
закреплена у бедра кусочком проволоки; англичанин постоял посреди кухни,
опираясь на костыли и оглядывая помещение пристальным, спокойным,
нежалостливым взглядом, а его спутник, с опустошенным, наглым, беспокойным
лицом, стоял позади, не снимая шляпы, ее перо почти касалось потолка, словно
он был подвешен к нему.
- Значит, он жил здесь, - сказал англичанин.
- Да, - ответила Марфа. - Как вы узнали? Как вам удалось найти нас?
- Ну, сестра, - сказала Мария. - Как бы он приехал за медалью, если бы
не знал, где мы живем?
- За медалью? - сказал англичанин.
- Да, - ответила Мария. - Но сперва поешьте супу. Вы голодны.
- Спасибо, - сказал англичанин. Он указал головой на стоящего позади. -
Он тоже? Вы приглашаете и его?
- Конечно, - сказала Мария. Она взяла со стола две тарелки и пошла к
плите, не предложив ему помощи, и не успела Марфа подойти, чтобы помочь ему,
как он перекинул ногу через деревянную скамью, сел, поставил костыли рядом и
уже стал откупоривать бутылку вина, прежде чем второй, стоящий у двери,
двинулся с места. Мария сняла крышку с кастрюли и, чуть повернувшись, чтобы
видеть второго, сказала ему, на этот раз по-французски:
- Присаживайтесь. Поешьте тоже. Никто уже ничего не имеет против.
- Против чего? - спросил человек с пером в шляпе.
- Мы забыли об этом, - сказала Мария. - Только сперва снимите шляпу.
- Я уплачу, - сказал человек с пером в шляпе. - Вы ничего не даете мне.
Ясно?
Он полез в карман, вынул руку, уже рассыпая монеты, и швырнул их на
стол, часть монет пролетела мимо и зазвенела на полу, а он сел напротив
англичанина и жадно потянулся к бутылке и стакану.
- Подберите свои деньги, - сказала Мария.
- Подбирай сама, если не хочешь, чтобы они валялись там, - сказал он,
торопливо наливая вино, наполнил стакан до краев и тут же поднес его ко рту.
- Подождите, - сказала Марфа. - Дай ему супу.
Она подошла, не очень близко, и встала не возле англичанина, а как бы
над ним, ее суровое лицо высокой горянки, когда-то по-мужски смелое и
красивое, склонилось к нему, а он налил себе вина, поставил бутылку, поднял
стакан и взглянул на нее.
- Ваше здоровье, мадам.
- Как же вы узнали его? - спросила Марфа. - Как познакомились с ним?
- Я его не знал. И ни разу не видел. Я услышал о нем - о них, - когда
вернулся на фронт в 1916 году. Потом я узнал, в чем дело, и мне нужно было
не видеть его - только ждать и не мешать ему, пока он не будет готов
совершить необходимое...
- Неси суп, - грубо сказал человек в шляпе. - Этих денег хватит, чтобы
купить весь ваш дом.
- Да, - ответила Мария от плиты. - Потерпите. Уже скоро. Я даже соберу
их для вас.
Она принесла две тарелки супа, человек с пером в шляпе не стал ждать,
пока она поставит их на стол, выхватил у нее одну, поднес ко рту и стал
жадно хлебать через край, глядя мертвыми, наглыми, неприятными глазами, как
Мария ползает у их ног, под столом и вокруг стола, собирая рассыпанные
монеты.
- Только двадцать девять, - сказала она. - Не хватает еще одной.
Не отрывая тарелки ото рта, человек с пером в шляпе достал из кармана
монету и резко бросил на стол.
- Хватит с тебя? - сказал он. - Налей еще.
Мария налила у плиты супа и поставила перед ним тарелку, а тем временем
он снова поспешно, нетерпеливо наполнил вином свой стакан.
- Ешьте и вы, - сказала Мария человеку с костылями.
- Спасибо, - ответил он, но не взглянул на нее, а продолжал смотреть на
высокую, спокойную сестру. - Однако тогда, в то время, в те дни, для меня
все кончилось тем, что я очнулся в Англии, в госпитале, и лишь год спустя я
убедил их отпустить меня во Францию, отправился в Шольнемон, отыскал там в
конце концов того старшину, и он сказал мне, где вы живете. Только вас тогда
было трое. Была молодая женщина. Его жена? - Высокая сестра смотрела на него
спокойно, холодно, совершенно непроницаемо. - Может быть, невеста?
- Да, - сказала Мария. - Вот именно: невеста. Вы правильно сказали.
Ешьте суп.
- Они должны были пожениться, - сказала Марфа. - Она была марсельской
шлюхой.
- Прошу прощения? - сказал англичанин.
- Она бросила это занятие, - сказала Мария. - Она училась хозяйствовать
на ферме. Ешьте суп, остынет.
- Да, - сказал англичанин, даже не взглянув на нее, - спасибо. Что
сталось с ней?
- Вернулась домой.
- Домой? То есть обратно в... в Марсель?
- В бордель, - сказала высокая. - Не смущайтесь. Почему вы, англичане и
американцы, говоря по-французски, пугаетесь этого слова? Оно ничем не хуже
других. Ей тоже надо жить.
- Спасибо, - сказал англичанин. - Но она могла бы остаться здесь.
- Да, - ответила Марфа.
