Жанр: Электронное издание
Уильям Фолкнер. Притча
...нский пехотинец - единственная тварь, какую
можно купить поездкой в Париж, - сказал старшина. - Идем.
Но Бухвальд снова не двинулся с места; взгляд его светлых, суровых глаз
был задумчив и спокоен.
- Идем, - сказал он. - Ты первый.
- Если хочешь отказаться, почему не отказался до выезда из Блуа? -
спросил старшина.
Бухвальд непристойно выругался.
- Веди, - сказал он. - Пора кончать.
- Верно, - сказал старшина. - Они все распределили. Французам придется
расстрелять тот полк, потому что он французский. В среду пришлось везти сюда
немецкого генерала, объяснять, почему они собираются расстреливать
французский полк, и это досталось англичанам. Теперь им нужно застрелить
французского генерала, чтобы объяснить, зачем привозили сюда немецкого, и
это досталось нам. Может, они тянули жребий. Ну, все?
- Да, - внезапно охрипшим голосом сказал Бухвальд и выругался. - Да.
Давай кончать с этим.
- Постойте! - сказал айовец. - Нет! Я...
- Не забудь свою карту, - сказал Бухвальд. - Мы сюда не вернемся.
- Не забуду, - сказал айовец. - Что, по-твоему, я все время держу в
руках?
- Отлично, - сказал Бухвальд. - Когда тебя отправят в тюрьму за
неподчинение, пометь на ней и Ливенуорт {Тюрьма в США.}.
Они вышли в коридор. Он был пустым, под потолком горело несколько
тусклых лампочек. Других признаков жизни не было видно, и внезапно им
показалось, что и не будет, пока они не выйдут оттуда. Узкий коридор не
уходил вглубь, ступенек в нем больше не было. Казалось, это земля, в которой
он пролегал, опустилась, словно кабина лифта, оставив его в целости,
безжизненным и беззвучным, не считая топота их сапог; побеленный камень
потел, держа на себе чудовищную тяжесть спрессованной истории, напластований
прежних традиций, придавленных сверху отелем - монархии, революции, империи
и республики, герцога, фермера-генерала и санкюлота, трибунала и гильотины,
свободы, равенства, братства и смерти и народа, Народа, который всегда
выстаивает и побеждает; компания, группа, теперь тесно скученная, шла
быстро, потом айовец закричал снова:
- Нет, нет! Я...
Бухвальд остановился, вынудив остановиться всех, повернулся и негромко,
яростно бросил ему:
- Пошел отсюда.
- Что? - крикнул айовец. - Не могу! Куда мне идти?
- Идем, - сказал старшина.
Они пошли дальше. Подошли к двери. Она была заперта. Старшина отпер ее.
- Докладывать нужно? - спросил Бухвальд.
- Мне - нет, можешь даже взять этот пистолет себе на память. Машина
будет ждать вас, - и собрался закрыть дверь, но Бухвальд торопливо заглянул
в комнату, повернулся, прижал дверь ногой и снова заговорил спокойным,
хриплым яростным, сдержанным голосом:
- Черт возьми, эти сучьи дети не могут прислать ему священника?
- Пытаются, - сказал старшина. - Кого-то послали за священником в
лагерь два часа назад, и он еще не вернулся. Видимо, не может его найти.
- Значит, придется ждать его, - сказал Бухвальд с той же спокойной,
невыносимой яростью.
- Кто тебе сказал? - возразил старшина. - Убери ногу. Бухвальд убрал
ногу, дверь за ними закрылась, лязгнул замок, все трое остались в густо
побеленной камере, комнатке с электрической лампочкой без абажура, трехногой
табуреткой, какими пользуются для дойки коров, и французским генералом. То
есть у этого человека было французское лицо, и, судя по его выражению и
взгляду, он давно привык к высокому чину и вполне мог быть генералом, к тому
же у него были погоны, полная грудь орденских планок, широкий ремень и
кожаные краги, однако держалось все это на простом солдатском мундире и
брюках, очевидно, изношенных каким-нибудь кавалеристом-сержантом; резко
встав на ноги, он стоял прямо и неподвижно, словно бы окруженный
расходящимся ореолом этого движения.
- Смирно! - резко приказал он по-французски.
- Что? - спросил Бухвальд у стоящего рядом негра. - Что он сказал?
- Откуда я знаю, черт возьми? - ответил негр. - Быстрее! - сказал он,
тяжело дыша. - Этот айовский щенок... Займись им.
