APELS

страница №8

... инфекционной больницы выписался!
- Назад, кусочники!
- А тебе жалко, да? Жалко?
- Жалко у пчелки...
- Я тебя без соли съем, понял?
- Пустите меня, я заразный!
Косматый драный бич вдруг скрипнул зубами и закричал визгливо, заверещал:

- Всех нерусской нации вон из очереди!
На секунду наступило молчание, потом несколько парней насело на косматого.

- Дави фашиста! - кричали они.
- Давайте-ка, мальчики, вынесем их отсюда! - командовал Витька Колтыга.

Конечно, он уже был здесь и верховодил - прощай любовь в начале марта...

Засвистели кулачки, замолкли голоса, только кряхтели, ухали, давились
снегом дерущиеся люди. Меня толкали, швыряли, сдавливали, несколько раз
ненароком мне попадало по шее, и слышался голос: "Прости, обознался".
Никто толком не знал, кого бить, на бичах не было особой формы. Со всех
сторон к нашей неистовой куче бежали люди.
- Делай, как я! - закричал какой-то летчик своим приятелям, и они
врезались в гущу тел, отсекая дерущуюся толпу от весов, возле которых
попрыгивали и дули себе на пальцы равнодушные продавщицы. Я полез вслед
за летчиками и наконец-то получил прямой удар в челюсть.
Длинный бич, который меня стукнул, уже замахивался на другого. Я заметил
растерянное лицо длинного, казалось, он действует словно спросонья.
Двумя ударами я свалил его в снег.
Толпа откачнулась, а я остался стоять над ворочающимся в снегу телом.
- Дай руку, борода! - мирно сказал длинный.
Я помог ему встать и снова принял боксерскую стойку.
- Крепко бьешь, - сказал длинный.
Я ощупал свою челюсть.
- Ты тоже ничего.
Он отряхнулся.
- Пошли шампанского выпьем?
- Шампанского, да? - переспросил я. - Это идея.

Глава ХI

КОРЕНЬ

В общем-то никто из нашей компании апельсинами понастоящему не интересовался,
но Вовик обещал выставить каждому по полбанки за общее дело.
Апельсинчики ему были нужны для какого-то шахер-махера.
Сначала он передал через головы деньги своему корешу, который уже
очередь выстоял, и тот взял ему четыре кило. По четыре кило выдавали
этого продукта. Потом к этому корешу подошел Петька, и тоже взял четыре
кило. Очередь стала напирать. Кореш Вовика лаялся с очередью и сдерживал
напор. Когда к корешу подлез Полтора-Ивана, очередь расстроилась и окружила
нас. Началось толковище. Вовик стал припадочного из себя изображать.
Такой заводной мужик, этот Вовик. Ведь гиблое дело, когда тебя окружает
в десять раз больше, чем у тебя, народу и начинается толковище.
Ясно ведь, что тут керосином пахнет, небось уже какой-нибудь мил- человек
за милицией побег, а он тут цирк разыгрывает.
Надо было сматываться, но не мог же я от своих уйти, а наши уже кидались
на людей, Вовик их завел своей истерикой, и, значит, вот-вот должна
была начаться "Варфоломеевская битва".
Значит, встречать мне своего папашку с хорошим фингалом на фотографии.
Скажу, что за комингс зацепился. Навру чего-нибудь. А вдруг на пятнадцать
суток загремлю?
Ну надо же, надо же! Всегда вот так: только начинаешь строить планы
личного благоустройства, как моментально вляпываешься в милую историю.
Стыд-позор на всю Европу. А еще и Люська здесь. Я ее видел с тем пареньком,
с Витенькой Колтыгой.
Смотрю, Вовик берет кого-то за грудки, а ПолтораИвана заразного из
себя начинает изображать. Чувствую, все, сам я завожусь. Чувствую, лезу
к кому-то. Чувствую, заехал кому-то. Чувствую, мне каким-то боком отскочило.
Чувствую, дерусь, позорник, и отваливаю направо и налево. Прямо
страх меня берет, как будто какой-то человек пролез в мой организм.
Тут посыпались у меня искры из глаз, и я бухнулся в снег. Кто-то сшиб
меня двойным боксерским ударом. Тут я очухался, и все зверство во мне
мигом прошло, испарилось в два счета.
Сбил меня паренек, вроде даже щупленький с виду, но спортивный, бородатый
такой, должно быть, геолог из столичных. Те, кто в наши края приезжает,
сразу запускают бороды. Вовремя он меня с копыт снял.

