Жанр: Электронное издание
APELS
...чел не разглядывать. Вот записки на столе я просмотрел.
"Шура, мы уехали в Талый. Роза", - прочел я.
"Игорь, мы уехали за апельсинами. Нина", - прочел я.
"Слава, продай билеты и приезжай в Талый. И.Р.", - прочел я.
"Эдик, я уехала в Талый за апельсинами. Извини. Люся", - прочел я.
"Какой же это Эдик? - подумал я. - Уж не Танака ли? Тогда мне кранты".
Да, попробуй потягаться с таким орлом, как Эдуард Танака, чемпион
Дальневосточной зоны по лыжному двоеборью - трамплин и равнина.
Я вынул свое письмо, положил его на стол и вышел. В дверях столкнулся
с Герой.
- Ну, как там девчата? - промямлил он.
- Уехали в Талый, - сказал я. - Небось уже рубают апельсинчики.
Мы вместе пошли к машине.
- Ты, случаем, не знаком с Танакой? - спросил я.
- Это чемпион, что ли?
- Ага.
- Нет, не знаком. Видел только, как он прыгает. В кино.
- Он и не в кино здорово прыгает.
- Ага, хорошо прыгает.
Снег возле машины был весь разукрашен желтыми затейливыми узорами. Мы
влезли в кузов и поехали дальше.
Глава 11
НИКОЛАЙ КАЛЧАНОВ
На комсомольском собрании мне предложили сбрить бороду. Собрание было
людное, несмотря на то, что сегодня в тресте выдавали зарплату. Все знали,
что речь будет идти о моей бороде, и каждый хотел принять участие в
обсуждении этой жгучей проблемы или хотя бы посмеяться.
Для порядка поговорили сначала о культурно-массовой и спортивной работе,
а потом перешли к кардинальному вопросу повестки дня, который значился
в протоколе под рубрикой "О внешнем виде комсомольца".
Ерофейцев сделал сообщение. Он говорил, что большинство комсомольцев
в свободное от работы время имеют чистый, опрятный и подтянутый вид, однако
(но... наряду с этим... к сожалению, следует заметить...) имеются
еще комсомольцы, пренебрегающие... и к ним следует отнести молодого специалиста
инженера Калчанова.
- Я понимаю, - сказал Ерофейцев, - если бы Коля - ты меня, Коля,
прости (я покивал), - если бы он был геологом и зарос, так сказать, естественным
порядком (смех), но ты, Коля, прости, ты даже не художник какойнибудь,
и, извини, это пижонство, а у нас здесь не Москва и не Ленинград.
В зале раздался шум. Ребята с моего участка кричали, что борода - это
личное дело мастера и уж не будет ли Ерофейцев контролировать, кто как
разными личными делами занимается, что это, дескать, зажим и все такое.
Другие кричали другое. Особенно старались девушки из Шлакоблоков. Одна
из них была определенно недурна. Она заявила, что внешний облик человека
свидетельствует какникак о его внутреннем мире. Такая, грубо говоря,
смугляночка, какой-то итальянский тип. Я подмигнул ей, и она встала и
добавила мысль о том, что дурные примеры заразительны.
Проголосовали. Большинство было против бороды.
- Хорошо, сбрею, - сказал я.
- Может, хочешь что-нибудь сказать, Коля? - спросил Ерофейцев.
- Да нет уж, чего уж, - сказал я. - Решено, - значит, так. Чего уж
там...
Такую я произнес речь. Публика была разочарована.
- Мы ведь тебя не принуждаем, - сказал Ерофейцев. - Мы не приказываем,
тут некоторые неправильно поняли, не осмыслили. Мы тебя знаем, ты
хороший специалист и в быту, в общем, устойчив. Мы тебе ведь просто рекомендуем...
Он разговаривал со мной, как с больным.
Я встал и сказал:
- Да ладно уж, чего там. Сказано - сделано. Сбрею. Считайте, что ее
уже нет. Была и сплыла.
На том и закончилось собрание.
В коридоре я заметил Сергея. Он шел с рулоном чертежей под мышкой. Я
прислонился к стене и смотрел, как он идет, высокий, чуть-чуть отяжелевший
за эти три года после института, элегантный, как столичный деловой
человек.