- Ладно, - сказал Бухвальд, поворачиваясь. - Тогда держи лягушатника, -
и шагнул к айовцу.
- Нет, нет! - крикнул айовец. - Я не хочу...
Бухвальд мастерски ударил его; удара даже не было заметно, пока айовец
не отлетел к стене и не сполз на пол. Бухвальд повернулся снова и увидел,
как негр схватил французского генерала; когда Бухвальд спустил
предохранитель, генерал резко повернулся лицом к стене, бросив через плечо
по-французски:
- Стреляй, сучье отродье. Я не повернусь.
- Разверни его, - сказал Бухвальд.
- Поставь предохранитель на место! Хочешь застрелить и меня? Иди сюда.
Тут нужны двое.
Бухвальд вернул предохранитель на место, но не выпускал пистолета из
руки, пока они втроем боролись, или вдвоем оттаскивали французского генерала
от стены, чтобы развернуть его.
- Нужно оглушить его, - выдохнул негр.
- Черт возьми, как оглушить уже мертвого? - выдохнул Бухвальд.
- Бей, - выдохнул негр. - Только слегка. Быстрее. Бухвальд ударил,
стараясь рассчитать удар, и не оплошал: тело стало оседать, негр подхватил
его, но оно не было бесчувственным, открытые глаза глядели снизу вверх на
Бухвальда, потом стали следить за пистолетом; когда Бухвальд поднял его и
снова опустил предохранитель, в них не было ни страха, ни даже отчаяния, их
твердый взгляд был насторожен и решителен, до того насторожен, что, видимо,
уловил, как палец Бухвальда начал сгибаться; и в миг выстрела яростный рывок
внезапно повернул не только лицо, но и все тело, поэтому, когда труп упал на
пол, круглое отверстие оказалось за самым ухом. Бухвальд и негр стояли над
ним, тяжело дыша, теплый ствол пистолета касался ноги Бухвальда.
- Сукин сын, - сказал Бухвальд негру. - Что же ты не держал его?
- Он вырвался! - выдохнул негр,
- Какое там, - сказал Бухвальд. - Ты его не держал.
- Сам ты сукин сын! - выдохнул негр. - Я бы его держал, а пуля прошла
бы насквозь и угодила в меня?
- Ладно, ладно, - сказал Бухвальд. - Теперь нужно заткнуть эту дырку и
стрелять снова.
- Заткнуть? - спросил негр.
- Да, - сказал Бухвальд. - Какой, к черту, будет из тебя гробовщик,
если не знаешь, как заделать дырку в теле, когда пуля попала не в то место?
Нужен воск. Найди свечу.
- Где ее искать? - сказал негр.
- Выйди в коридор и крикни, - ответил Бухвальд, переложил пистолет в
другую руку, достал из кармана ключ и сунул его негру. - Кричи, пока не
найдешь какого-нибудь лягушатника. У них должны быть свечи. Должно же быть в
этой... стране что-то, чего нам не пришлось везти для них за две тысячи
миль.
ПЯТНИЦА, СУББОТА, ВОСКРЕСЕНЬЕ
Опять наступило ясное весеннее утро с пением жаворонков; пестрая форма,
оружие, бренчащее снаряжение и, казалось, даже эбеновые лица сенегальцев
блестели на солнце, когда их полк, повинуясь загадочным выкрикам сержантов
на своем племенном языке, вышел на плац и выстроился по трем сторонам
пустого плаца лицом к трем только что вкопанным столбам, симметрично
расположенным на краю длинной канавы или рва, за четыре года почти до краев
заполненного отбросами войны - жестянками, бутылками, старыми котелками,
сапогами, мисками, спутанными мотками ржавой и никчемной проволоки, - земля
была вырыта оттуда для железнодорожной насыпи, к которой примыкал плац,
сейчас ей предстояло служить мишенным валом для тех пуль, что не попадут ни
в дерево, ни в плоть. Сенегальцы встали по стойке "смирно", потом взяли
винтовки к ноге и встали вольно, потом небрежно, начался неторопливый, вялый
разговор, не беспечный, просто стадный, как у людей, ждущих открытия
рыночной площади; бледное, почти невидимое пламя зажигалок то и дело
вспыхивало у сигарет среди бормотанья голосов, черные блестящие лица даже не
обращались к рабочей команде из белых солдат, те утоптали землю у столбов,
потом взяли свои инструменты и ушли беспорядочной толпой, словно косари с
луга.
