Жанр: Электронное издание
wayhaos
... он потому, что в нсм нарушена традиция рассказывать про одно и
то же. Я не знаю, почему так получилось, может быть, это я сам такой
переменчивый и привык; может быть, мы все такие; а может быть, двадцатый век
торопится получить назидание, но мне всегда было противно читать, когда у
персонажа заканчивался один цикл его жизни и не начинался другой. Значит, не
писать вовсе?
Наверное, всс-таки писать. Во-первых, потому, что наступает момент,
когда не удержишься; а во-вторых, я лично, как и вы, дорогой читатель, мы
оба не выносим жмотов, которые не поделятся куском хлеба, это относится и к
хлебу духовному; а в-третьих — у каждого человека, каким бы маленьким он
себя ни чувствовал, наступает момент, когда он становится незаменимым в том
деле, которое он затеял.
Якушев мне сказал:
...Почему я так ополчился на бедную ремеслуху, которая умеет создавать
напряжснку и выбивать слезу? Разве это не главная задача искусства? Ведь
говорят же, что наука — это ум, а искусство — эмоции? Говорят-то говорят,
но говорят те, кто не понимает ни науки, ни искусства.
Наука пробуждается не умом, а талантом, искусство тоже пробуждается не
эмоциями, а талантом. И ум и эмоции наукой и искусством только используются,
но и наука и искусство возникают от таланта.
Про учсного в другой раз, а талант художника в том, чтобы вызывать
эстетическое чувство, то есть чувство полста, а вовсе не обычные напряжснку
и слезу, какие бывают в жизни. Их можно добыть и не летаючи, а всего лишь
изображая подходящие происшествия. Но вот зато полст можно вызвать и без
напряжснки и слезы.
Надо ли приводить примеры? Почитайте "Степь" Чехова или поглядите на
"Портрет Жаннет Самари".
Эстетическому чувству принято делать реверансы и давать утешительные
премии. Но в глубине души многие люди и занимательная эстетика подозревают,
что и без него можно прожить. И видимо, не понимают, что эстетическое
чувство не гарнир для художества, а самая его суть. Специфика.
Хотите кощунственный эксперимент?
"Дядя мой, самых честных правил, когда занемог не в шутку, он заставил
себя уважать и лучше не мог выдумать..."
Пропало искусство, пропал Пушкин, пропал полст — а всего-то отказались
лишь от рифмы и ритма.
А есть ещс и словарь.
Какой-то деятель прочсл немецкий стих и не сообразил, что это перевод
отрывка из пушкинской "Полтавы", вот этого:
Богат и славен Кочубей.
Его поля необозримы.
Там табуны его коней
Пасутся вольны, нехранимы.
И много у него добра:
Мехов, атласа, серебра.
Деятель перевсл с немецкого на русский этот отрывок и сохранил рифмы и
ритм, только словарь пушкинский потерял, и вышло:
Был Кочубей богат и горд.
Его поля обширны были.
И очень много конских морд,
Мехов, сатина первый сорт
Его потребностям служили.
Случай невероятный, взят из книги Чуковского и скорее всего придуман для
наглядности самим Чуковским в его "Искусстве перевода".
Давайте скорее восстановим подлинник.
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример — другим наука.
Информация та же, только прибавился хмель, и жемчуг, и полст пушкинской
раскованной души. И хотя его пример — другим наука, она почему-то впрок
нейдст занимательной эстетике, которая считает, что в "Онегине" суть — это
быт помещиков, изложенные автором мысли и то, что Онегин Ленского застрелил,
а Татьяну отверг, то есть психология и эмоции. А если б не застрелил и не
отверг? Была бы поэма с другими происшествиями, но всс равно пушкинская.
Занимательная эстетика путает не содержание и форму, которые в искусстве
неразделимы, а содержание и материал. Она считает, что если взять материал с
напряжснкой и слезой, то он будет вызывать колотун у зрителя и читателя, и,
стало быть, возникнет факт искусства. Потому что — эмоции.