- Ну что, барбудос, плохи твои дела? - спросил он.
Вот это в нем сохранилось - дружеское, но немного снисходительное отношение
старшекурсника к салаге.
Я подтянулся.
- Не то чтобы так, начальник. - Не то чтобы очень.
- Это тебе не кафе "Аэлита", - тепло усмехнулся он.
- Точно, начальник. Верно подмеченно.
-А жалко? Сознайся, - подмигнул он и дернул меня за бородку.
- Да нет уж, чего уж, - засмущался я. - Ладно уж, чего там...
- Хватит-хватит, - засмеялся он. - Завелся. Вечером придешь?
- Очень даже охотно, - сказал я, - с нашим удовольствием.
- У нас сейчас совещание, - он показал глазами на чертежи, - говорильня
минут на сорок - на час.
- Понятно, начальник, мы это дело понимаем, со всем уважением...
Он улыбнулся, хлопнул меня чертежами по голове и пошел дальше.
- Спроси его насчет цемента, мастер, сказал мне мой тезка Коля Марков,
бригадир.
- Сережка! - крикнул я. - А как там насчет цемента?
Он обернулся уже в дверях директорского кабинета.
- А что с цементом? - невинно спросил он.
- Без ножа режете, гады! - крикнул я с маленькой ноткой истерии.
За спиной Сергея мелькнуло испуганное лицо директорской секретарши.
- Завтра подбросим, - сказал Сергей и открыл дверь.
Я вышел из треста и посмотрел на огромные сопки, нависшие над нашим
городком. Из-за одной сопки выглядывал краешек луны, и редкие деревья на
вершине были отчетливо видны, каждое деревце в отдельности. Я зашел за
угол здания, где не было никого, и стал смотреть, как луна поднимается
над сопкой и как на сопки и на распадки ложатся резкие темно-синие тени
и серебристоголубые полосы света, и как получается Рокуэлл Кент. Я подумал
о том, на сколько сотен километров к северу идет этот потрясающий
рельеф и как там мало людей, да и зверей не много, и как на какой-нибудь
метеостанции сидят двое и топят печь, два человека, которые никогда не
надоедают друг другу.
За углом здания слышен был топот и шум. Кто-то сговаривался насчет
"выпить-закусить", кто-то заводил мотоцикл, смеялись девушки.
Из-за угла вышла группа девиц, казавшихся неуклюжими и бесформенными
в тулупах и валенках, и направилась к автобусной остановке. Это были девицы
из Шлакоблоков. Они прошли мимо, стрекоча, как стая птиц, но одна
обернулась, заметила меня. Она вздрогнула и остановилась. Представляю,
как я выглядел на фоне белой освещенной луной стены.
Она подошла и остановилась в нескольких шагах от меня. Эта была та
самая итальяночка. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.
- Ну, чего это вы так стоите? - дрогнувшим голосом спросила она.
- Значит, из Шлакоблоков? - спросил я не двигаясь.
- Переживаете, да? - уже другим тоном, насмешливо спросила она.
- А звать-то как? - спросил я.
- Ну, Люся, - сказала она, - но ведь критика была по существу.
- Законно, - сказал я. - Пошли в кино?
Она облегченно засмеялась.
- Сначала побрейтесь, а потом приглашайте. Ой, автобус!
И побежала прочь, неуклюже переваливаясь в своих больших валенках.
Даже нельзя было представить, глядя на нее в этот момент, что у нее фигура
Дианы. Высунулась еще раз из-за киоска и посмотрела на Николая Калчанова,
от которого на стену падала огромная и уродливая тень.
Я вышел из-за угла и пошел в сторону фосфатогорского Бродвея, где
светились четыре наших знаменитых неоновых вывески - "Гастроном", "Кино",
"Ресторан", "Книги" - предметы нашей всеобщей гордости. Городишко у
нас был гонористый, из кожи вон лезет, чтобы все было как у больших. Даже
есть такси - семь машин.
