Жанр: Электронное издание
wayhaos
...двигайтесь. Сейчас пускать будут...
— Неужели сам написал?
— Да ладно вам толкаться-то. Все пройдсм.
Пропустили в ворота нашу группу, и все помчались по дорожке к ступеням.
— Не бежи, — сказал Илларион. — Что мы, жлобы? Культура всс-таки. А
ещс есть стихи из жизни?
— Есть.
— Пропустим жлобов. Мадама, зонтик-то убери. Закрой зонтик-то.
Мадама оборачивается и говорит:
— Чсрт-те кого пускают на выставку!..
А другая:
— Демократия...
Илларион говорит:
— Вали, вали, мочалки... Занавески разберут. — И мне: — Давай, Коля,
пошли. Бабы есть бабы. А тут духовные ценности. Нельзя! Ты против духовных
ценностей?
— Не знаю, — сказал я.
И мы вошли в дверь. Здоровенную. Этажа на полтора.
...Война кончилась, когда мне было два года.
Жил я без потрясения на пятом этаже. Так, разве что занудство одно. Да
ну их, потрясения. Насмотришься в кино, как люди жили, и хватит. Сейчас
по-другому живут. Всс я к тому времени перепробовал; и модельки были, и
барахло приличное, не хуже, чем у людей, и на Княгиню глаза пялят, мне
завидуют, и даже любовь встретил. Только она короткая оказалась, эта
любовь, — до загса.
Наутро после ресторана и первой нашей с ней постели Княгиня сказала:
— Больше я ни о чсм не мечтаю. А то, что ты рабочий, это ничего. Не век
же ты будешь рабочим, правда? Поцелуй меня сюда.
И показала на грудь.
На этом наша любовь кончилась.
— Ладно, слезай с тумбы. На лекцию опоздаем, — сказал я.
— С какой тумбы?
— Это поговорка такая.
— Ты какой-то странный.
— Это потому, что мне тоже больше мечтать не о чем.
— Я тебя разочаровала?
— Нет, что ты.
— Это потому, что я ещс ничего не умею. Ты подожди, я научусь.
— Чему?
— Всему. А детей нам не нужно пока, — а вдруг ты институт не кончишь?
— Чтобы детей делать, высшее образование не требуется. Годится мос
среднее. Может быть, после этой ночи забеременеешь.
— Не бойся. Я таблетки приняла. Маме жена начальника отдела привезла из
ФРГ.
— Мама твоя любит юмор, — говорю.
— Нет, мама юмор не любит. Она считает, что юмор — это вульгарно.
— Скажи, почему тебя Княгиней прозвали?
— Я в школе в драмкружке играла княгиню Волконскую. Мы ставили поэму
Некрасова "Русские женщины". Читал?.. Я на нес лицом похожа.
Я говорю:
— Читал... Только там про русских женщин, а не про лицо. Хотя это давно
было.
— Верно? — Она поднялась с постели. — Сейчас главное — лицо. Такое
время. У кого лицо, тот пробивается.
А я думал, что она молчаливая.
— Ты знаешь, за эту ночь я стала совсем другая. Ты знаешь, мне про тебя
говорили ещс до того, как ты меня увидел. Все говорили "художник, художник".
Я тебя сразу по описаниям узнала, когда ты мне там, в буфете, руку
поцеловал. Я подумала: "Ну, точно. Совсем такой. Молва — великая вещь". Не
притворяйся — у тебя же слсзы на глазах. Это от счастья?
— От счастья, — говорю я.
Толпа в музее — не протолкнсшься. Куда идти — не поймсшь.
— Вы на выставку?
— Нам польскую картину.
— Не понимаю вас. У нас много картин... Проходите, пожалуйста.
Илларион говорит:
— Давай сначала коней посмотрим?
— Каких коней?
— Выставка наверху, а справа кони. Я разглядел.
— Коней потом, --говорю. — Кони не привозные.
Стали пробиваться на выставку. Сначала пошли в залы, где меньше людей,
потом — где побольше. Картин много, и все разные.
Странно, но я тогда впервые заметил этот разнобой.