Искусство может изображать страшные вещи, а может и не изображать.
Искусство может изображать страдания, а может и не изображать. Искусство
может изображать красоту, а может и не изображать.
Материалом искусства может быть всс.
Важно, чтобы оно поднимало в полст. А какие при этом возникнут эмоции --
дело десятое. Какие нужно, такие и возникнут.
Содержание искусства есть не то, что оно изображает, а то, что оно
вызывает. И потому эмоции для искусства всего лишь материал.
Искусство не для себя, а для других. Содержание искусства не эмоции, не
ум, а их полст. Есть полст — есть содержание, нет полста — нет содержания,
а есть всего лишь материал.
Но для того чтобы поднять в полст, нужно взлететь самому.
То, что я сейчас пишу, — не искусство, хотя эмоций у меня полно,
клянусь вам, чересчур дорого мне досталось понимание, они могут даже
появиться у читающего — не удивлюсь. И наверное, я даже сейчас для себя
и — чем чсрт не шутит — для других умный.
Но ничто не заменит полста.
...Потому что в феврале, 13 апреля 1977 года я перестал летать.
...И когда я написал эту первую фразу, почувствовал — дрогнуло. Начался
разбег для этого внезапного романа. А высоко ли взлечу или только чуть над
самой землсй и шлспнусь обратно, и кого с собой подниму — дело покажет. И
время.
...Предчувствие весны.
Якушев мне сказал:
...В напряжснке персонаж борется с чсткими обстоятельствами и ясным
противником, а мы следим — вывернется или нет. Он их преодолевает. И мы
следим за преодолением. Преодолеет — ура, не преодолеет — смерть. Слсзы в
обоих случаях. Смерть можно брать с самого начала. Тогда поведение персонажа
называется мужество и пример.
Мужество в ремеслухе — это восторг подчинения обстоятельствам.
Мужественный у ремеслухи — это жертва. Для автора ремеслухи персонаж --
пешка, и он сразу решает ею пожертвовать в блицтурнире с занимательной
эстетикой.
Зритель добрый, и ему жалко персонажа, и некогда задумываться — а так
ли уж безвыходны обстоятельства, которые надо преодолеть? А может, герой
дурак, и сам их выдумал, и поступать надо как раз наоборот.
...Предчувствие весны.
Якушев мне сказал:
...Разве Ромео борется с Капулетти, и Отелло с Яго, и Гамлет с Клавдием,
и Лир с дочерьми, и Макбет с баронами, и Башмачников с бандитами, которые у
него шинель сперли?
Они с судьбой борются, которая сделала их и их противников такими, а не
другими, и не замечают в пылу борьбы, что — или не борись, или начинай с
другого конца.
С какого? Неизвестно.
И потому нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и
Джульетте. А все остальные ужасные повести хотя и трагедии, но не самые
печальные.
...Предчувствие весны.
Якушев мне сказал:
...Напряжснка — это бой с известными герою обстоятельствами, а
трагедия — с неизвестными.
Но автор о них догадывается.
Трагедия у Сурикова в картине про стрельцов и Петра не в том, что каждый
из них имеет чсткого противника, а в том, что обоим противникам и зрителю
Суриков говорит: опомнитесь, утро-то какое наступает, а вы друг друга
казните. И во всех его картинах главное не схватка, а вопль о погибающей
красоте полста. И потому лучшую его картину, где песня про Степана Разина,
который на утреннем челне не знает, куда плыть, но где нет чсткого
противника, занимательная эстетика объявила худшей. Вот как бывает. И
Суриков умер.
...Предчувствие весны. Плывсм.
Куда ж нам плыть...
— Илларион, бросим пить. Не могу больше.
— Давай бросим.
— Не может хорошая жизнь состоять из драчки за кусок пирожного и пиво.
— Не может.
— Тогда лучше не родиться.
— Нас об этом не спрашивают. Ладно, давай отрываться от жизни, --
сказал Илларион.
— Давай, --сказал я.