Я прошел мимо кино. Шла картина "Мать Иоанна от ангелов", которую я
уже смотрел два раза, позавчера и вчера. Прошел мимо ресторана, в котором
было битком. Из-за шторы виднелась картина Айвазовского "Девятый
вал" в богатой раме, а под ней голова барабанщика, сахалинского корейца
Пак Дон Хи. Я остановился посмотреть на него. Он сиял. Я понял, что оркестр
играет что-то громкое. Когда они играют что-нибудь громкое и быстрое,
например, "Вишневый сад", Пак сияет, а когда что-нибудь тихое, вроде
"Степь да степь кругом", он сникает - не любит он играть тихое. В
этот раз Пак сиял как луна. Я понял, что ему дали соло и он сейчас руками
и ногами выколачивает свой чудовищный брек, а ребята из нашего треста
смотрят на него, раскрыв рты, толкают друг друга локтями и показывают
большие пальцы. Нельзя сказать, что джаз в нашем ресторане старомодный,
как нельзя сказать, что он модерн, как нельзя подвести его ни под какую
классификацию. Это совершенно самобытный коллектив. Лихие ребята. Просто
диву даешься, когда они с не
Насмотревшись на Пака и порадовавшись за него, я пошел дальше. У меня
немного болело горло, видно, простудился сегодня на участке, когда лаялся
с подсобниками.
В гастрономе было полно народу. Наш трест штурмовал прилавки, а шахтеры,
авторемонтники и геологи стреляли у наших трешки и пятерки. Дело в
том, что нам сегодня выдали зарплату, а до других еще очередь не дошла.
У меня тоже попросил пятерку один знакомый парень, шофер из партии
Айрапета.
- За мной не заржавеет, - сказал он.
- Как там ваши? - спросил я.
- Все чикаются, да толку мало.
- Привет Айрапету, - сказал я.
- Ага.
Он врезался в толпу, и я полез за ним.
"Подольше бы вы там чикались!" - подумал я.
Я люблю Айрапета и желаю ему удачи, но у меня просто нет сил смотреть
на него и на Катю, когда они вместе.
Я взял две бутылки "Чечено-ингушского" и килограмм конфет под аппетитным
названием "Зоологические". Засунул все это в карманы куртки и вышел
на улицу.
"Бродвей" наш упирается прямо в сопку, в заросли кустарника, над которым
круто поднимается прозрачный лес - черные стволы, синие тени, серебристо-голубые
пятна света. Ветви деревьев переплелись. Все резко,
точно, страшновато. Я понимаю, почему графики любят изображать деревья
без листьев. Деревья без листьев - это вернее, чем с листьями.
А за спиной у меня была обыкновенная добропорядочная улица с четырьмя
неоновыми вывесками, похожая на обыкновенную улицу в пригороде Москвы
или Ленинграда, и трудно было поверить, что там, за сопкой, город не
продолжается, что там уже на тысячи километров к северу нет крупноблочных
домов и неоновых вывесок, что там необозримое, предельно выверенное
и точное царство, где уж если нечего есть, так нечего есть, где уж если
ты один, так один, где уж если тебе конец, так конец. Плохо там быть одному.
Я постоял немного на грани этих двух царств, повернул налево и подошел
к своему дому. Наш дом последний в ряду и всегда будет последним,
потому что дальше - сопка. Или первым, если считать отсюда.
Стаськи дома не было. Я поставил коньяк на стол, поел баклажанной икры
и включил радио.
"В Турции непрерывно растет стоимость жизни", - сказало радио.
Это я слышал еще утром. Это была первая фраза, которую я услышал сегодня
утром, а потом Стаська сказал:
- Куда эта бородатая сволочь спрятала мои гантели?
Он почти всегда так "нежно" меня величает, только когда не в духе,
говорит "Коля", а если уж разозлится, то - "Николай".
Не люблю приходить домой, когда Стаськи нет. Да, он очень шумный и
рубашки носит на две стороны - удлиняет, так сказать, срок годности, а
по ночам он жует пряники, запивая водопроводной водой, и чавкает, чавкает
так, что я закрываюсь одеялами с головой и тихо, неслышно пою: "Гадина,
свинья, подавись ты своим пря-я-ником..." Но зато если бы он сейчас
был дома, он отбросил бы книжку и спросил: "Откуда заявилась эта бородатая
сволочь?" А я ответил бы: "С комсомольского собрания".
А когда мы выпьем, я говорю с ним о Кате.