- Но не осталась.
- Нет.
- Нельзя было, понимаете, - сказала Мария. - У нее есть старая бабушка,
ее нужно кормить. По-моему, она поступила замечательно.
- По-моему, тоже, - сказал англичанин и взял ложку.
- Правильно, - сказала Мария. - Ешьте.
Но он, держа ложку над тарелкой, продолжал смотреть на ее сестру.
Человек с пером в шляпе на этот раз не стал ждать, пока ему подадут,
перебросил ноги через сиденье, подошел к плите, зачерпнул тарелкой прямо из
кастрюли и понес мокрую, окутанную паром тарелку к столу, где Мария сложила
аккуратными столбиками его монеты и где англичанин все еще говорил,
обращаясь к высокой сестре:
- У вас тогда был и муж.
- Он умер. Тем же летом.
- Вот как, - сказал англичанин. - Война?
- Мир, - ответила высокая. - Ему наконец разрешили вернуться домой, и
не успел он приняться за пахоту, как снова началась война, видимо, он решил,
что еще одного мира ему не пережить. И умер. Да?
Он уже принялся было за суп. Ложка замерла снова.
- Что да?
- Чего вы еще хотите? Показать вам его могилу? - Она сказала просто
"его", но все поняли, о ком идет речь. - То есть где, как нам кажется, она
была?
И англичанин тоже сказал просто "его".
- Зачем? Его уже нет, все кончено.
- Кончено? - переспросила она хриплым, суровым голосом.
- Ты не так поняла, сестра, - сказала Мария. - Он имеет в виду, что
брат сделал все, что мог, как только мог и теперь ему нечего тревожиться.
Теперь ему нужно только отдыхать. - Она безмятежно поглядела на него без
удивления и без жалости. - Вы хотите засмеяться, не так ли?
И он энергично, уверенно рассмеялся от всей души той стороной рта, что
была способна двигаться, открываться, единственный его глаз встретился
взглядом с ее, их глазами, глубокими, спокойными, нежалостливыми и тоже
смеющимися.
- Значит, и вы способны смеяться, - сказал он Марии. - Не так ли?
- Ну конечно, - ответила Мария. - Сестра, - сказала она, - дай медаль.
И снова, стоя на тропинке, уже с тремя медалями, а не с двумя - с тремя
блестящими символическими кружочками гравированной бронзы, свисающими с
полосатых, разноцветных, словно карнавал, и ярких, словно закат, ленточек на
груди грязного смокинга, он стиснул под мышками костыли, поднял единственную
руку к шляпе, снял ее широким, непринужденным жестом, снова почти щегольски
надел ее набекрень и повернулся; единственная его нога снова зашагала
энергично, размеренно и неустанно, чередуясь с неустанными, ритмичными
выпадами костылей. Но он двигался, уходил по тропинке туда, откуда появился
вместе с человеком с пером в шляпе, хотя еле заметное продвижение не
соответствовало громадным усилиям. Стойкий, неутомимый, упорный, он
удалялся, становился все меньше, и в конце концов стало казаться, что он не
движется, а стоит на фоне расстилающейся панорамы в яростном непокое, не
одинокий, лишь единственный, непреклонно обособленный. Потом он скрылся.
- Да, - сказала Мария. - Передвигается он довольно быстро. Он будет там
заблаговременно.
Потом они обе повернулись, однако замерла вдруг только ее сестра,
словно только она вспомнила наконец о другом человеке, в шляпе с пером,
потому что Мария сказала:
- О да, времени у него там будет много.
Того человека в доме не было; остались только грязный стол, тарелка и
опрокинутый стакан на том месте, где он проливал и поглощал их содержимое,
пролитое вино и суп образовали лужицу, и в ней лежала кучка монет, аккуратно
сложенных Марией; до конца дня, пока высокая сестра засевала поле, Мария
убирала кухню, мыла посуду, потом тщательно обтерла монеты и снова сложила
их на столе, где они поблескивали в тусклом, угасающем свете дня; когда
стемнело, сестры снова пошли на кухню и зажгли лампу, внезапно он появился
из темноты, похожий на мертвеца, высокий, с ухарским пером в шляпе, и сказал
грубым, неприятным голосом:
- Что вы имеете против этих денег? Не ломайтесь. Забирайте... - и
поднял руку, чтобы смахнуть, сбросить их снова на пол, но его остановила
высокая.
- Она уже подбирала их для вас. Больше не делайте этого.
- Берите же. Почему не берете? Я их заработал... трудился... это
единственные деньги, что я заработал честным потом за всю жизнь. Специально
для этого... заработал, а потом разыскивал вас, чтобы отдать, а вы не берете
их. Возьмите.
Но они лишь глядели на него, недобро и сдержанно, одна - холодно и
сурово, другая - с ясной и безжалостной безмятежностью, наконец он с
каким-то изумлением сказал:
- Значит, не возьмете. Вы действительно не желаете их брать, - поглядел
на обеих, потом подошел к столу, взял деньги, сунул их в карман, повернулся
и пошел к двери.
- Правильно, - сказала Мария безмятежным и безжалостным голосом, -
идите. Это недалеко. Вам недолго осталось отчаиваться.
Тут он обернулся, задержавшись на миг в двери, в его сером, противном
лице осталась лишь наглость, высокое п
Закладка в соц.сетях