Потом вдали дважды протрубил горн, сержант-сенегалец крикнул, солдаты в
пестрых мундирах неторопливо загасили сигареты, с небрежной, почти беспечной
медлительностью приняли стойку "вольно", старшина городского гарнизона с
пистолетом в кобуре, висевшей на ремне поверх длинного мундира, подошел к
трем столбам и остановился; взбунтовавшийся полк под грубые, резкие выкрики
новых сержантов вышел на плац и сгрудился, они были по-прежнему
отверженными, без головных уборов и без оружия, по-прежнему небритые,
чуждые, все еще в грязи Эны, Уазы и Марны, на фоне пестрых сенегальцев они
выглядели усталыми, измученными и бесприютными беженцами с другой планеты:
несмотря на свою неряшливость, они держались спокойно и даже
дисциплинированно или по крайней мере сдержанно, потом вдруг несколько
человек, одиннадцать, выбежали беспорядочной группой, бросились к столбам и
встали перед ними на колени, старшина выкрикнул команду, один из сержантов
подхватил ее, и отделение сенегальцев торопливо вышло вперед, они окружили
коленопреклоненных людей, подняли их, отнюдь не грубо, на ноги и повели,
словно пастухи отбившихся овец, к стоящим товарищам.
Сзади подскакала небольшая кавалькада и остановилась у самого плаца:
это были комендант города, его адъютант, адъютант начальника военной полиции
и трое ординарцев. Старшина отдал команду, весь плац (за исключением
отверженного полка) замер по стойке "смирно" под продолжительный лязг
металла; старшина повернулся и отдал честь коменданту, находящемуся за
строем сенегальцев, комендант принял рапорт, поставил солдат "вольно", потом
опять "смирно" и снова предоставил командовать старшине, тот снова отдал
команду "вольно" и повернулся к столбам, тут внезапно и словно бы ниоткуда
появились сержант и охранники, они привели, окружив кольцом, троих
арестантов с непокрытыми головами и быстро привязали их к столбам - сперва
человека, который называл себя Кроликом, потом капрала, потом
обезьяноподобное существо, которое Кролик называл Кастетом или Конем, - пре-
доставив им созерцать пустой плац, хотя видеть его они не могли, потому что
перед ними появился другой отряд, человек из двадцати с сержантом во главе;
они остановились, повернулись и встали вольно, спиной к троим обреченным,
которых обходил старшина, он быстро проверил веревку, которой был привязан
Кролик, потом перешел к капралу, уже протягивая свою (старшинскую) руку к
Medaille Militaire на его мундире, и торопливо пробормотал:
- Тебе она ни к чему.
- Да, - ответил капрал. - Незачем ее портить.
Старшина сорвал ее с мундира, не злобно, лишь быстро, уже идя дальше.
- Я знаю, кому отдать ее. - сказал он, подходя к третьему; тот стоял,
чуть распустив слюни, не встревоженный, даже не взволнованный, просто
робкий, растерянный, словно обратился к незнакомцу по срочному делу, а
незнакомец на время забыл либо о деле, либо о нем:
- Париж.
- Ага, - сказал старшина и отошел.
Теперь трое привязанных видели только спины двадцати человек, стоящих
перед ними, однако им был слышен голос старшины, когда он, снова поставив
весь плац по стойке "смирно", достал откуда-то из-под мундира старый футляр
с очками и сложенную бумагу, развернул ее, надел очки и, держа бумагу обеими
руками на легком утреннем ветерке, стал читать: голос его, говорящий о конце
человека с мертвенным, высокопарным судейским многословием, претендующим на
изящество и величественность, звучал в солнечной, пронизанной пением
жаворонков пустоте отчетливо, тонко и как-то жалко.
- По решению председателя суда, - вымученно протянул старшина, свернул
бумагу, снял очки, положил в футляр и спрятал его; раздалась команда,
двадцать человек повернулись кругом, лицом к трем столбам; Кролик,
схваченный веревкой, подался вперед, стараясь увидеть за капралом третьего.
- Послушай... - взволнованно сказал он капралу.
- Заряжай!
- Париж... - хрипло, плаксиво и настойчиво произнес третий.
- Скажи ему что-нибудь, - сказал Кролик. - Скорей.
- Целься!
- Париж... - снова произнес третий.
- Не бойся, - сказал ему капрал. - Мы подождем. Мы не уйдем без тебя.