Наши уже драпали во все стороны как зайцы. Вовик убежал, и Петька, и
Полтора-Ивана, и другие.
- Пойдем шампанского выпьем, - предложил я бородатому.
Свой парень, сразу согласился, веселый паренек.
- Пошли в "Маяк", угощаю, - сказал я ему.
Денег у меня, конечно, не было, но я решил Эсфирь Наумовну уломать.
Пусть запишет на меня, должен же я угостить этого паренька за хороший и
своевременный удар.
- Пошли, старик, - засмеялся он.
- А ты с какого года? - спросил я его.
- С тридцать восьмого.
- Совсем пацан, ей-Богу. Действительно, я старик. Небось десятилетка
за плечами? - спрашиваю я его.
- Институт, - отвечает. - Я строитель. Инженер.
И тут подходит к нам девица, такая, братцы, красавица, такая стиляга,
прямо с картинки.
- Катька, знакомься, - говорит мой дружок, - это мой спарринг-партнер.
Пошли с нами шампанское пить.
- А мы очередь не прозеваем, Колька? - говорит девица и подает мне
руку в варежке. А я, дурак, свою рукавицу снимаю.
- Корень, - говорю, - тьфу ты, Валькой меня зовут... Валентин Костюковский.

Пошли мы втроем, а Катюшка эта берет нас обоих под руки, понял? Нет,
уговорю я Эсфирь Наумовну еще и на шоколадные конфеты.
- Крепко бьет ваш Колька, - говорю я Катюше. - Точно бьет и сильно.
- Он у меня такой, - смеется она.
А Колька, гляжу, темнеет. Такой ведь счастливый, гад, а хмурится еще.
На его месте я бы забыл, что такое хмурость. Пацан ведь еще, а институт
уже за плечами, специальность дефицитная на руках, жилплощадь небось
есть, и девушка такая, господи Боже.
В хвосте очереди я заметил Петьку. Он пристраивался, а его гнали, как
нарушителя порядка.
- Да я же честно хочу! - кричал Петька. - По очереди. Совесть у вас
есть, ребята, аль съели вы ее? Валька, совесть у них есть?
- Кончай позориться, - шепнул я ему.
А Катя вдруг остановилась.
- Правда, товарищи, - говорила она, - что уж вы, он ведь осознал свои
ошибки. Он ведь тоже апельсинов хочет.
- В жизни я этого продукта не употреблял, - захныкал Петька. - Совесть
у вас есть, или вас не мама родила?
- Ладно, - говорят ему в хвосте, - вставай, все равно не хватит.
- Однако надежда есть, - повеселел Петька.
В столовой был уют, народу немного. Проигрыватель выдавал легкую музыку.
Все было так, как будто снаружи никто и не дрался, как будто там и
очереди нет никакой. С Эсфирь Наумовной я мигом договорился.
Люблю шампанское я, братцы. Какое-то от него происходит легкое круженье
головы и веселенькие мысли начинают прыгать в башке. Так бы весь
век я провел под действием шампанского, а спирт, ребята, ничего, кроме
мрачности, в общем итоге не дает.
- Это ты верно подметил, - говорит Колька. - Давно бичуешь?
Так как-то он по-хорошему меня спросил, что сразу мне захотелось
рассказать ему всю свою жизнь. Такое было впечатление, что он бы меня
слушал. Только я не стал рассказывать: чего людям настроение портить?
Вдруг я увидел капитана "Зюйда", этого дьявола Володьку Сакуненко. Он
стоял у буфета и покупал какойто дамочке конфеты.
Я извинился перед обществом и сразу пошел к нему. Шампанское давало
мне эту легкость.
- Привет, капитан, - говорю ему.
- А, Корень, - удивляется он.
- Чтоб так сразу на будущее, - говорю, - не Корень, а Валя Костюковский,
понятно?
- Понятно, - и кивает на меня дамочке, - вот, познакомьтесь, любопытный
экземпляр.
- Так чтобы на будущее, - сказал я, - никаких экземпляров, понятно?
Матрос Костюковский, и все.
И протягиваю Сакуненко с дамой коробку "Герцеговины Флор", конечно,
из лежалой партии, малость плесенью потягивают, но зато - марка. Чуть я
при деньгах или к Эсфирь Наумовне заворачиваю в "Маячок", сразу беру себе
"Герцеговину Флор" и курю, как какой-нибудь Сталин. Такая уж у меня
слабость на эти папиросы.
- Слушай, капитан, - говорю я Сакуненко. - Когда в море уходите и куда?