Я думал, что картина от натуры зависит. Какая натура — такая картина. А
тут заметил — два портрета рядом висят, а друг на дружку непохожи. Не
лицами непохожи, а картины непохожи. А как выбрать, которая лучше и какую
смотреть?
— Илларион, — говорю. — Так дале не пойдст. Давай искать ту
знаменитую. Иначе очумеем.
Илларион спрашивает у женщины во фраке — как стюардесса, только старая:
— Мамаша, какая самая лучшая польская картина?
— Польская? Здесь все из польских музеев.
Мы пошли.
— Мальчики, стойте! Вам, наверно, "Девушку с горностаем"?
— С каким горностаем?
— Картина Леонардо да Винчи "Девушка с горностаем". Во-он в том зале, в
центре, видите? Только там очередь большая.
— Опять очередь? — спрашиваю. — Не пойдсм.
— Нельзя, — говорит Илларион. — Не обижай. Меня в конторе спросят.
Сейчас вспоминаю то время — таких двух идиотов на всей планете только
двое было.
Боже мой! Даже страшно подумать, что было бы, если бы я ес не встретил.
Так бы слепым и жил.
Она всех ошарашивала, кто к ней постепенно подходил. Я по лицам видел.
Но и я, видимо, дозрел к тому году.
Поверите ли, как только стюардесса сказала — Леонардо да Винчи, у меня
в сердце — щслк! — тот самый? А я думал, что он где-то в незапамятных
временах, а он под боком. А как сказала — "Девушка с горностаем", я прямо
завыл молча — только бы судьба не подвела.
Не подвела.
— Молодой человек, нельзя задерживаться. Люди посмотреть хотят.
Илларион меня за рукав тянет.
— Дурачок, можно снова в очередь стать.
Разве расскажешь?
Разве расскажешь? Надо увидеть. На то она и "Девушка с горностаем"
Леонардо да Винчи.
Я только теперь знаю, если картину можно рассказать — она не нужна. Но
про девушку эту — можно.
Сидит. Умница. Всс.
Если бы я такую встретил, я бы за ней на четвереньках пополз бы через
пол-Москвы, да она бы не позволила.
Эта не подведст. Она нарисованная.
На земле таких не бывает. Только в космосе. В космосе Леонардо да Винчи,
и ни в чсм другом. А никто другой так далеко не залетал. Это я теперь знаю.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сцена перед занавесом. Вечер. Ворота Флоренции. Выходит высокий человек.
ЛЕОНАРДО (негромко)
Уходит день. На башнях облаков
Певучий след оставил тихий вечер.
Уходит день... Как горестно, как жалко.
Ещс один поклон календаря.
Семнадцать лет из жизни укатилось
И унесло пылающий Милан.
Минуты завиваются в часы,
Часы в года, и стрелки кажут вечер.
Садится солнце, холодеет небо,
А там гляди, уж золото волос
Луна засеребрила сединою.
Старик... Старик... Морщинистое имя...
Ограбленная молодость моя!..
Пауза.
Как пахнут эти розы!.. Этот запах
Так ярок, что почти звенит как песня,
Как будто юность и как будто я
Не флорентийский мастер Леонардо,
А снова жизнерадостный юнец,
Которому рассказывал учитель
Историю занятную о том,
Как некий человек всю жизнь старался
Систему мирозданья угадать...
Всс зыбко, мир дал трещину, синьоры,
В которую, свернувшись как папирус
Со стсртыми, забытыми значками,
Летит вся современная культура...
Деянья наши — просто письмена,
Начертанные слабою рукою
Кусочком мела на слепой стене,
Рад человек, себя увековечив,
И вся стоит исписана стена...
Но вот из бездны возникает вечер
И рукавом стирает письмена...
Пауза.
Как страшно возвращаться стариком
Туда, откуда уходил щенком...
Никто не ждст... Не нужен никому...
Вернулся я к началу своему...
Привет тебе, Флоренция!..
(Входит в городские ворота.)
Занавес открывается.
...Раньше говорили — найти свос место в жизни, и это означало буквально
место в пространстве, территорию, место работы. Так и говорили: у него есть
место, он получил хорошее место. Или поместье, или город, который по-польски
тоже "място" — город, огороженное пространство вроде огорода. А теперь?