Столб капрала, видимо, был треснутым или же гнилым, поэтому, когда залп
начисто срезал веревки, которыми были привязаны Кролик и третий и тела их
сползли к подножию столбов, тело капрала со столбом и веревками рухнуло как
одно неделимое целое на край заполненной мусором канавы; когда старшина с
пистолетом, еще дымящимся в руке, отошел от Кролика к капралу, то обнаружил,
что столб при падении вдавился вместе с телом в спутанный моток старой
колючей проволоки, нить ее обвилась вокруг верхушки столба и головы
человека, словно связав их для погребения. Проволока была изъедена ржавчиной
и никак не отклонила бы пулю, новый же старшина старательно отодвинул ее
ногой, прежде чем приставить дуло пистолета к уху.
Как только плац опустел (даже раньше, конец колонны сенегальцев еще не
успел скрыться за бараками), появилась рабочая команда с ручной тележкой,
там лежали инструменты и свернутый брезент. Командующий солдатами капрал
вынул оттуда кусачки и подошел к старшине, который уже отделил тело капрала
от сломанного столба.
- Возьмите, - сказал он старшине, протягивая кусачки. - Неужели вы
собираетесь расходовать саван на одного?
- Вытащите столбы, - сказал старшина. - Оставьте мне саван и двух
человек.
- Ладно; - ответил капрал и ушел.
Старшина отхватил кусок ржавой проволоки длиной около шести футов.
Когда он поднялся, двое солдат со свернутым брезентом стояли у него за
спиной, дожидаясь распоряжений.
- Расстелите, - сказал он, указывая на брезент.
Они повиновались.
- Положите туда его.
Они подняли тело. - державший за голову старался не испачкаться кровью,
- и положили на брезент.
- Пошевеливайтесь, - сказал старшина. - Заверните его. Потом положите
на тележку. - И стал наблюдать за ними, капрал из рабочей команды неожиданно
отвернулся, а остальные неожиданно принялись выдергивать столбы из земли.
Старшина не произносил ни слова. Он жестом приказал своим солдатам взять
тележку за ручки, потом зашел сзади, повернул ее в нужном направлении и стал
толкать вперед, груженая тележка покатилась наискось через плац, к тому
месту, где проволочное ограждение подходило под прямым углом к старой
фабричной стене. Он (старшина) не оглядывался, оба солдата, держась за
ручки, почти бежали, чтобы тележка не наехала на них, к углу, где им
предстояло увидеть по ту сторону ограждения двухколесную крестьянскую
повозку с грузной крестьянской лошадью в оглоблях, а возле нее двух женщин и
трех мужчин; старшина остановил тележку так же, как тронул с места,
остановился сам и, держась за углы, втолкнул тележку в угол ограды, потом
отошел и встал у проволоки - мужчина уже за пятьдесят, выглядящий теперь
почти стариком, и более высокая женщина со смуглым, сильным и по-мужски
красивым лицом подошла к проволоке с другой стороны. Вторая, пониже,
пополнее, помягче, не шевельнулась. Но она смотрела на обоих у проволоки и
прислушивалась, ее лицо казалось совершенно пустым, но в нем было нечто
брезжущее и спокойно-обещающее, как в чистой, но еще не зажженной лампе на
кухонном столе.
- Где находится ферма вашего мужа? - спросил старшина.
- Я вам говорила, - ответила женщина.
- Скажите еще.
- За Шалоном, - сказала женщина.
- Далеко за Шалоном? - спросил старшина. - Ладно. Далеко от Вердена?
- Возле Вьенн-ла-Пуссель, - сказала женщина. - За Сен-Мишелем.
- Сен-Мишель, - сказал старшина. - Это армейская зона. Более того. Зона
военных действий. С одной стороны немцы, с другой американцы. Американцы.
- Американские солдаты страшнее других? - спросила женщина, - Потому
что они новички на войне? Да?
- Нет, сестра, - сказала другая. - Не потому. Дело в том, что они здесь
недавно. Им это будет легче.
Ни тот, ни другая не обратили на нее внимания. Они глядели друг на
друга через проволоку. Потом женщина сказала:
- Война окончена.
- А... -сказал старшина. Женщина не шевельнулась.
- Что еще может означать эта казнь? Что еще объясняет ее? Оправдывает?
Нет, даже не оправдывает - взывает о сочувствии, жалости, отчаянии? - Она
глядела на старшину холодно, спокойно, сдержанно. - Взывает об оправдании?
- Ну вот еще, - сказал старшина. - Я спрашивал вас? Спрашивал хоть
кто-нибудь?
Он сделал за спиной знак кусачками. Один из солдат выпустил ручку
тележки, подошел и взял их.
- Разрежь нижнюю нитку, - приказал старшина.