Я встал и плотно прикрыл скрипучие дверцы шкафа, придвинул еще стул,
чтобы не открывались. Не люблю, когда дверцы шкафа открыты, и прямо весь
содрогаюсь, когда они вдруг открываются сами по себе с тихим, щемящим
сердце скрипом. Появляется странное ощущение, как будто из шкафа может
вдруг выглянуть какая-нибудь рожа или просто случится что-нибудь нехорошее.
Я взял свой проект и расстелил на столе, приколол кнопочками. Закурил
и отошел немного от стола. Он лежал передо мной, будущий центр Фосфатогорска,
стеклянный и стальной, гармоничный и неожиданный. Простите, но
когдато наступает пора, когда ты сам можешь судить о своей работе. Тебе
могут говорить разное, умное и глупое и середка-наполовинку, но ты уже
сам стоишь, как столб, и молчишь - сам знаешь.
Конечно, это не мое дело. Я мастер. Мое дело - наряды, цемент, бетономешалка.
Мое дело - сизый нос и щеки свекольного цвета, мое дело -
"мастер, скинемся на полбанки", и, значит, туда, внутрь - "давай-давай,
не обижу, ребята, фирма платит". Мое дело - находить общий язык. Привет,
мое дело - это мое дело. Мое дело - стоять, как столб, у стола, курить,
и хвалить себя, и энать, что действительно добился успеха.
Я размазня, я никому не показываю своей работы, даже Сергею. Все это
потому, что я не хочу лезть вверх. Вот если бы мой проект приняли, а меня
бы за это понизили в должности и начались бы всякие мытарства, тогда
мне было бы спокойно. Я не могу, органически не могу лезть вверх. Ведь
каждый будет смотреть на твою физиономию и думать: "Ну, пошел парень, в
гору идет". Только Стаська знает про эту штуку, больше никто, даже Катя.
Со мной дело плохо обстоит, уважаемые товарищи. Я влюблен. Чего там
темнить - я влюблен в жену моего друга Айрапета Кичекьяна.
Я взял бутылку, двумя ударами по донышку выбил пробку и пару раз
глотнул. Наверху завели радиолу.
"Купите фиалки, - пел женский голос, - вот фиалки лесные".
Вот фиалки лесные, и ты вся в лесных фиалках, лицо твое в лесных фиалках,
а ножками ты мнешь ягоды. Босыми. Землянику.
Я выпил еще и повалился на кровать. Открыл тумбочку и достал письма,
наспех просмотренные утром.
Мать у меня снова вышла замуж, на этот раз за режиссера. Инка все еще
меня любит. Олег напечатался в альманахе, сообщает Пенкин. Сигареты с
фильтром он мне вышлет на днях. "Старая шляпа, ты еще не сдох?" - спрашивает
сам Олег, и дальше набор совершенно незаслуженных оскорблений.
Все-таки что за странный тон у моих друзей по отношению ко мне?
Я бросил письма обратно в тумбочку и встал. Увидел свое лицо в зеркале.
Сейчас, что ли, ее сбрить? А как ее брить, небось щеки все раздерешь.
Я растянул себе уши и подмигнул тому в зеркале.
- Катишься ведь по наклонной плоскости, - предупредил я его.
- Хе-хе, - ответил он и ухмыльнулся самой скверной из своих улыбок.
- Люблю тебя, подлеца, - сказал я ему.
Он потупился.
В это время постучали. Я открыл дверь, и мимо меня прямо в комнату
прошла розовая Катя.
Она сняла свою парку и бросила ее на Стаськину постель. Потом подошла
к зеркалу и стала причесываться. Конечно, начесала себе волосы на лоб
так, что они почти закрыли весь правый глаз. Она была в толстой вязаной
кофте и синих джинсиках, а на ногах, как у всех нас, огромные ботинки.
- Ага, - сказала она, заметив в зеркале бутылку, - пьешь в одиночку?
Плохой симптом.
Я бросил ее парку со Стаськиной кровати на свою и подошел поближе.
Мне нужно было убрать со стола проект, но я почему-то не сделал этого,
просто заслонил его спиной.
Катя ходила по комнате и перетряхивала книги и разные вещи.
- Что читаешь? "Особняк"? Правда, здорово? Я ничего не поняла.
- Коньяк хороший? Можно попробовать?
- Это Стаськины гантели? Ого!