- На сайру опять, - говорит капитан, а сам кашляет от "Герцеговины" и
смотрит на меня сквозь дым пронзительным взглядом. - К Шикотану, через
пару деньков.

- Ах, Володя, почему вы меня не хотите взять, - сказала дамочка, -
право, почему, ведь это можно оформить в официальном порядке.
- Обождите, гражданка, - сказал я. - А что, Сакуненко, у вас сейчас
комплект?
- А что? - говорит он и на дамочку ноль внимания.
- А что, Сакуненко, - спрашиваю, - имеешь на меня зуб?
- А как ты думаешь, Валя? - человечно так спрашивает Сакуненко.
- Законно, - говорю. - Есть за что.
Он на меня смотрит и молчит, и дамочка его притихла, не знаю уж, кем
она ему приходится. И вдруг я говорю ему:
- Васильич!
Так на "Зюйде" его зовут из-за возраста. "Товарищ капитан" неудобно,
для Владимира Васильевича молод. Володей звать по чину нельзя, а вот Васильич
- в самый раз, по-свойски, вроде и с уважением.
- Конечно, - говорю, - Васильич, ты понимаешь, шампанское мне сейчас
дает легкость, но, может, запишешь меня в судовую роль? Мне сейчас вот
так надо в море.
- Пойдем, поговорим, - хмурится Сакуненко.

Глава ХII

ГЕРМАН КОВАЛЕВ

Мне даже подраться как следует не удалось - так быстро бичей разогнали.
Очередь выровнялась. Снова заиграла гармошка. Девушки с равнодушными
лицами снова пустились в пляс, а нанайцы уселись у своего костра. На
снегу лежал разорванный пакет. Несколько апельсинов выкатились из него.
Как будто пакет упал с неба, как будто его сбросили с самолета, как будто
это подарок судьбы. Прекрасно, это будет темой моих новых стихов.
Мне стало вдруг весело и хорошо, словно и не произошло у меня только
что крушение любви. Мне вдруг показалось, что весь этот вечер, вся эта
история с апельсинами - любительский спектакль в Доме культуры моряков,
и я в нем играю не последнюю роль, и все вокруг такие теплые, свои ребята,
и бутафория сделана неплохо, только немного неправдоподобно, словно
в детских книжках: луна, и серебристый снег, и сопки, и домики в сугробах,
но скоро мой выход, скоро прибежит моя партнерша в модном пальтеце
и в валенках.
А впереди у меня целых два дня, только через два дня мы выходим в море.

Я подобрал апельсины и понес их к весам.
- Чудик, - сказали мне ребята, - лопай сам. Твой трофей.
- Чудик, - сказала продавщица, - за них же плочено.
- Да что вы! - сказал я. - Этот пакет с неба упал.
- Тем более, - говорят.
Тогда я стал всех угощать, каждый желающий мог получить из моих рук
апельсин, ведь с неба обычно сбрасывают не для одного, а для всех. Я был
дед-мороз, и вдруг я увидел Нину, она пробиралась ко мне.
- Гера, мы пойдем танцевать? - спросила она. От нее веяло морозным
апельсиновым ароматом, а на губах у нее смерзлись капли апельсинового
сока.
- Сейчас пойдем! - крикнул я. - Сейчас, наша очередь подходит.
Вскоре подошла наша очередь, и мы все, весь "Зюйд", повалили в столовую.
Я вел Нину под руку, другой рукой прижимая к телу пакеты.
- Я все что угодно могу танцевать, - лепетала Нина, - вот увидите,
все что угодно. И липси, и вальс- гавот, и даже, - она шепнула мне на
ухо, - рок-н- ролл...
- За рок-н-ролл дают по шее, - сказал я, - да я все равно ничего не
умею, кроме танго.
- Танго - мой любимый танец.
Я посмотрел на нее. Понятно, все мое любимое теперь станет всем твоим
любимым, это понятно и так.
Мы сдвинули три столика и расселись всем экипажем. Верховодил, как
всегда, чиф.
- Эсфирь Наумовна, - шутил он, - "Зюйд" вас ждет!
А апельсины уже красовались на столе маленькими кучками перед каждым.
Потом мы смешали их в одну огромную светящуюся внутренним огнем кучу.
Подошла официантка и, следя за пальцами чифа, стала извиняться:
- Этого нет. И этого нет, Петрович. Старое меню. И этого нету, моряки.