Теперь известно, что жизнь — в движении и место в жизни — это место в
процессе. И человек понял, что он часть процесса. И затосковал.
Потому что ему объяснили — он не сам едет куда хочет, а его везут как
запчасти процесса.
...Небо бесконечно.
...Всс казалось, что можно что-то сделать.
...Якушев мне сказал:
— Что такое ремесло? Это "не хуже, чем у людей".
Уровни могут быть разные, но изготовленная вещь имеет предварительный
эталон, иногда — шаблон, штамп. И есть с чем сравнивать.
А искусство — это новинка.
...У искусства тоже есть эталон, но внутренний и движущийся. И он
отыскивается в самом процессе работы, и называется — идеал.
У ремесла — эталон, у искусства — идеал.
Все неприличия в искусстве возникают от путаницы — эталон и идеал.
...Это не разница в определениях, это разница в сути.
Эталон — это то, с чем можно сравнить изготовленную вещь. А идеал
сравнивать не с чем, разве что с другим идеалом. Запомним это.
К эталону мы можем предварительно стремиться, а идеал должен быть
отыскан в самой работе.
Эталон стоит на месте, и мы к нему движемся, а идеал уходит от нас как
горизонт.
Ремесло останавливается, когда эталон достигнут. Искусство
останавливается, когда продолжение ухудшает вещь.
Отсюда совершенно разная оценка законченности.
Ремесленная вещь закончена, когда достигнут эталон. Произведение
искусства должно быть закончено в любой момент изготовления.
...Если найдут руки от Венеры Милосской — будет хорошо. Но это будет
другое художественное произведение. Потому что если бы не нашли саму Венеру
Милосскую, а нашли бы только руки, то было бы произведение — руки богини.
Ремесленное же произведение существует только в целом виде.
И потому огромна разница между обломком и фрагментом.
...Потому что ремесленное произведение — это правило, состоящее из
правил, а произведение искусства — это правило, состоящее из исключений.
...Искусство такая вещь — как только в него прорвсшься — конец. Назад
дороги нет.
Если только не собьют, конечно, умники, которым нравится не искусство, а
болтовня о нсм. Они знают точно, как делать детей, но сами не делают
почему-то — инструктируют тех, у кого это и так выходит.
А как прорвсшься в искусство — так конец. Назад пути нет.
Не в том смысле, что сам в профессионалы пойдсшь, а в том, что без него
уже нельзя.
Другая жизнь начинается.
...У меня так получилось, что я сначала разум увидел в полсте, а потом
сердце. Но это неважно, с чего началось. Важно, чтобы не житейское в тебе
ходуном заходило, а полст.
Я, когда девушку эту увидел с горностаем, — очумел. Потому что
подумал — нет. Ну это же ясно, кто такой этот человек, который ес
нарисовал, — вот к чему душа тянулась. Стою и трясусь.
Илларион говорит:
— Ты только не чокнись.
— Подожди, — говорю, — Илларион, милый ты мой, подожди.
— Ну вот.
— Всс, Илларион, теперь всс.
— Что всс?
— Теперь всс, совсем всс. Назад пути нет.
— Идсм на воздух. На нас стюардесса смотрит.
— Пусть смотрит.
— Идсм, Коля. Идсм, Коля.
— Как же я уйду?
Ушли.
Погоду не помню. Столько лет прошло. Вроде снег должен быть или,
наоборот, жара, а у меня в памяти одно серебро. Должно быть, дождь моросил,
а небо и асфальт — серебряные. Хотя зонтиков не помню.
Пришли домой ко мне — Илларион проводил. А я разговариваю всю дорогу,
даже язык стал сухой.
Дома Княгиня говорит:
— Ну? Насмотрелись на голых женщин?
Я молчу. Илларион спрашивает Княгиню:
— У вас нет чего-нибудь? Ему поправиться надо.
— Хватит с него. Вчера поправлялся.
— Зря ты это. Кольке поправиться надо. Дай рюмку. Не видишь, что ли?
А я смеюсь.
— Жаль... — говорю я, — ...что сейчас не гражданская война.
— Совсем обалдел, — говорит Княгиня. — Больше в музей не пойдсшь.
— Жаль, — говорю, — что сейчас не гражданская война... Я б тебя в
Чсрное море сбросил. Таких надо в Чсрное море сбрасывать. Ты свет застишь.