— ...Значит, для полста нужны рифмы, и ритм, и словарь? — спросил
Илларион.
— Нет. Пушкин.
— А остальным что делать?
— Летать. На разных высотах. А словарь, рифмы, и ритм, и прочее — это
способы записать кардиограмму.
...В феврале, 13 апреля 1977 года я разучился летать.
Эта фраза родилась от случайной описки, но дрогнуло что-то во мне, и я
подумал: такая ли уж случайная эта описка и разве могу я с уверенностью
сказать, когда это началось?
Я начал прикидывать так и эдак, и выходило, что я, как себя помню,
только и делал, что разучивался летать.
Я ещс маленьким был, когда услышал песню: "Позабыт-позаброшен... с
молодых юных лет... Я остался сиротою... Счастья-доли мне нет... Ох умру я,
умру... Похоронят меня... И никто не узнает... Где могилка моя... И никто не
узнает... И никто не придст... Только раннею весною... Соловей пропост..."
Я встречал многих людей, которые, как и я, считают до сих пор, что это
лучшие строки, которые написаны на русском языке. Это та неслыханная
простота, в которую, как в ересь, мечтал впасть под конец жизни один поэт.
У меня были отец, мать и своя семья, и я не был сиротою с молодых юных
лет, и я не понимал, почему я позабыт-позаброшен и почему счастья-доли мне
нет, но что это так и есть, я знал всегда.
Какой же доли я себе хотел и какого счастья?
Я хотел вырасти и вырваться из дома, и это случилось без моей воли,
когда пришла большая война и разрушила мой дом, и милей его нет на свете.
И наступила мирная жизнь, и была разруха — день первый, и я захотел
домой. Но того дома, куда я летел, я не нашсл. Потому что, когда кончилась
разруха и дом был построен, в него пришла жадность.
И я увидел, что богатство так же бесцельно, как и нищета, потому что
цели у них конечные, и я по-прежнему тосковал о цели, которая бы удалялась
от меня, открывая горизонты.
И я понял, что хочу того, чего нет на земле.
Сначала я думал, что тянусь в космос, и летал в космос вместе со всеми
спутниками и кораблями, достигшими к тому времени Луны, и Марса, и Венеры.
И я понял, что тоске моей нет предела, потому что она по бесконечной
любви.
И я понял, что растить эту любовь надо здесь, на Земле, из семян,
затоптанных войнами, нищетой и жадностью, а не ждать из космоса.
И я понял, что опытом ес вырастить невозможно, потому что тогда она
будет конечна, а для бесконечной нужен полст, и без него уже никуда.
Но полст в любви труднее всего, хотя считается, что это не так.
Считается, что сама любовь — это полст. Но как часто это полст в клетке.
...Предчувствие весны.
Медсестра рассказывает:
...Когда мы из барака переехали в новую квартиру, я поступила в школу. И
была отличницей до восьмого класса. А девятый и десятый кончила так себе.
Надоело.
До восьмого класса старалась, училась играть на аккордеоне, выиграла
районную олимпиаду по математике, по художественной гимнастике и по бегу
занимала хорошие места, в баскетбол меня в любую команду брали, я с любого
места площадки в сетку попадала. По сочинению всегда "пять". Учительница
любила. Задали нам сочинение по Чернышевскому — люди будущего. Все написали
по учебнику, а я про то, как не могу понять этих людей будущего, и как за
сосисками и апельсинами в очереди ругаются, и от пьяных проходу нет в наших
местах. И в конце приписала: "Кончаю. Страшно перечесть. Стыдом и страхом
замираю. Но мне порукой ваша честь. И смело ей себя вверяю". Мне Анна
Михайловна поставила "пять с плюсом" и полюбила меня. А потом говорит:
— Ты этих людей, которые в магазинах ругаются, на работе не видела. Там
они другие. А после работы не знают, куда себя деть. Нужна культура. А
культура — дело медленное.
