Жанр: Электронное издание
fannyfla
...шину,
убедилась, что все дверцы заперты, и уже собралась было уехать, когда мимо
прошествовало смеющееся семейство: отец, мать и двое детишек. Это вернуло её к
действительности, и она успокоилась так же внезапно, как испугалась. Спустя
несколько минут, собрав в кулак все свое мужество, Эвелин вошла в церковь.
Ее била дрожь, хотя привратник с гвоздикой в петлице улыбнулся ей, сказал
"доброе утро" и проводил к скамье. Сердце колотилось как бешеное, коленки
тряслись. Эвелин хотела сесть сзади, но он торжественно провел её прямо в центр.
Ее бросало в пот, не хватало воздуха. Кажется, несколько человек оглянулись на
нее. Двое ребятишек, вывернув шеи, смотрели на Эвелин во все глаза; она
улыбнулась, но они не улыбнулись ей в ответ. Она решила уйти, но тут в церковь
вошли мужчина с женщиной и сели рядом. Как всегда, она застряла посередине.
Впервые в жизни вокруг неё не было ни одного белого, только негры.
Она сразу почувствовала себя в полном смысле слова белой вороной, не
раскрашенной страницей цветной книжки, единственным белым цветком в саду.
Около неё сидела девушка в потрясающем наряде. Такие Эвелин видела только
в журналах. В этом светло-сером шелковом платье, в туфлях и с сумочкой из
змеиной кожи она вполне могла бы работать моделью, демонстрировать высокую моду
где-нибудь в Нью-Йорке. Осмотревшись, Эвелин поняла, что никогда раньше не
видела столько красиво одетых людей в одном месте. Мужчин ей трудно было оценить
- по её мнению, они носили слишком облегающие брюки, - поэтому она принялась
разглядывать женщин.
Вообще-то ей всегда нравилась их сила и способность к состраданию. Она
удивлялась тому, с какой любовью и заботой относятся они к белым детям, как
нежно и терпеливо ухаживают за белыми стариками и старухами. Она, наверно, так
не смогла бы.
Эвелин смотрела, как они здороваются, с какой замечательной простотой
общаются друг с другом, с какой естественной грацией двигаются, - даже
толстушки.
Она не хотела бы испытать на себе их гнев, но с удовольствием посмотрела
бы на того, кто осмелится назвать кого-нибудь из них толстой коровой.
Оказывается, она видела негров всю свою жизнь и никогда по-настоящему не
могла их разглядеть. Эти женщины были красивы - худенькие коричневые девочки со
скулами, как у египетских богинь, и крупные роскошные женщины с пышной грудью.
Разве можно представить, что когда-то эти люди из кожи вон лезли, чтобы
стать похожими на белых! Да они в могилах должны хохотать, глядя на нынешних
белых юнцов, выходцев из среднего класса, которые надрываются на эстраде,
стараясь подражать черным певцам, и на белых девушек с высокими прическами в
африканском стиле. Выходит, они поменялись ролями...
Эвелин начала понемногу приходить в себя. Ей почему-то казалось, что эта
церковь изнутри сильно отличается от обычной, но, оглядевшись, она убедилась,
что церковь похожа на дюжину других в Бирмингеме, куда ходят белые. Неожиданно,
без всякого вступления, орган разразился аккордом, и 250 хористов, облаченных в
ярко-красные и темно-бордовые одеяния, запели с такой силой, что её чуть не
смело со скамьи:
О, счастлив я,
Как счастлив я,
Иисус грехи мои простил,
Вернул мне радость бытия,
Словам молитвы научил...
О, счастлив я, .
Как счастлив я,
Иисус грехи мои простил,
О, радость, радость бытия...
Когда они сели, преподобный Портер, мужчина огромного роста, чей голос был
хорошо слышен в каждом уголке церкви, поднялся со стула и начал проповедь,
которая называлась "Радость любви к Господу". Он говорил только об этом и больше
ни о чем. Эвелин почувствовала, как любовь переполняет церковь. Во время
проповеди он откидывал массивную голову, смеялся и плакал от счастья. И вместе с
ним смеялись и плакали прихожане, смеялся и плакал орган.
Она ошибалась: эта церковь была совсем не похожа на церковь для белых, а
слова священника сильно отличались от сухих, безжизненных проповедей, к которым
она привыкла.