— Я сейчас маме позвоню!
Тут я крикнул:
— Усохни!
Первый раз на нес крикнул.
Она стала тихая. Илларион меня за руки держал.
...Я ещс раз пытался пробиться в музей, десятки совал, без билета не
пустили.
А потом картину увезли.
Нет. Так дело не пойдст. Надо про Леонардо где-нибудь узнать.
В заводской библиотеке про Леонардо брошюра "Леонардо — великий
художник Возрождения, один из плеяды тех, кто...".
Отставить.
Пошсл к парторгу.
— Анатолий Борисович, у меня персональная просьба.
— Персональное дело?
— Анатолий Борисович, просьба... Просьба, Анатолий Борисович.
Объяснил ему, что мне надо в Ленинскую библиотеку, а институт я бросил.
— Заниматься хочешь? Дело. Письмо от парткома я организую. Но и у меня
к тебе просьба. Из ГАИ просили усилить пропаганду. Нарисуешь мне плакаты
насчст соблюдения правил уличного движения... Ты что такой зелсный?
— Нет, Анатолий Борисович, не могу рисовать. Сейчас не могу. Потом.
Обиделся. Очки снял.
— Стыдно, — говорит.
— Нет... Сейчас не стыдно... Не могу... Тошнит.
Он стал на меня смотреть.
— Объясни.
— Ну ладно, — говорю. — Можете не писать письмо. Я понимаю.
— Что с тобой творится?.. Говори быстрей... Мне некогда. У меня
летучка.
— Я в музее был.
— Ну и что?
— Леонардо видел... Леонардо да Винчи. "Девушку с горностаем".
— "Дама с горностаем"... Знаю.
— Разве она дама?
— Ну-ка зайди ко мне... Копылова, некогда, некогда. Подойди через
двадцать минут.
Думаю — чем чсрт не шутит? Рискну. Расскажу как есть.
Просидели мы не двадцать минут, а полтора часа. На телефоны он не
отвечал. Трезвонили — сил нет.
— Ладно, один раз потерпят, — сказал он. — Продолжай. Запустили мы
это дело. Письмо я тебе, конечно, организую. От плакатов тебя освобождаю.
Дима нарисует, культорг.
— Я от жизни отрываюсь... Я понимаю, Анатолий Борисович... Но не
могу...
— Нет, — говорит. — Не отрываешься... Запустили мы это дело.
Подготовься, а месяца через два сделаешь нам сообщение.
— Ну месяца за два я управлюсь.
Так я думал тогда.
— ...А знаешь, почему ты перестал летать?
— Почему, Илларион?
— Потому что тебе понадобилось, чтобы летали все.
— Так я ведь не скрывал этого, Илларион.
— А кто будет по земле ходить?
— Ходить по земле должны все, и летать тоже все.
— Опоздал ты с этим делом, — сказал Илларион. — Все и так летают. Я
этим летом летал в Сочи.
— Это не вы летали. Это аэроплан летал, а вы в нсм спали.
— Ну самолст летал, какая разница?
— И аэроплан не летал, а изо всех сил старался не упасть. Разве это
полст? Полст — это когда ты легче воздуха, как рыба легче воды.
— Рыба не легче воды.
— Но у нес пузырь, который легче воды.
— А что у человека легче воздуха? — спросил Илларион.
— Желания.
— Любые?
— Нет... Направленные вверх... В небо...
Якушев мне сказал:
...У Тициана есть картина — "Любовь земная и любовь небесная". По обе
стороны какой-то чаши сидят две женщины — одна в парчовом платье, а другая
голая. Какая из них любовь земная, а какая небесная — сам чсрт не разберст.
...Княгиня поначалу обрадовалась, что я в Ленинку стал ходить.
— Правильно. Пора готовиться к новой жизни. Ты по каким предметам
готовишься?
А потом забастовала. Меня целыми днями дома нет. После работы я туда --
и до закрытия.
Парторг говорит:
— Мне твоя тсща звонила. Жаловалась, дома не бываешь. Как идст
подготовка?
— Пошлите ес подальше.
— Подготовку?
— Тсщу.
— Нет, так тоже нельзя.