- Тогда по два вторых и прочее и прочее! - весело вскричал чиф.
- Это вы будете иметь, - обрадовалась она.
Наш радист Женя встал из-за стола и пошел беспокоиться насчет освещения.
Он решил запечатлеть нас на фото.
Когда он навел аппарат, я положил руку на спинку Нинкиного стула. Я
думал, Нина не заметила, но она повела своим остреньким носиком, заметила.
Кажется, все это заметили. Чиф подмигнул стармеху. А Боря и Иван
сделали вид, что не заметили. Заметила это Люся Кравченко, которая шла в
этот момент мимо, она улыбнулась не мне и не Нине, а так. Мне вдруг стало
чертовски стыдно, потом прямо я весь покрылся. "Ветерок листву едва
колышет", тьфу ты черт... На кой черт я писал эти стихи да еще посылал
их по почте? Когда уже я брошу это занятие, когда уж я стану настоящим
парнем?

Я положил Нине руку прямо на плечо, даже сжал плечо немного. Ну и худенькое
плечико!
Как только щелкнул затвор, Нина дернулась.
- Какой вы, Гера, - прошептала она.
- Какой же? - цинично усмехнулся я.
- Какой-то несобранный.
- Служба такая, - глупо ответил я и опять покраснел.
Официантка шла к нам. Она тащила огромный поднос, заставленный бутылками
и тарелками. Это была такая гора, что голова официантки еле виднелась
над ней, а на голых ее руках вздулись такие бицепсы, что дай Бог
любому мужику. Снизу руки были мягкие и колыхались, а сверху надулись
бицепсами.
Чиф налил ей коньяку, она благодарно кивнула, спрятала фужер и отошла
за шторку. Я видел, как она помужски опрокинула этот фужер. Ну и официантка!
Такая с виду домашняя тетушка, а так глушит. Мне бы так!
Я хмелею быстро. Не умею я пить, что ты будешь делать.
Иван и Боря закусывали и строго глядели на Нину. А Нина чувствовала
их взгляды и ела очень деликатно.
- Ты ему письма-то пиши, - сказал Иван ей, - он у нас знаешь какой.
Будешь писать?
Нина посмотрела на него и словно слезы проглотила. Кнвнула.
- Ты лучше ему радиограммы посылай, - посоветовал Боря. - Очень бывает
приятно в море получить радиограмму. Будешь?
- Ну, буду, буду, - сердито сказала она.
Ей, конечно, было странно, что ребята вмешиваются в наши интимные отношения.
Заиграла музыка. Шипела, скрипела, спотыкалась игла на пластинке.

- Это танго, - сказала Нина в тарелку.
- Пойдем! - я сжал ее локоть.
Мне сейчас все было нипочем. Мне сейчас казалось, что я и впрямь умею
танцевать танго.
Мы танцевали, не знаю уж как, кажется, неплохо, кажется, замечательно,
кажется, лучше всех. Хриплый женский голос пел:
Говорите мне о любви,
Говорите мне снова и снова,
Я без устали слушать готова,
Там-нам-па-пи...
Этот припев повторялся несколько раз, а я никак не мог расслышать
последнюю строчку.
Говорите мне о любви,
Говорите мне снова и снова,
Я без устали слушать готова,
Там-нам-па-пи...
Это раздражало меня. Слова все повторялись, и последняя строчка исчезла
в шипении и скрежете заезженной пластинки.
- Что она там поет? Никак не могу разобрать.
- Поставьте еще раз, - прошептала Нина.