Его истовая любовь к Богу полыхала, словно бушующее пламя, находя отклик в
сердце каждого прихожанина. Страстно и убедительно говорил он, что Бог - это не
возмездие, но сама доброта, и любовь, и прощение, и радость. Он пел,
пританцовывал, расхаживал по залу. Пот струился по его сияющему лицу, и время от
времени он утирал лоб белым платком, который держал в правой руке. Он пел, а
собравшиеся вторили ему:
- И не будет у вас радости, пока не полюбите ближнего своего...
- Не будет...
- Возлюбите врагов своих...
- Возлюбим...
- Избавьтесь от старых обид...
- Избавимся...
- Гоните от себя этого дьявола - зависть...
- Изгоним...
- Бог прощает...
- Да, Он прощает...
- Почему же вы не можете простить?
- Воистину, почему же...
- Человеку свойственно ошибаться, а Господу - прощать...
- Прощать...
- Не будет воскресения тем, кто поражен грехом...
- Не будет...
- Но Господь может протянуть руку, чтобы мы поднялись...
- Может...
- Господь добр...
- Добр...
- О, как добр наш Господь...
- Как добр...
- Какого друга обрели мы в Иисусе...
- Какого друга...
- Благодарим Тебя, Иисус! Благодарим Тебя, Иисус! Всемилостивый и
всемогущий Господь наш! Этим утром мы славим имя Твое и благодарим Тебя!
Аллилуйя, Иисус! Аллилуйя!
Когда он закончил, вся церковь взорвалась возгласами "Аминь!" и
"Аллилуйя!", и снова вступила хор, и трепет охватил души...
- Омылись ли кровью вы? Очищающей душу кровью Агнца Божьего? Скажите мне,
возлюбленные чада Господни, омылись ли вы кровью...
Эвелин никогда не отличалась особой религиозностью, но сегодня какая-то
сила подняла её и вознесла над страхом, который камнем тянул её вниз. Она
ощутила, как сердце её открылось и наполнилось чистой радостью жизни.
Она подошла к алтарю, и белый Иисус, измученный, исхудалый, в терновом
венце, взглянул на неё с креста и сказал:
- Прости их, дитя мое, ибо не ведают, что творят...
Миссис Тредгуд оказалась права. Эвелин принесла свои беды к Господу, и он
снял бремя с её души.
Она глубоко вздохнула, и тяжкий груз обиды и ненависти вышел из неё вместе
с дыханием, унося с собой Тованду. Отныне она свободна!
И в этот момент она простила парня из супермаркета, и маминого доктора, и
тех девиц с автостоянки... Она простила себя. Отныне она свободна. Свободна - как
эти люди, которые прошли через все страдания и не позволили ненависти и страху
убить в них любовь.
Преподобный Портер попросил верующих взяться за руки. Красивая девушка,
соседка Эвелин, протянула ей руку и сказала:
- Благослови вас Бог! Эвелин стиснула ей ладонь и прошептала в ответ:
- Спасибо. Огромное вам спасибо.
Стоя в дверях, она последний раз оглядела церковь. Наверно, она пришла
сюда в надежде понять, что значит быть черным. Но теперь ей ясно: она никогда
этого не поймет, точно так же, как они не поймут, что значит быть белым. Больше
она не придет сюда, потому что это место принадлежало только им. Но здесь
впервые в жизни она почувствовала радость. Настоящую радость. Ту, которую
заметила в глазах миссис Тредгуд, но раньше не понимала, что она означает.
Сегодня она в первый раз испытала это чувство и теперь не забудет его до конца
дней. Вот было бы замечательно рассказать всем этим людям, как много значил для
неё сегодняшний день!
И совсем уж было бы хорошо, если б Эвелин знала, что девушка, которая
пожала ей руку, была старшей дочерью Джаспера Пиви, проводника спального вагона,
который, как и она сама, прошел через это.
"САЗЕРН-РЭЙЛРОУД НЬЮС"
1 июня 1950 г.
ЛУЧШИЙ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИК МЕСЯЦА
"Все, чего он хочет, - это видеть людей довольными и сделать их
путешествие как можно более приятным. Кто же более достоин звания лучшего
железнодорожного работника месяца?" Так говорит пассажир "Серебряного
полумесяца" Сесиль Лэйни о проводнике спального вагона Джаспере О.Пиви.