Не знаю, что ее занесло ко мне, не знаю, нервничала она или веселилась.
Я смотрел, как она ходит по нашей убогой комнате, все еще румяная,
тоненькая, и вспоминал из Блока: "Она пришла с мороза, раскрасневшаяся,
и наполнила комнату..." Как там дальше? Потом она села на мою кровать и
стала смотреть на меня. Сначала она улыбнулась мне дружески-насмешливо,
как улыбается мне Сергей Орлов, потом просто по-дружески, как ее муж Айрапет,
потом как-то встревоженно, потом перестала улыбаться и смотрела
на меня исподлобья.
А я смотрел на нее и думал:
"Боже мой, как жалко, что я узнал ее только сейчас, что мы не жили в
одном доме и не дружили семьями, что я не приглашал ее на каток и не
предлагал ей дружбу, что мы не были вместе в пионерском лагере, что не я
первый поцеловал ее и первые тревоги, связанные с близостью, она разделила
не со мной".
Весь оборот этого дела был для меня странен, немыслим, потому что она
всегда, в общем, была со мной. Еще тогда, когда я вечером цепенел на
площадке в пионерском лагере, глядя на темную стену леса, словно вырезанную
из жести, и на зеленое небо и первую звезду... Мы пели песню:
В стране далекой юга,
Там, где не свищет вьюга,
Жил-был когда-то
Джон Грэй богатый.
Джон был силач, повеса...
Я был еще, в общем, удивительным сопляком и не понимал, что такое повеса.
Я пел: "Джон был силач по весу..." Такой был смешной мальчишка. А
еще мы пели "У юнги Билля стиснутые зубы" и "В Кейптаунском порту", и
романтика этих смешных песенок безотказно действовала на наши сердца. И
романтика эта была ею, Катей, которую я не знал тогда, а узнал только
здесь. Катя, да, это бесконечная романтика, это самая ранняя юность,
это... Ах ты, Боже мой, это... Да-да-да. Это всегда "да" и никогда
"нет". И она это знает, и она пришла сюда, чтобы сказать мне "да", потому
что она почувствовала, кто она такая для меня.
- Хоть бы вы абажур какой-нибудь купили на лампочку, - сказала она
тревожно.
- А, абажур, - сказал я и посмотрел на лампочку, которая свисала с
потолка на длинном шнуре и висела в комнате на уровне груди. Когда нам
надо работать за столом, мы ее подвязываем к форточке.
- Правда, Колька, вы бы хоть окна чем-нибудь завесили, - посмелее
сказала она.
- А, окна. - Я бессмысленно посмотрел на темные голые окна, потом
посмотрел Кате прямо в глаза. В глазах у нее появился страх, они стали
темными и голыми, как окна. Я шагнул к ней и задел плечом лампочку. Катя
быстро встала с кровати.
- Купили бы приемник, - пробормотала он, - всетаки надо жить по-челове...
Лампочка раскачивалась, и тени наши метались по стенам и по потолку,
огромные и сташные. Мы стояли и смотрели друг на друга. Нас разделял
метр.
- Хорошо бы еще цветы, а? - пробормотал я. - А?! Цветы бы еще сюда,
ты не находишь? Бумажные, огромные...
- Бумажные - на похоронах, - прошептала она.
- Ну да, - сказал я. - Бумажных не надо. Лесные фиалки, да? Вот фиалки
лесные. Считай, что они здесь. Вся комната полна ими. Считай, что это
так.
Я поймал лампочку и, обжигая пальцы, вывернул ее. Несколько секунд в
кромешной темноте прыгали и расплывались передо мной десятки ламп и тени
качались на стене. Потом темнота успокоилась. Потом появились синие окна
и темная Катина фигура. Потом кофта ее выступила бледным пятном, и я
увидел ее глаза. Я шагнул к ней и обнял ее.
- Нет, - отчаянно вырываясь, сказала она.
- Это неправильно, - шептал я, целуя ее волосы, щеки, шею, - это не
по правилам. Твой девиз - "да". Мне ты должна говорить только "да". Ты
же это знаешь.
- Калчанов, ты подонок! - крикнула она, и я ее тут же отпустил. Я понял,
что она имела в виду.
- Да-да, я подонок, - пробормотал я. - Я все понимаю. Как же, конечно...Прости...