Глава ХIII

КОРЕНЬ

- Хочешь, Васильич, я тебе всю свою жизнь расскажу?
И я рассказываю, понял, про все свои дела, про папашу своего, и про
детство, и про зверобойную шхуну "Пламя", и сам не пойму, откуда берется
у меня складность, чешу, прямо как Вовик, а капитан Сакуненко меня слушает,
сигаретки курит, и дамочка притихла, гуляем мы вдоль очереди.
Вот ведь что шампанское сегодня со мной делает. Раньше я его пил как
воду. Брал на завтрак бутылку полусладкого, полбатона и котлетку. Не
знаю, что такое, может, здоровьем я качнулся.
- Боже мой, это же целый роман! - ахает дамочка.
- Я так понимаю, - говорит капитан, - что любая жизнь - это роман.
Вот сколько в очереди людей, столько и романов. Может, неверно говорю,
Ирина Николаевна?
- Может, и верно, Володя, но не зовите меня по отчеству, мы же договорились.

- Ну вот и напишите роман.
Задумалась дамочка.
- Нет, про Костюковского я бы не стала писать, я бы про вас, Володя,
написала, вы положительный герой.
Ну и дамочки пошли, ребята! Ну что ты скажешь, а?
Володя прямо не знает, куда деваться.
- Может, вы отойдете, а? - спрашивает он дамочку. - Мне надо с матросом
конструктивно, что ли, вернее коллегиально, ну, в общем, конфиденциально
надо бы с матросом поговорить.
- Хорошо, - говорит она. - Я вас в столовой обожду.

Отвалила наконец. Капитан даже вздохнул с облегчением.
- Слушай, Валя, - говорит он мне, - я, конечно, понимаю твои тяжелые
дела, и матрос ты, в общем, хороший... А место у нас есть: Кеша, знаешь,
в армию уходит... Но только чтоб без заскоков! Понял? - заорал он в полный
голос.
- Ладно, ладно, - говорю. Ты меня на горло не бери. Знаю, что орать
ты здоров, Васильич.
Он почесал в затылке.
- В отделе кадров как бы это провернуть? Скажу, что на исправление
тебя берем. Будем, мол, влиять на него своим мощным коллективом.
- Ну, ладно, влияйте, - согласился я.
- Пошли, - говорит он, - наши уже в "Маячке" заседают. Представлю тебя
экипажу.
- Только знаешь, Васильич, спокойно давай, без церемоний. Вот, мол,
товарищ Костюковский имеет честь влиться в наш славный трудовой экипаж,
и все, тихонько так, без речей.
- Нахалюга ты, - смеется он. - Ну, смотри... Чуть чего - на Шикотане
высадим.
В столовой первой, кого я встретил, была Люська Кравченко. Она танцевала
в объятиях своего бурильщика.
- Че-то, Люся, вы сияете, как блин с маслом? - сказал я ей.
Характер у меня такой: чуть дела пошли, становлюсь великосветским нахалом.

- Есть причины, - улыбнулась она и голову склонила к его плечу.
- Вижу, вижу.
Я вспомнил вкус ее щеки, разок мне все же удалось поцеловать ее в щеку,
а дралась она как чертенок, я вспомнил и улыбнулся ей, показывая,
про что я вспомнил. А она мне как будто ответила: "Ну и что? Мало ли
что!"
Витька же ничего не видел и не слышал, завелся он, видно, по-страшному.
Сакуненко уже сидел во главе стола и показывал мне: место есть. А
меня кто-то за пуговицы потянул к другому столику. Смотрю - Вовик. Сидит,
шустряга, за столиком, кушает шашлык, вино плодовоягодное употребляет,
и даже пара апельсинчиков перед ним.
- Садись, Валька, - говорит. - Поешь, - говорит, - поешь, Корень, малость,
и гребем отсюда. Дело есть.
- Поди ты со своими делами туда-то, вот туда-то и еще раз подальше.
- Ты что, рехнулся, дурака кусок?
- Катись, Вовик, по своим делам, а я здесь останусь.
- Забыл, подлюга, про моряцкую спайку?
Тогда я постучал ножичком по фужеру да как крикну:
- Официант, смените собеседника!
На том моя дружба с Вовиком и окончилась.
Я подходил к столу "Зюйда" и выглядывал, кто там новенький и кого я
знаю.
Сел я рядом с Сакуненко, и на меня все уставились, потому что уж меня-то
все знают, кто на Петрово базируется или на Талый, а также из рыбокомбината
и из всех прибрежных артелей, - по всему побережью я успел
побичевать.
- Привет, матросы! - сказал я.
Сразу ко мне Эсфирь Наумовна подплыла, жалеет она меня.
- Чего, Валечка, будете кушать? - спрашивает, а сама, бедная, уже хороша.
Поцеловал я ее трудовую руку.
- Чем угостите, Эсфирь Наумовна, все приму.
- Вы будете это иметь, - сказала она и пошла враскачку, морская душа.
Может, когда под ней пол качается, она воображает, что все еще на палубе
"Чичерева"?
- Пьяная женщина, - говорит дамочка, что роман про Володю нашего Сакуненко
собирается писать, - отвратительное зрелище.
- Помолчала бы дама! - крикнул я. - Чего вы знаете про нее? Простите,
- сказал я, подумав, - с языка сорвалось.
Но на "Зюйде" не обиделись на меня. Там все знали про Эсфирь Наумовну.