У всех моих подруг мальчики, а мне скучно. За десятый класс только один
раз целовалась. На крыше. Залезли мы с одним парнем на школьную крышу. Он
мне говорит:
— Ты не как все. Давай целоваться научу?
— Научи.
Он меня поцеловал. Мне не понравилось. Одни слюни.
— Ты какая-то холодная. Приходи вечером. У Аллы собираемся — и из
медицинского, и из клуба весслых и находчивых.
Вечером собрались. Все пьют. Я попробовала.
Не понравилось. Начали песни петь — сначала туристские, а потом
матерные частушки. Мне не понравилось.
Алла мне говорит:
— Что ты из себя строишь? Ребята обижаются.
Я говорю:
— Я домой пойду.
И стала я после этого учиться кое-как. Анна Михайловна мне говорит:
— Ты даже сочинения стала плохо писать.
— Анна Михайловна, я ведь на работу пойду, и замуж. Зачем мне
сочинения? Никому это не нужно.
— Жалко мне тебя. Ты талантливая девочка.
— А в чсм мой талант, Анна Михайловна?
— Этого я ещс не знаю.
Но тут школа кончилась. Сняла я белое платье, и повесила в шкаф, и
говорю маме:
— Мама, я работать пойду.
— Дело твос. Жаль. Ты отличницей была. Могла бы студенткой стать.
— Студентов я уже видела. Мне не понравилось. Я на авиационный завод
пойду.
Подали мы с Аллой заявления. В кадрах сказали:
— Приходите через месяц.
Мама говорит:
— Месяц болтаться по городу я тебе не дам. Устраивайся временно.
И начали мы с Аллой по работам скакать.
Пошли в хлебопекарню. Выдали спецодежду: куртка и белые штаны до колен.
Запах вкусный — это первый день. А к концу недели — вытерпеть нельзя.
И ещс — на третий день подходит женщина и говорит:
— Держи сумку и неси через проходную. Я на улице подожду.
— А что здесь?
— Яйца и масло сливочное. Пронессшь — половина тебе.
Я испугалась и говорю:
— Не надо... Не возьму.
— Ну смотри...
Я Алле говорю:
— Давай уйдсм?
— Давай.
В конце недели ушли.
Поступили в типографию. Поставили нас со станка принимать пачки листов и
складывать под пресс и завязывать. Показали, как это делать. Надо так. На
голую руку до локтя набрать стопку листов и выравнивать. Рукав опускать
нельзя, мешает. Листы не выравниваются. К концу дня вся рука красная. На
третий день рука вся бумагой изрезана. Болит. Вздулась. Обещают, что
привыкнем. Алла плачет:
— Я не могу. Уйдсм.
Ушли.
Может, сейчас что-нибудь в типографии придумали? Было так.
Ещс куда-то поступили. А последняя работа была такая. Идсм по улице,
видим вывеску — "Деревообделочная фабрика. Комбинат бытового назначения". И
объявление- требуются. Мы приходим. Деревом пахнет. Дядька вежливый говорит:
— Вы нашу продукцию знаете?
— Знаем. Только мы на временную работу.
— Вам понравится. У нас сдельная. Люди до трсхсот рублей зарабатывают.
Сейчас проведу вас в цех, а завтра приступите. Наша фабрика план всегда
выполняет, так что премия всегда.
Пришли в цех, а там молодые люди в очках оборочки прибивают. Дядька
говорит:
— Идсмте, я готовую продукцию покажу.
Пошли к складу. Он дверь открыл, а мы с Аллой чуть в обморок не
опрокинулись. Весь склад, до потолка — гробы. Закрытые. Как с покойниками.
Мы как чесанули оттуда, только через две улицы шагом пошли.
Алка ревст:
— Зря мы в ПТУ не пошли. Зря мы эту школу кончили: образ Ольги, образ
Татьяны...
Месяц кончается. Пойдсм на авиационный. Не реви.
— Нет уж, — говорит Алла. — Опять в цеху будем стружки выносить. Не
пойду.
— А что делать?