Этого замечательного проводника хвалят с тех пор, как в 17 лет он начал
работать носильщиком на вокзале Бирмингема, штат Алабама. Потом он работал
поваром, грузчиком, официантом вагона-ресторана и, наконец, в 1935 году получил
место проводника спального вагона. В 1947 году его выбрали президентом
бирмингемского отделения "Братства проводников спальных вагонов".
Далее мистер Лэйни продолжает: "Джаспер начинает заботиться о вас с той
самой минуты, как вы сели в поезд. Он специально проверяет, все ли пассажиры
правильно разместили багаж, и на время поездки у него припасено множество всяких
хитростей и услуг, чтобы ваше путешествие прошло с комфортом, а чтобы вас не
покидало хорошее настроение, у него всегда наготове широкая улыбка и
заразительный смех. За несколько минут до прибытия на станцию он сообщает:
"Примерно через пять минут мы подъезжаем к станции такой-то. Я с
удовольствием помогу вам, вынести багаж".
Во время поездки Джаспер становится вашим преданным другом, гостеприимным
хозяином, неусыпным стражем, создателем уюта. Он развлекает детей и помогает
уставшим матерям, он самый услужливый и умелый помощник, за что пассажиры ему
глубоко благодарны. В наше время найти такого человека почти невозможно".
Джаспер - член церковного совета в баптистской церкви на Шестнадцатой
улице в Бирмингеме и отец четырех дочерей: две из них преподают в школе, ещё
одна учится на медицинскую сестру, а младшая собирается ехать в Нью-Йорк учиться
музыке.
Мы поздравляем нашего Джаспера О.Пиви, лучшего железнодорожника месяца.
ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК МИССИС УИМС
"Бюллетень Полустанка"
27 августа 1955 г.
СОРТИРОВОЧНАЯ СТАНЦИЯ ЗАКРЫВАЕТСЯ
Конечно, все мы были страшно опечалены, узнав о закрытии железнодорожной
сортировочной станции. Теперь, когда нас покинули почти все поезда, похоже, нам
предстоят и другие потери: многие старые друзья уезжают отсюда. Остается только
надеяться, что в скором времени дорога вновь оживет. Смолкли гудки, почти не
слышно стука колес проходящих мимо нашего городка поездов, и кажется, что чегото
не хватает.
Грэди Килгор, уволенный в отставку железнодорожный детектив, сказал, что
страна не сможет существовать без железных дорог и требуется только время, чтобы
правительство поняло это. Надеюсь, компания скоро очухается, и поезда вновь
побегут по рельсам.
Сперва закрылась "Джорджия Пасифик Сиборд", а теперь вот и наша. Одна
только Южная железная дорога пока держится. У меня такое ощущение, что пассажиры
больше никому не нужны.
А ещё ходят слухи, что может закрыться кафе. Иджи говорит, что дела идут
совсем плохо.
Кстати, моя дражайшая половина уверяет, что он болел пневмонией не восемь
дней, а целых десять. Ох уж эти мужчины!
Дот Уимс
ГДЕ-ТО ПОД РОАНОКОМ, ШТАТ ВИРГИНИЯ
Спальный вагон № 16
23 декабря 1958 г.
Джаспер Пиви сидел в ночной тишине, а поезд скользил мимо заснеженных
ландшафтов, и луна поблескивала на белых убегающих полях.
За обледенелым окном подмораживало, но в вагоне было тепло и уютно. В
такие минуты он чувствовал себя в полной безопасности. Ни волнений, ни улыбок,
от которых так устаешь за день. Тишина.
Мимо проносились красные и зеленые огоньки станций, а с приближением
темноты в маленьких городках загорались фонари - один за другим.
До выхода на пенсию (весьма приличную) ему оставался всего лишь месяц.
Джаспер приехал в Бирмингем через год после своего брата Артиса, и, хотя они
были близнецами и оба по закону считались неграми, жили они совершенно разной
жизнью.
Джаспер любил брата, но почти не видел его.