Ну, вот как будто отвернул я в последний момент, как будто прошел мимо
камней, и радиола играет, и снова я - матрос "Зюйда", и апельсинчики
на столе теплой горой, а завтра, должно быть, прилетит папаша, профессор
кислых щей, член общества разных знаний, наверное, завтра прилетит, если
Хабаровск даст вылет, только много ли будет радости от этой встречи?

Глава ХIV

ЛЮДМИЛА КРАВЧЕНКО

Он познакомил меня со всеми своими друзьями. Я была рада, что у меня
появились новые знакомые, разведчики наших недр. Мы заняли столик и расселись
вокруг в тесноте, да не в обиде: Леня, Юра, Миша, Володя, Евдощук,
Чудаков, мой Витя и я. Столовая уже была набита битком. Сквозь разноголосый
шум чуть слышна была радиола, но танцующих было много, каждый,
наверно, танцевал под свою собственную музыку. Все наши девочки танцевали
и улыбались мне, а Нинка, кажется, забыла обо всем на свете, забыла о
Васильевском острове и о Мраморном зале. Хорошо я сделала, что познакомила
ее с Герой Ковалевым. Кажется, они смогут найти общий язык.

А на столе у нас грудами лежали апельсины, стояли бутылки, дымилась
горячая еда. Сервировка, конечно, была не на высоте, не то что у нас в
вокзальном ресторане, но зато здесь никто не торопился за тридцать минут
получить все тридцать три удовольствия, все, по-моему, были счастливы в
этот удивительный вечер. Сверху светили лампы, а снизу - апельсины. И
Витина рука лежала на моем плече, и в папиросном дыму на меня смотрели
его светлые сумасшедшие глаза, в которых будто бы все остановилось. Это
было даже немного неприлично. Незаметно я сняла его руку со своего плеча,
и в глазах у него что-то шевельнулось, замелькали смешные искорки, и
он встал с бокалом в руках.
- Елки-моталки, ребята! - сказал он.
Придется его отучить от подобных выражений.
- Давайте выпьем за Кичекьяна и за наш поиск! Чтото кажется мне, что
не зря мы болтались в этих Швейцарских Альпах. Честно, ребята, гремит
сейчас фонтан на нашей буровой.
- В башке у тебя фонтан гремит! - сказал Леня.
- И еще кое-где, - добавил Евдощук.
Все засмеялись, а Виктор запальчиво закричал:
- Нытики! Мне моя индукция подсказывает! Я своей индукции верю! Хочешь,
поспорим! - обратился он к Лене. Но тот почему-то не стал спорить,
видно, Виктор так на него подействовал, что он сам поверил в нефть.
Я сначала не поняла, что за индукция, а потом сообразила: наверно,
интуиция - надо сказать ему.
- А нас там не будет, - сказал Юра, - обидно.
- Главное, там Айрапет будет, - сказал Леня, - пусть он первым руки в
нефти помоет, это его право. Совсем он отощал на этом деле.
- И про жену даже забыл, - добавил Леня и посмотрел куда-то в угол. -
Боком ему может выйти эта нефть.
- Да уж, не знаешь, где найдешь, где потеряешь, - пробормотал Евдощук
и поперхнулся, взглянув на меня.
- Пойдем танцевать, - пригласил меня Виктор.
Танцевать было трудно, со всех сторон толкали, лучше бы просто обняться
и раскачиваться на одном месте под музыку. Слева от нас танцевала
наша Сима с огромным мужчиной в морской тужурке. Вот, значит, чьи это
тельняшечки. Они были так огромны, Сима и ее кавалер, что просто казались
какими-то нездешними людьми. Сима томно мне улыбнулась и склонила
голову на плечо своему молодцу.
- Витя, тебе нравится твоя работа?
- Я тебе знаешь что скажу, материально я обеспечен...