Она не отошла от меня. Глаза ее блестели. Она положила мне руку на
плечо.
- Нет, Колька, ты не понимаешь... ты не подонок...
- Не подонок, правильно, - сказал я, - сорванец. Колька-удалец, голубоглазый
сорванец, прекрасный друг моих забав... Отодрать его за уши...
- Ах, - прошептала она и вдруг прижалась ко мне, прильнула, прилепилась,
обхватила мою голову, и была она вовсе не сильной, совершенно беспомощной
и в то же время властной.
Вдруг она отшатнулась и, упираясь руками мне в грудь, прошептала таким
голосом, словно плакала без перерыва несколько часов:
- Где ты раньше был, Колька? Где ты был год назад, черт?
В это время хлопнула дверь и в комнату кто-то вошел, споткнулся обо
что-то, чертыхнулся. Это был Стаська. Он зажег спичку, и я увидел его
лицо с открытым ртом. Он смотрел прямо на нас. Спичка погасла.
- Опять эта бородатая уродина куда-то смылась, - сказал Стаська и,
громко стуча каблуками, вышел из комнаты.
- Зажги свет, - тихо сказала Катя.
Она села на кровать и стала поправлять прическу. Я долго искал лампочку,
почему-то не находил. Потом нашел, взял ее в ладони. Она была еще
теплой.
"Да, - подумал я, - Катя, Катя, Катя! Нет, несмотря ни на что, невзирая
и не озираясь, и какое бы у тебя ни было лицо, когда я зажгу
свет..."
- Что ты стоишь? - спокойно сказала она. - Вверни лампочку.
Лицо у нее было спокойное и ироническое. Она вдруг посмотрела на меня
искоса и снизу так, как будто влюбилась в меня с этого, как бы первого
взгляда, как будто я какой-нибудь ковбой и только что с дороги вошел сюда
в пыльных сапогах, загорелый и видавший виды.
- Катя, - сказал я, но она уже надевала парку.
Она подняла капюшон, задернула "молнию", надела перчатки и вдруг увидела
проект.
- Что это? - воскликнула она. - Ой, как здорово!
- Катя, - сказал я. - Ну, хорошо... Ну, боже мой... Ну что же дальше?
Но она рассматривала мой проект.
- Какой дом! - воскликнула она. - Потрясающе!
Я ненавидел свой проект.
- Топ-топ-топ, - засмеялась она. - Это я иду по лестнице...
- Там будет лифт, - сказал я.
- Нет, это Корбюзье.
Я закурил и сел на кровать.
- Послушай, - сказал я. - Ну, хорошо... Я не могу говорить. Иди ко
мне.
- Перестань! - резко сказала она и подошла к двери. - Ты что, с ума
сошел? Не сходи с ума!
- Для тебя у меня нет ума, - сказал я.
- Ты идешь к Сергею? - спросила она.
- Я иду к Сергею, - сказала она.
- Ну? - и она вдруг опять, опять так на меня посмотрела.
- Считаю до трех, Колька, - по-дружески засмеялась она.
- Считай до нуля, - сказал я и встал.
"Ну хорошо, разыграем еще один вечер, - думал я. - Еще один фарс. Поиграем
в "дочки-матери", прекрасно. Какая ты жалкая, ведь ты же знаешь,
что наш пароль - "да"!
Мы вышли из дома. Она взяла меня под руку. Она ничего не говорила и
смотрела себе под ноги. Я тоже молчал. Скрипел снег, и булькал коньяк у
меня в карманах.
На углу главной улицы мы увидели Стаську. Он стоял, покачиваясь с
пятки на носок, и читал газету, наклеенную прямо на стену. В руках у него
был его докторский чемоданчик.
- Привет, ребята, - сказал он, заметив нас, и ткнул пальцем в газету.
- Как тебе нравится Фишер? Силен бродяга!
- Ты с вызовов, да? - спросил я его.
- Да, по вызовам ходил, - ответил он, глядя в сторону. - Одна скарлатина,
три катара, обострение язвы...
- Пошли к Сергею?
- Пошли.