Артис быстро обосновался среди бесшабашной чернокожей братии на Четвертой
авеню, где день и ночь крутили зажигательный джаз и играли в кости. А Джаспер
снял комнату в Христианском пансионе в четырех кварталах от Артиса и в первое же
воскресенье отправился в баптистскую церковь на Шестнадцатой улице. Там-то мисс
Бланш Мэйбери и положила глаз на мальчишку с кремовой кожей и веснушками,
доставшимися ему от матери. Бланш была единственной дочерью мистера Чарльза
Мэйбери, уважаемого горожанина, известного преподавателя и директора
негритянской средней школы. Благодаря этому обстоятельству Джаспера приняли в
круг избранных, в высший класс черного общества.
Когда они поженились, отец Бланш был несколько разочарован уровнем
образования Джаспера, однако цвет его кожи и манеры с лихвой искупали этот
недостаток.
После женитьбы Джаспер стал работать как проклятый. И пока Артис транжирил
деньги на шмотки и женщин, Джаспер ночевал в промозглых, переполненных крысами
комнатушках, которые компания предоставляла проводникам во время долгих стоянок
в других городах. Он экономил, мечтая о дне, когда они с Бланш придут в магазин
музыкальных инструментов и купят пианино. Пианино в доме кое-что значило. Он
отдавал десять процентов своих доходов церкви и открыл счет на обучение детей в
банке для темнокожих "Берегите пенни". Он не брал в рот ни капли спиртного, в
жизни не украл ни цента и никогда не занимал денег. Он был первым среди
бирмингемских негров, кто переехал в белый квартал Энон-Ридж, позже получивший
название Динамитного Холма. После того как ку-клукс-клан взорвал дом Джаспера и
ещё несколько соседних домов из красного кирпича, он, в отличие от многих, не
уехал. Он годами выслушивал оклики вроде "Эй, Самбо!", "Эй, бой!", мыл
плевательницы, туалеты, чистил ботинки и перетаскал столько багажа, что по ночам
ему не давала уснуть боль в спине и плечах. Он часто плакал от унижения, когда в
случаях воровства железнодорожные детективы обыскивали в первую очередь шкафчики
проводников.
Он повторял дасэркал и дамэмкал, и улыбался, и среди ночи приносил выпивку
крикливым торговым агентам, и вытирал за ними блевотину, и сносил оскорбления от
надменных белых женщин. Ребятишки называли его ниггером, белые кондукторы
издевались над ним так, будто он грязь под ногами, а его чаевые воровали другие
проводники.
Он выдержал все.
Похоронный полис на его семью был выплачен, и все четверо его детей
учились в колледже, и ни одному из них никогда не придется жить на чаевые. Вот
эта единственная мысль и помогала ему держаться все долгие, тяжкие, согнувшие
его спину годы.
Только эта мысль - и ещё поезда. Если его брат Артис был влюблен в город,
то Джаспер обожал поезда. Поезда, с темными, полированными, красного дерева
стенками пассажирских вагонов, с барами, красными плюшевыми сиденьями. Поезда, с
их поэтическими названиями - "Закат", "Королевская пальма", "Город Нью-Орлеан",
"Летун Дикси", "Огненная мушка", "Рассвет", "Палметто", "Черный алмаз", "Южная
красавица", "Серебряная звезда"...
Сегодня ночью он ехал на "Серебряной комете", которая своими плавными
линиями была похожа на гибкую серебряную трубу. Нью-Орлеан - Нью-Йорк и обратно
- один из последних могикан, ещё уцелевший. Он оплакивал каждый из этих
прекрасных поездов, когда, один за другим, их снимали с рельсов и отправляли
отдыхать в ангары сортировочных станций, как старых, постепенно вымирающих
аристократов, - антикварные реликвии ушедших времен. И сегодня он ощущал себя
одним из этих поездов... снятый с путей, никому не нужный, последний из первых,
бесполезный...
Вчера он случайно услышал, как его внук Мохаммед Абдул Пиви говорит
матери, что стесняется ходить с дедом, потому что тот заискивает перед белыми и
чудно ведет себя в церкви, распевая давным-давно устаревшие негритянские песни в
стиле рэгтайма.
Джаспер понимал, что его время кончилось, так же как кончилось время его
старых друзей, покоившихся в ангарах. И все же ему бы хотелось, чтобы это
случилось как-то по-другому. Всю жизни он шел по тому единственному пути,
который выбрал. Но он прошел его до конца.