— Выхода нет, — говорит Алла. — Или замуж, или в институт.
Пришли мы на авиационный завод. В кадрах говорят:
— Вас приняли. Завтра на работу.
Мы говорим:
— Мы передумали. Просим расчст.
Нас уволили. В трудовую книжку — присм на работу и увольнение — всс в
один день.
Дело не в этом.
А в том, что куда идти — неизвестно.
С Аллой мы расстались.
Она потом в театр костюмером пошла.
А у меня жизнь перевернулась в другую сторону.
Встретила я человека.
Это когда я уже в больнице работала медсестрой и готовилась в
медицинский. Правда, я его чуть раньше встретила.
В больницу я тоже случайно попала.
Иду по улице днсм, вижу, дядечка к стене привалился. Думала, пьяный. А
он говорит:
— Деушка, деушка... давайте с вами дружить?
— Гуляй, гуляй, — отвечаю.
— Ну тогда мои дела плохи, — говорит. — Мне надо до больницы
доползти. У меня колено отваливается. Сорок минут такси ловлю. Больница
недалеко, может, отведсшь меня?
— Ага... — говорю. — Может, вам ещс шнурки погладить?
— Нет... — говорит. — Ты меня не бросишь... По глазам вижу. Меня
Николаем зовут, а вас?
Ну, вижу, делать нечего. Потащила я его. Тяжслый. Люди оглядываются, как
мы в обнимку идсм.
— А ты представь, что ты меня с поля боя тащишь.
— Сейчас не война... Да замолчите вы, и так тяжело.
Ну, дотащила его. Дальше он всс сам говорил насчст коленного сустава, а
меня он попросил на его работу позвонить, сообщить, что он в больнице. Пока
я звонила, его оформили. А потом старуха кричит:
— Сестра! Где же вы?!
А в коридоре, кроме меня, нет никого.
— Это вы мне? — спрашиваю.
— Ну что вы сидите? Отведите больного до лифта.
— Да... — говорит Николай. — Отведите больного до лифта.
Ну, опять я его потащила куда-то.
— Да вы не наша? — разглядела меня старушка. — Я вас с нашей Ксенией
перепутала. У нес сегодня отгул. Вижу, без халата, думала, Ксения.
— Я не Ксения, — говорю я.
— А вы довольно ловко справляетесь.
— Я в школе на медсестру сдавала.
— Вы работаете где-нибудь?
— Нет ещс. Только школу кончила.
-У нас Ксения замуж выходит. Два дня отгула. Вы бы не хотели вместо нес
два дня подежурить?
— Хотели бы, хотели бы, — говорит Николай.
— Больной, ведите себя спокойно.
Так и решилась моя судьба. Да только не совсем. Осталась я в больнице.
Николаю ногу починили и выписали, а он потом приходит и говорит:
— Ты после дежурства не уходи. Со мной поедешь. Я тебя с друзьями
познакомлю.
— Ну вот ещс!
— Сестрснка, не буянь! — говорит он. — Не буянь. Дело говорю. Ты мне
добро сделала, и я тебе добро сделаю. Не дрейфь. Люди там все приличные, а
тебе этого недостаст. Я же вижу.
— Чего недостает? Я не дрейфлю.
Так я познакомилась с их компанией. Странная была компания. Илларион на
автокране работал, двое с трансформаторного, холостые, двое с авиационного,
с жснами. Дина из клуба, совсем старая старуха Христофоровна с внуком,
доктор наук один, Аносов с женой и художник Якушев. Женатый, но жена его в
этой компании никогда не бывала. И ещс Николай. Он мне совершенно тогда не
нравился. Говорили, работает на каком-то заводе, пишет стихи и пьесу про
Леонардо да Винчи. На меня там все обратили внимание. Я складненькая. Но мне
это было ни к чему. Только два человека на меня внимания не обратили: этот
Якушев и Николай. У Николая девушка была, красивая, но ему не пара. Почему
не пара — сказать не могу, но не пара. Ладно, его дело.