Он взял Катю под руку с другой стороны, и мы зашагали втроем. С минуту
мы шли молча, и я чувствовал, как дрожит Катина рука. Потом Катя заговорила
со Стаськой. Я слушал, как они болтают, и окончательно уже терял
все нити, и меня заполняла похожая на изжогу, на сильное похмелье
пустота.
- Просто не представляю себе, что ты врач, - как сто раз раньше, посмеивалась
над Стасиком Катя. - Я бы к тебе не пошла лечиться.
- Тебе у психиатра надо лечиться, а не у меня, - как всегда отшучивался
Стаська.
Мы вошли в дом Сергея и стали подниматься по лестнице. Стаська пошел
впереди и обогнал нас на целый марш. Катя остановилась, обняла меня за
шею и прижалась щекой к моей бороде.
- Коленька, - прошептала она, - мне так тошно. Сегодня у меня был Чудаков,
и я послала с ним Айрапету белье и варенье. Ты понимаешь, я...
Я молчал. Проклятое косноязычие! Я мог бы ей сказать, что всю мою
нежность к ней, что всю жестокость, которую я могу себе позволить, я отдаю
в ее распоряжение, что все удары я готов принять на себя, если бы
это было можно. Да, я знаю, что все будет распределено поровну, так уж
бывает, но пусть она свою долю попробует отдать мне, если сможет...
- Мне никогда не было так тяжело, - прошептала она. - Я даже не думала,
что так может быть.
Наверху открылась дверь, послышались громкие голоса Сергея и Стаськи
и голос Гарри Беллафонте из магнитофона. Он пел "Когда святые маршируют".
- Катя! - крикнул Сергей. - Коля! Все наверх!
Она поспешно вытирала глаза.
- Пойдем, - сказал я. - Я тебя сейчас развеселю.
- Развеселишь, правда? - улыбнулась она.
- Ты слышишь Беллафонте? - спросил я. - Сейчас мы с ним вдвоем возьмемся
за дело.
Мы побежали вверх по лестнице и ворвались в прекрасную квартиру заместителя
главного инженера треста Сергея Юрьевича Орлова. Я сразу прошел
в комнату и грохнул на стол свои бутылки. Я привык вести себя в этой
квартире немного по-хамски: наследить, например, своими огромными ботинками,
развалиться в кресле и вытянуть ноги, шумно сморкаться. Вот и сейчас
я прошагал по навощенному, не типовому, а индивидуальному паркету,
прибавил громкости в магнитофоне и стал выкаблучивать. С ботинок у меня
слетали ошметки снега. Стасик не обращал на меня внимания. Он сидел в
кресле возле журнального столика и просматривал прессу. Катя и Сергей
что-то задержались в передней. Я заглянул туда. Они стояли очень близко
друг к другу. Сергей держал в руках Катину парку.
- Ты плакала? - строго спросил он.
- Нет, - она покачала головой и увидела меня. - Отчего мне плакать?
Сергей обернулся и внимательно посмотрел на меня.
- Пошли, ребята, выпьем, - сказал я.
Они вошли в комнату. Сергей увидел коньяк и сказал:
- Опять "Чечено-ингушский"? Похоже на то, что Дальний Восток становится
филиалом Чечено-Ингушетии.
- Не забывают нас братья из возрожденной республики, - сказал я.
Сергей принес рюмки и разлил коньяк, потом ушел и вернулся с тремя
бутылками нарзана. Скромно поставил их на стол.
- Господи, нарзан! - воскликнула Катя. - Где ты только это все достаешь?
- Не забывают добрые люди, - усмехнулся Сергей.
- Да, у него и сигареты московские и самые дефицитные книжки. Устроил
же себе человек уголок цивилизации!
Стаська выпил рюмку и сосредоточенно углубился в себя.
- Идет, - сказал он, - пошел по пищеводу.
Это он о коньяке.
- Ты смотрела "Мать Иоанну"? - спросил Катю Сергей.
- Два раза, - сказала Катя, - вчера и позавчера.
- А ты? - повернулся ко мне Сергей.
- Мы вместе с Катей смотрели, - сказал я.
- Вот как? - он опять внимательно посмотрел на меня. - Ну и что? Как
Людмила Виницка?
- Потрясающе, - сказала Катя.
- Прошел в желудок, - меланхолически заметил Стасик.
- Вообще поляки работ
...Закладка в соц.сетях