ОТЕЛЬ "СЕНТ-КЛЕР"
Новейший отель Бирмингема, Вторая авеню, 411, Бирмингем, штат Алабама
23 декабря 1965 г.
От заколоченного досками железнодорожного вокзала Смоки перешел на другую
сторону улицы, к отелю, который, возможно, и мог бы сойти за новейший лет
тридцать пять тому назад, но сейчас в его комнате стояли только кровать и стул,
а с потолка на шнуре свисала маленькая пыльная лампочка в сорок ватт. В
комнатушке было почти темно, лишь бледно-желтый свет сочился из фрамуги над
дверью, покрытой толстым слоем блестящей коричневой краски.
Смоки Одиночка курил, смотрел в окно на холодную, мокрую улицу внизу и
вспоминал о старых добрых временах, когда в лунном ореоле танцевали маленькие
звезды, и все реки были сладкими, как виски. Когда он мог глубоко вдохнуть
свежего морозного воздуха, и кашель при этом не пробирал его до кишок. Когда
Иджи, Руфь и Культяшка жили в пристройке кафе, а поезда ещё бегали по рельсам.
То время, неповторимое время, такое далекое... Мгновенье промелькнуло с тех пор...
Воспоминания все ещё жили в нем, и этой ночью он, как обычно, отыскивал их
в своей памяти, пытался поймать в неверном лунном свете. То и дело ему удавалось
схватить одно из них, и он садился на него верхом, мчался вскачь, и это было
похоже на волшебство. Старая песенка бесконечно крутилась у него в голове:
Колечки дыма голубого,
Куда летите вы? -
И снова
Колечки дыма голубого
В морозном воздухе ночном
Ах, эти дымные колечки,
Пустые синие сердечки,
И снова - тихие колечки -
Все о тебе, все об одном.
ПРИЮТ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ "РОЗОВАЯ ТЕРРАСА"
Старое шоссе Монтгомери, Бирмингем, штат Алабама
22 сентября 1986 г.
Когда Эвелин Коуч вошла в комнату, миссис Тредгуд спала, и все прожитые
годы явственно проступили на её лице. Эвелин вдруг поняла, какая старая её
подруга, и, испугавшись, потрясла её за плечо:
- Миссис Тредгуд!
Миссис Тредгуд открыла глаза, пригладила волосы и сразу заговорила:
- Ой, Эвелин! Вы давно здесь?
- Нет, только вошла.
- Никогда не позволяйте мне спать в дни посещений. Обещаете?
Эвелин села и протянула ей бумажную тарелку, на которой лежали бутерброд с
барбекю, кусок лимонного пирога, вилка и салфетка.
- Ой, Эвелин! - Миссис Тредгуд села в кровати. - Где вы все это взяли? В
кафе?
- Нет, сама приготовила. Специально для вас.
- Сама? Ну, дай вам Бог здоровья.
Эвелин заметила, что за последние два месяца её подруга стала больше
путаться во времени, принимая прошлое за настоящее, и порой называла её Клео.
Иногда она сама ловила себя на этом и смеялась, но чем дальше, тем реже она это
замечала.
- Извините, что я так разоспалась. Хотя не я одна, у нас тут все сонные
ходят.
- Что, ночью не спится?
- Милочка, да тут неделями никто не может уснуть с тех пор, как Веста
Эдкок повадилась по ночам трезвонить по телефону. Всех обзванивает - от
президента до мэра. Вчера вот звонила английской королеве, на что-то жаловалась.
Расфуфырится и давай колобродить до утра.
- Да почему ж она дверь-то свою не закроет?
- Она закрывает.
- Ну, тогда пусть у неё из комнаты уберут телефон.
- Да уже убрали, милочка, только до неё это никак не дойдет. Все равно
звонит и звонит.
- Боже мой! Она что, сумасшедшая?
- Ну, можно сказать и по-другому, - вяло возразила миссис Тредгуд. - Она
вроде как в другом мире живет.
- Да, наверное, вы правы.
- Знаете, милочка, я бы сейчас не отказалась от стаканчика чего-нибудь
прохладительного пирог запить. Вас не затруднит принести? Я бы и сама сходила,
но мне с моим зрением трудно попасть монеткой в щель автомата.