- Разрезать? - переспросил солдат.
- Да, болван из болванов!
Солдат стал нагибаться, но старшина выхватил у него кусачки и нагнулся
сам; упругая нижняя нитка срезалась с тонким, почти мелодичным звуком и
свернулась.
- Снимайте его с тележки, - приказал старшина. - Живо. Теперь солдаты
поняли. Они сняли длинный брезентовый сверток и опустили на землю, трое
мужчин встали наготове, чтобы протянуть, - протащить его через дыру в
ограждении, потом поднять и погрузить на повозку.
- Подождите, - сказал старшина. Женщина замерла. Старшина сунул руку
под мундир, вытащил сложенную бумагу и протянул ей за проволоку. Она
развернула ее и поглядела безо всякого выражения.
- Да, - сказала она. - Война должна быть окончена, потому что вы
получили грамоту за казнь. Что я буду делать с ней? Вставлю в рамку и повешу
в гостиной?
Старшина протянул руку за проволоку и выхватил у нее бумагу, другой
рукой нащупал потертый футляр с очками, потом, держа бумагу развернутой, он
обеими руками надел очки, взглянул на нее, сунул резким движением в боковой
карман, достал из-под мундира другую и протянул за проволоку, резко
встряхнув, чтобы она развернулась, прежде чем женщина успеет коснуться ее, и
произнес гневным, сдавленным голосом:
- Скажите еще, что вам не нужна и эта. Взгляните на подпись.
Женщина взглянула. Она никогда не видела его, этого тонкого, изящного,
легкого, неразборчивого росчерка, видеть его доводилось немногим, но любой
человек в этой половине Европы, имеющий право требовать чьей-либо подписи,
узнал бы его сразу же.
- Значит, и ему известно, где находится ферма, принадлежащая мужу
сводной сестры его сына.
- Само собой, - сказал старшина. - За Сен-Мишелем. Если где-то по пути
вам попадутся золотые ворота в жемчуге, с этой бумагой вы пройдете через
них. И еще вот.
Он снова вынул руку из кармана и протянул ее за проволоку, на раскрытой
ладони показались тусклый кружок бронзы и яркие полоски ленточки, женщина
снова замерла, пока не притрагиваясь к медали и глядя на раскрытую ладонь
старшины, потом он ощутил, что на него смотрит другая женщина, и встретил ее
спокойный, брезжущий взгляд, когда та сказала:
- Он красивый, сестра. И не такой уж старый.
- Ну вот еще! - снова возмутился старшина. - Возьмите! - сказал он,
всовывая, тыча медаль в руку высокой, пока та наконец не взяла ее, потом
торопливо отдернул руку за проволоку.
- Уезжайте! Проваливайте! Убирайтесь! - сказал он чуть ли не с гневом,
дыша часто и раздраженно, он был слишком стар для этого, снова ощутив на
себе взгляд второй, он запрокинул голову, чтобы не встречаться с ней
глазами, и крикнул в спину высокой:
- Вас было трое. Где третья - его poule {Любовница (фр.).} или кто там
она есть... была?
Потом ему пришлось встретить взгляд второй, уже не брезжущий, но
исполненный обещания; она мило, нежно улыбнулась ему и сказала:
- Ничего. Не бойтесь. До свидания.
После этого они торопливо удалились, все пятеро, лошадь и повозка;
старшина повернулся, взял с тележки кусок ржавой проволоки и бросил рядом с
обрезанной нитью.
- Прикрутите на место.
- Разве война не окончена? - спросил один из солдат.
Старшина чуть ли не с яростью напустился на него:
- Но не армия. Неужели ты думаешь, что мир способен положить конец
армии, если это не под силу даже войне?
На сей раз они миновали старые городские ворота, сидя в повозке, -
Марфа с вожжами в руках на одном конце высокого сиденья, ее сестра на
другом, младшая между ними, сиденье было таким высоким, что казалось, они
движутся не в густом, неторопливом потоке идущих, а плывут по нему, будто в
лодке, словно бы они покидали город на платформе в карнавальной процессии,
выплывали из города по утихающему потоку страданий на декоративной лошади
без ног и повозке без колес, как бы несомых на сдвинутых плечах в каком-то
триумфе, несомых так высоко, что они почти достигли старых ворот, прежде чем
обладатели плеч случайно или намеренно обратили свои взгляды или внимание
так высоко, чтобы увидеть то, что несут, и понять, догадаться, что находится
в повозке, или просто шарахнуться от нее.