А тут мне Якушев говорит:
— Я ваш портрет хочу написать. На пленэре.
— Где?
— На открытом воздухе.
А девушка Николая говорит:
— Вы же хотели меня написать?
— Я передумал.
Так и сказал. Я заметила — он всем всс говорил. Прямо в лоб скажет, и
возражать ему не возражали.
Но девушка обиделась, конечно.
Поехали вскоре за город. Там были садовые участки у Христофоровых, у
Валерии Гавриловны. Народу собралось много. И с других садовых участков
подошли. Как ни странно, пили мало. Спорили, песни пели, и ни одной
матерной.
А тут я возьми да и спроси Якушева:
— Дядя Костя, а зачем оно нужно, искусство?
Они все — искусство, искусство — слушать надоело. А он отвечает:
— Никакого искусства не нужно. Полст нужен. Был бы полст, а искусство
само объявится.
Все стали к нам оборачиваться.
— Опять дядя Костя за парадоксы взялся...
— Дядя Костя, а что такое парадоксы? — спрашиваю я.
— Это когда от привычного отрываются.
— От земли?
— Если к земле привыкла — от земли, если в облаках витаешь — от
облаков. Каждому времени свои песни.
— А теперь какие нужны?
— Этого не запланируешь.
— Ну почему же?.. — говорит один с соседнего участка, маленький такой,
всрткий.
— С вами спорить не стану, — говорит Якушев. — Одолейте сначала моего
меньшого брата. Ну, сестрснка, пошли твой портрет писать.
Маленький и всрткий был умный и понял, что его бесом нечистым обозвали,
а остальные про работника Балду читали давно и уже позабыли.
— Николай, Якушев велел мне с тобой сразиться.
— Некогда, — отвечает Николай. — Я больше по бабам.
А его девушка берст под руку.
— Идсм, Николай, идсм.
— А куда? — спрашивает Николай. — Куда идти? Я уже дошсл.
— Жить надо, — говорит этот всрткий с соседнего участка. — Ничего,
кроме этого, нам не дано.
— Слушай, друг, — говорит Илларион. — Откуда ты взялся?
— С соседнего участка.
И тут я поняла, что не всс гладко в этой компании.
— Как бы хорошо можно было жить, если бы не было таких, как ваш
брат, — сказал всрткому Илларион.
— Наш брат то же самое думает о вашем брате, — говорит с соседнего
участка.
— Ну нет, — говорит Илларион. — Вам без нас не прожить. Вы и есть
только потому, что есть мы. Это из-за вас Николай не знает, куда с девушкой
идти, а он с ней в загс собирался.
— Лечиться надо, — говорит этот всрткий с соседнего участка, — если
не знаете, куда идти.
Все засмеялись.
А этот, с другого участка, пошсл прочь и с ним ещс несколько человек.
А я посмотрела на Николая и вдруг почувствовала, что хочу кого-то убить.
...Когда этот подонок сострил, все засмеялись, а я вдруг потерял чувство
юмора. Никто не понял, что это обидно, а я вдруг потерял чувство юмора.
Вдруг какая-то иголка вошла прямо в горло и обломилась. Это всс очень
быстро произошло. Может быть, потому, что женщина, которую я тогда считал
невестой, стояла рядом.
Все наши пошли к Христофоровым копать ихний огород, а она стояла рядом.
Я покосился на нес и увидел ес как-то смутно. Она ничего не заметила.
Занималась своим основным делом. Причссывалась. У нес были хорошие волосы. И
никто не заметил этой иголки, воткнувшейся мне в горло.
Просто я вдруг обнаружил, что ко мне не так хорошо относятся, как мне
представлялось. Может быть, они тоже этого не осознавали, но засмеялись
дружно и облегчснно и пошли копать огород.
И тут я сорвался с места и помчался догонять тех, с соседнего участка, и
этого маленького и быстрого.