- Ну конечно. Простите, что сама не догадалась.
- Вот, возьмите пять центов.
- Ой, миссис Тредгуд, глупости какие! Позвольте мне угостить вас. Это
такая мелочь!
- Нет, - решительно возразила миссис Тредгуд. - Нет, Эвелин, пожалуйста,
возьмите деньги. Нечего на меня столько тратить. Я не буду пить, если не
возьмете.
Под конец Эвелин сдалась, взяла монетку и как обычно, купила банку
лимонада за семьдесят пять центов.
- Спасибо, милочка. Я вам никогда не говорила, что ненавижу брюссельскую
капусту?
- Нет. За что же вы так невзлюбили бедную брюссельскую капусту?
- Трудно сказать. Не люблю, и все. Но всех остальных её родственников
очень даже уважаю. Но только не замороженные овощи, и не консервированные. Люблю
свежую сладкую кукурузу, лимскую фасоль и хороший коровий горох. И ещё жареные
зеленые помидоры.
- А вы знаете, что помидор - это фрукт? - спросила Эвелин.
Миссис Тредгуд удивилась:
- Что вы говорите!
- Да, фрукт.
На какое-то мгновение миссис Тредгуд от изумления потеряла дар речи.
- Не может быть! Я всю жизнь считала, что это овощи, и готовила их как
овощи. Помидоры - фрукты?
- Да.
- А вы уверены?
- О да. Я вычитала это в книге по домоводству.
- Ох, нет, мне вредно об этом думать. Давайте считать, что вы мне ничего
об этом не говорили. Ну, а брюссельская капуста - овощ, правда же?
- Несомненно.
- Ну и ладно. Мне хоть немного легче стало. А как насчет стручковой
фасоли? Вы же не будете утверждать, что это тоже фрукт?
- Нет, фасоль - овощ.
- Ну и ладненько.
Она доела пирог, о чем-то вспомнила и улыбнулась.
- Знаете, Эвелин, вчера ночью мне приснился чудный сон. Я так ясно его
видела, будто наяву. Мне снилось, что мама и папа Тредгуды стоят на крылечке
старого дома и машут мне, мол, иди сюда. А потом появились Клео и Альберт, и все
Тредгуды собрались на ступеньках и стали меня звать. Я так хотела подойти к ним,
но понимала, что нельзя. И говорю им, мол, сейчас не могу прийти, пока миссис
Отис не станет лучше. А мама сказала своим тихим, добрым голосом: "Ты
поторопись, Нинни, мы все тебя заждались". - Миссис Тредгуд повернулась к
Эвелин: - Иногда мне прямо не терпится попасть на небеса. Жду - не дождусь.
Первое, что я там сделаю, - это поищу старого Железнодорожного Билла, тогда ведь
так и не узнали, кто он был на самом деле. Конечно, это был негр, но я уверена,
что он попал на небеса. Как вы думаете, Эвелин, попал или нет?
- Я уверена, что попал.
- Что ж, если кто и заслужил жить в раю, так это он. Надеюсь, я его сразу
узнаю, когда увижу.
КАФЕ "ПОЛУСТАНОК"
Полустанок, штат Алабама
3 февраля 1939г.
Наступило время обеда, и маленький зал был до отказа набит рабочими с
железной дороги. Грэди Килгор подошел к двери в кухню и крикнул:
- Эй, Сипси, дай-ка мне побольше ваших жареных зеленых помидоров и
приготовь чаю со льдом, ладно? А то я спешу.
Сипси дала ему тарелку, и он пошел искать свободное место. Зима 1939 года
была пятой с тех пор, как Железнодорожный Билл начал грабить поезда. Чарли
Флауэр, инженер Южной железной дороги, сказал Килгору:
- Ну, Грэди, говорят, старина Железнодорожный Билл прошлой ночью опять
грабанул поезд. Что ж вы, сыщики, никак не поймаете этого парня?
Грэди подсел к стойке и принялся за еду. Мужчины засмеялись.
- Вы, ребята, конечно, можете хохотать сколько душе угодно, но лично я не
вижу тут ничего смешного. За последние две недели этот сукин сын обчистил уже
пять поездов.