Толпа не шарахнулась, не отпрянула от повозки, скорее расступилась,
раздалась; внезапно вокруг нее образовалось пустое пространство, так поток
отступает от карнавальной платформы, открывая взгляду, что она не плавучая,
а земная и движется с помощью лошадиных ног и колес; толпа расступалась,
словно обладатели плеч предали забвению не только необходимость поддержки,
но и ощущение тяжести, и существование ноши; они неуклонно отступали от
повозки и даже каким-то образом извещали шедших впереди о ее движении, те
стали расступаться заранее, и теперь повозка двигалась быстрее толпы, идущие
даже не глядели в ее сторону, пока вторая сестра, Мария, не обратилась к ним
с края высокого сиденья, без назидательности, без упрека, лишь настойчиво,
спокойно, словно к детям:
- Успокойтесь. Вы ничем ему не обязаны, вам незачем его ненавидеть. Вы
не причинили ему вреда, зачем же бояться?
- Мария... - сказала сестра.
- И стыдиться не надо, - продолжала Мария.
- Мария, перестань, - сказала сестра. Мария снова приняла прежнюю позу.
- Ладно, сестра, - сказала она. - Я хотела не пугать их - только
утешить.
Но она продолжала глядеть на них ясно и безмятежно, повозка не
останавливалась, дорога перед ней расчищалась, словно сама собой, и, когда
они подъехали к старым воротам, арка была совершенно свободна, толпа
остановилась и сгрудилась с обеих сторон, давая повозке проехать; внезапно
один человек снял шляпу, вслед за ним еще несколько, и когда повозка
проехала под аркой, то казалось, что она покинула город в легком, зримом,
беззвучном шорохе.
- Вот видишь, сестра, - сказала Мария с безмятежным, спокойным
торжеством, - только утешить.
Они уже были за городом; длинные, прямые дороги разбегались,
расходились в стороны, как спицы от ступицы колеса; над ними медленно ползли
одно за другим облачка пыли - это люди поодиночке и группами, иногда тоже в
повозках, возвращались по домам; родители и родственники солдат
взбунтовавшегося полка, спешившие к городу в изумлении и ужасе, чтобы меж
его старых стен слить воедино свою брань и муку, теперь покидали его словно
бы даже не с облегчением, а со стыдом.
Они не оглядывались, хотя город был виден еще долгое время, он стоял на
плоской равнине, совершенно тихий, серый, увенчанный древней римской
крепостью, и, постепенно скрываясь из вида, в конце концов исчез совсем; но
они так ни разу и не оглянулись, а сильная, крупная, неторопливая, спокойная
крестьянская лошадь увозила их все дальше от него. У них была с собой еда,
так что останавливаться было незачем, лишь в полдень они сделали небольшую
остановку в лесу, чтобы накормить и напоить лошадь. Поэтому они без задержки
миновали деревни - их встречали безмолвные, - сдержанные лица, тот же самый
легкий, беззвучный, зримый шорох снимаемых шляп и кепок, словно скачущий
впереди курьер предупреждал об их появлении; младшая, сжавшись, куталась в
шаль, сидя между двумя старшими женщинами, Марфа с застывшим лицом смотрела
прямо перед собой, и лишь другая сестра, Мария, спокойно и безмятежно
оглядывала жителей, не изумляясь, не удивляясь, а тяжелые, мохнатые копыта
лошади неторопливо лязгали по булыжнику, пока очередная деревня не
оставалась позади.
К вечеру они приехали в Шал он. Здесь тоже была армейская зона, а пять
дней назад - зона боевых действий, однако теперь здесь был мир, или по
крайней мере тишина; но зона все-таки оставалась армейской, потому что у
головы лошади внезапно появились французский и американский сержанты и
остановили ее.
- У меня есть бумага, - сказала Марфа, доставая и протягивая ее. - Вот
она.
- Оставьте, - сказал французский сержант. - Здесь она вам не
понадобится. Все устроено.
Тут она увидела, что шестеро французских солдат с дешевым деревянным
гробом подошли к задку повозки; когда она обернулась к ним, они уже
поставили гроб на землю и снимали завернутое в брезент тело.
- Постойте, - сказала Марфа хриплым, сильным голосом, слез в нем не
слышалось.
- Все устроено, не волнуйтесь, - сказал сержант. - Вы поедете до
Сен-Мишеля на поезде.
- На поезде? - переспросила Марфа.
- Что ты, сестра! - сказала Мария. - В поезде!
...Закладка в соц.сетях