- Я не о том. Тебе нравится искать нефть?
- Мне больше нравится ее находить.
- Это, наверное, здорово, да?
- Когда бьет фонтан? Да, это здорово. И газ - это тоже здорово, когда
газ горит. Знаешь, пламя во все небо, а мы нагнетаем пульпу, чтобы его
загасить, а оно не сдается, жарко вокруг, мы все мокрые, прямо война.
- Хорошо, когда такая война, да?
- Только такая. Любую другую к чертям собачьим.
Скрипела заезженная пластинка, вернее, даже не пластинка, а вставшая
коробом рентгеновская пленка.
Говорите мне о любви,
Говорите мне снова и снова,
Я без устали слушать готова,
Там-пам-ра-ри...
- Знаешь, Виктор, здесь все изменится. Вы найдете нефть, а мы построим
красивые города...
- Ну, конечно, здесь все изменится, рай здесь будет, райские кущи...
- А правда, может, здесь и климат изменится. Может быть, здесь будут
расти свои, наши апельсины.
- Законно.
- Ты не шути!
- А сейчас тебе здесь не нравится... Витя! Витя, нельзя же так, ты с
ума сошел...
Говорите мне о любви,
Говорите мне снова и снова,
Я без устали слушать готова,
Там-пам-ра-ри...
- Что она готова слушать без устали? Никак не могу расслышать.
Я тоже не слышала последних слов, но я знала, что можно слушать без
устали.
Там-пам-ра-ри...
Я без устали слушать готова твое дыхание, стук твоего сердца, твои
шутки.
- Иди поставь эту пластинку еще раз.

Глава ХV

ВИКТОР КОЛТЫГА

Не одобряю я ребят, которые любят фотографироваться в ресторанах или
там в столовых ресторанного типа. В обычной столовой никому в голову не
придет фотографироваться, но если наценка, и рытый бархат на окнах, и
меню с твердой корочкой, тогда, значит, обязательно необходимо запечатлеть
на веки вечные исторический момент посещения ресторана.
Как-то сидел я в Хабаровске в ресторане "Уссури", сидел себе спокойно
кушал, а вокруг черт те что творилось, можно было подумать, что собрались
сплошные фотокорреспонденты и идет прием какого-нибудь африканского
начальника.
Вообще-то ребят можно понять. Когда полгода загораешь в палатке или в
кубрике и кушаешь прямо из консервной банки, и вдруг видишь чистые скатерти,
рюмочки и джазоркестр, ясно, что хочется увековечиться на этом
фоне.
Но я этого не люблю, не придаю я большого значения этим событиям,
ресторанов я на своем веку повидал достаточно. Правда, когда молодой
был, собирал сувениры. Была у меня целая коллекция: меню на трех языках
из московского "Савоя", вилка из "Золотого Рога" во Владивостоке, рюмка
из магаданского "Севера". Молодой был, не понимал. Все это ерунда на
постном масле, но, конечно, приятно закусывать под музыку.
Ленька сделал шесть или семь снимков. В последний раз я плюнул на все
и прямо обнял Люську, прижался лицом к ее лицу. Она и не успела вывернуться,
а может быть, и не захотела. Честно говоря, я просто не понимал,
что с ней стало в этот вечер. Она стала такой, что у меня голова кругом
шла, какие там серьезные намерения, я просто хотел ее любить всю жизнь и
еще немного. Наверное, во всем этом апельсины виноваты.
- А вам я сделаю двойной портрет, - сказал Ленька. - Голубок и голубка.
Люби меня, как я тебя, и будем мы с тобой друзья.
Я только рот раскрыл, даже ничего не смог ему ответить. Окаянные
апельсинчики, дары природы, что вы со мной делаете?
...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10

Закладка в соц.сетях