Я мчался что есть духу, сердце у меня колотилось, в ушах стоял гул, и
мне казалось, что я не один мчусь что есть духу, что ещс некто летит со мной
что есть духу. Это летело мос собственное эхо.
Я догнал их, когда они переходили через вскопанные борозды под цветущими
яблонями, и был вечер.
Я догнал этого, с чужого участка, и рванул его за рукав. Тот сразу
остановился и улыбнулся добродушно. Он очень хорошо выглядел.
— Отойдсм, — сказал я.
— Ну чего ты, чего ты, — добродушно сказал он.
Остальные остановились вдалеке. Вероятно, они видели, как я его тронул
за рукав.
— Ты что сказал? — спросил я.
— А что? --тот заулыбался.
У него была толстая шея.
— Что ты сказал о лечении?
— О каком лечении?
Он уже забыл.
— Признасшься, что неудачно сострил?
— А-а... Конечно, — сказал он.
И продолжал улыбаться:
И всс.
Но почему такая лютая тоскливая ярость охватила меня? Лучше бы уж не
признавался.
Я довольно часто спорил насчст того, как зарождается искусство в душе
того, кто хочет отправиться в полст, и, не скрывая, рассказывал, как у меня
в дизентерийном бараке возникли строчки, из-за которых вся моя жизнь пошла
наперекосяк. И сам смеялся, и все смеялись насчст того, в каких
обстоятельствах иногда может возникнуть стишок, и вспоминали подобные
обстоятельства, когда лучшие идеи приходили во время туалетного чтения и
прочее, в таком же роде. И никто не обижал меня, и я не обижался. А тут ещс
начал выступать Сапожников со своей третьей сигнальной системой, и по
телевизору стали высказываться учсные о способах запустить в ход механизмы
творчества, и все сходились на том, что начальный его момент может быть
совершенно контрастен к тем обстоятельствам, в которых он возник, и все
признавали, что этот момент освобождения и взлста может быть чрезвычайно
болезненным. Но никто не предлагал от него лечиться.
А этот мне предложил лечиться и пошсл на свой участок. Остальные не
поняли и засмеялись. А почему они должны были понять — что для меня его
шутка? Они ведь не знали, что я уже на пределе! Могли бы и знать.
Мне вдруг показалось, что и их жмст, что я ниоткуда и потому как бы не
имею морального права писать об эпохе Возрождения. Писал бы о них — они бы
не смущались. Нет, нет, только не это. Только не поддаваться этой мысли.
Я схватил его за горло, и пальцы сами стиснули его кадык. Он не
сопротивлялся, и стало противно сжимать его мягкую сильную шею. Ведь не
задушить же я его собирался? То есть, может быть, именно собирался, но
как-то не до смерти, хотя и такое мелькнуло. Я бы, может быть, и задушил
его, если бы для этого не нужно было стискивать его шею, а иначе он бы не
помер от удушья. Он потому и не сопротивлялся и улыбался, потому что
понимал, что я его, конечно, не задушу. Хочешь пожать мою шею? Ну пожми.
Я отпустил его.
— Сволочь, — жалко сказал я.
И это была слабость. Доводов не было. Он ведь думал всерьсз, что задел
меня по постельной части. Он ведь знал, что я согласен в монахи пойти, если
бы от этого у меня получилось то искусство, о котором я мечтал. Это все
знали и считали меня чокнутым. Но верили, что у меня всс же кое-что
получится в этом деле. Но уже теряли надежду. Он своей остротой объявлял
меня аутсайдером и отталкивал от меня тех нескольких, которые ещс верили.
— Извини, пожалуйста, — сказал он.
— Твою остроту слышали все, а извинение только я один, — сказал я.
И повернулся уходить.
И тут я, как в тумане, увидел мою медсестрснку.
Солнце отсвечивало в ес коротко остриженных прямых волосах.
— Хочешь, извинюсь перед всеми? — услышал я за спиной его испуганный
голос.
Не оборачиваясь, я сказал, идя к ней:
— Нет... Хочу, чтобы ты
...Закладка в соц.сетях