Джек Баттс сказал с ухмылкой:
- Я так понимаю, этот ниггер заставил вас жирок порастрясти.
Сидевший рядом с ним Уилбур Уимс, улыбаясь, жевал зубочистку.
- А я слыхал, будто он опустошил целый вагон с консервами между
Полустанком и Аннистоном, а ниггеры до рассвета успели все подобрать.
- Н-да, и это ещё не все, - сказал Грэди. - Черномазый ублюдок сбросил с
поезда семнадцать окороков, принадлежавших федеральному правительству
Соединенных Штатов, причем среди бела дня. Совсем обнаглел!
Силой хихикнула и поставила перед ним чай со льдом. Грэди потянулся за
сахаром.
- Знаешь, Сипси, это совсем не смешно. Теперь сюда припрется инспектор из
Чикаго, прижмет он мне хвост, как пить дать. А я, между прочим, сейчас поеду в
Бирмингем встречать его. Ч-черт, мы и так уже лишних шесть человек на это дело
бросили. Этот сукин сын скоро доведет меня до белого каления.
- А я слышал, - сказал Джек, - что вы до сих пор не знаете, как он
забирается на поезда и откуда ему известно, в каком из них продовольствие. И как
же ему удается от вас улизнуть?
- Грэди, - подхватил Уилбур, - говорят, ты и близко к нему ещё ни разу не
подбирался.
- Да пошли вы к черту! Арт Бевинс почти достал его вчера ночью за Гейтсити.
Минуты на две опоздал, так что недолго ему бегать осталось, вот увидите.
К столику подошла Иджи.
- Эй, Грэди, не хотите в подмогу Культяшку? Может, ему повезет больше?
Грэди огрызнулся:
- Иджи, а может, ты заткнешься и дашь мне ещё этих чертовых помидоров, - и
сунул ей пустую тарелку.
Руфь за стойкой отсчитывала Уилбуру сдачу.
- Ну правда, Грэди, я не понимаю, какой от этого парня вред? Бедняги из
Трутвилля почти умирают с голода, и если бы он не сбрасывал им уголь, многие
замерзли бы до смерти.
- Так-то оно так, Руфь. Скажу тебе честно, никто не стал бы переживать изза
нескольких банок фасоли или пары-тройки горстей угля. Но все это уже вышло за
рамки, компания теперь по двенадцать лишних человек к поездам приставляет, а мне
приходится работать по ночам.
Смоки Одиночка сидел у края стойки, пил кофе и курил трубку.
- Двенадцать человек против одного несчастного ниггера? По мне, это все
равно что из пушки по воробьям палить.
- Да не расстраивайся ты так, Грэди. - Иджи похлопала его по спине. -
Сипси мне растолковала, почему вы его никак не поймаете. Потому что он может
превращаться в зверей: хочет - в лису, а хочет - в кролика. Как думаешь, Грэди,
это правда?
Уилбур поинтересовался, какая награда причитается за его поимку.
- Сегодня утром было двести пятьдесят долларов, - ответил Грэди. - Может,
и до пятисот дойдет, пока вся эта чертовщина не кончится.
Уилбур покачал головой:
- Дьявол, да ведь это целая куча денег! А как, говоришь, он выглядит?
- Ну, если верить нашим парням, - обычный старый ниггер с чулком на
голове.
- Причем умный ниггер, - сказал Смоки.
- Н-да, может, и так. Но я тебе клянусь, когда я его поймаю, ему плохо
придется. Ч-черт, я неделями не сплю по-человечески, дома, в своей постели.
- Да брось, Грэди! - воскликнул Уилбур. - Насколько я знаю, тебе к этому
не привыкать.
Все засмеялись.
А когда Джек Баттс, который тоже был членом клуба "Маринованный огурец",
сказал: "Да-а, нелегко тебе приходится. Я слышал, Ева Бейтс тоже жаловалась",
кафе чуть не рухнуло от хохота.
- И как тебе, Джек, не стыдно, - укоризненно заметал Чарли. - Разве можно
так обижать бедную Еву?
Грэди встал и мрачно оглядел мужчин.
- Знаете, что я вам скажу? В этом кафе одни болваны собрались.
...Закладка в соц.сетях