— Анатолий Борисович, мне поговорить не с кем. В читальном зале не
поговоришь, а в курилке только про баб и про "Жигули".
— Я тебя с одним мужиком познакомлю. В школе с ним учился. Якушев
Костя. Он про Леонардо всс знает.
— Познакомьте, Анатолий Борисович. Я вам сто плакатов нарисую.
— У него и прозвище было Да Винчи.
— А он кто?
— Художник.
— Дело!
— И у тебя быстрей пойдст.
...У меня после этого так дело быстро пошло, что не успел я
оглянуться — жена говорит:
— Я интеллигентная женщина...
А я говорю:
— Знаю... Ты интеллигентная женщина, а я Квазимодо. Пианино ты
оставляешь себе.
— Какое пианино?
— Шутка.
— Юмор — это вульгарно.
— Мама говорит. Всс знаю. Это мама твоя вульгарная.
— Маму не тронь.
— Это святое. Я знаю.
— Я твоего Якушева ненавижу. Между прочим, он мне всс время на грудь
смотрит.
— Так, может, больше смотреть не на что?
— Коля... Что ты делаешь?.. Где наша любовь?
— У мамы спроси.
— Она мне всю жизнь отдала.
— Отняла, — говорю. — Пойдсм в музей.
— Голых женщин смотреть? Да?
— Одетых. В Третьяковку пойдсм. Якушев велел к Сурикову приглядеться.
— То Леонардо, то Суриков, то Илларион. Я твоего Иллариона ненавижу.
— Пойдем в музей.
— Нет.
— Пойдсм в музей!
— Не пойду.
— Пойдсм в музей...
— Пойдсм.
Я в то время занимался как бешеный. То времени девать некуда, а то сутки
мигают как светофор...
Два месяца промигало, я сообщение в клубе сделал. По энциклопедии. А то,
что я про Леонардо в Ленинке вычитал — этого не расскажешь. Слов таких у
меня тогда не было. Закружило меня. Сплю и вижу ту эпоху итальянского
Возрождения. Пока Якушев не сказал:
— Затормози. А то специалистом станешь.
— Дядя Костя, а разве плохо?
— Художник в тебе пропадст. Засохнет.
— Почему?
— Материал задушит. Полюбишь болтать про Леонардо, а его разлюбишь.
— А что делать?
— Тебе надо цветом захлебнуться. Пора тебе Сурикова поглядеть. Иди.
Придсшь — расскажешь. Только не ври. Не понравится, так и говори — не
понравилось. Иди. Да жену возьми.
— Зачем?
— Возьми. Знаю, что говорю.
А это у нас не первый разговор с ним про Сурикова.
Ну, потопали мы. Я такси взял. Согласилась всс же ехать моя Княгиня.
Не спугнуть бы. Только бы глядеть не мешала.
Подъезжаем к Третьяковской галерее — опять очередь. В полпереулка.
— Всюду у нас очереди, — говорит Княгиня.
— Не срамись, — говорю. — Не за гарнитурами очередь.
— Давай займсм, — говорит. — А пока погуляем.
Заняли мы очередь за одним из Челябинска, а позади нас из Бурятской
автономной пять человек. Говорят — ничего не поймсшь.
Стали неподалску ходить. Выпили кофе с бутербродами — напротив
Третьяковской галереи палатка. Рядом школа художественная. По двору
шмокадявки с этюдниками бродят, и лапы перемазанные. Автобусы стоят.
"Интурист" машины гоняет.
— Смотри, какая решстка богатая, — говорит Княгиня. — Войдсм,
поглядим.
— Библиотека, — говорю.
— Вот люди жили... — говорит Княгиня.
— Которые решстку делали?
— Это меня не касается.
— Зря я тебя позвал.
— Я могу уехать.
И всс такое в этом роде.
— Ну скоро там?.. А то я устала ждать.
— Пускают... Бежим.
Пошли мы по Третьяковке. Картин бесчисленно. Княгиня:
— Смотри, какая картина красивая. Вот бы нам такую над тахтой. Дорогая,
наверно. А раньше, наверно, дешсвая была. Сейчас все предметы роскоши
дорожают. Коля, а это кто? У него лицо незначительное. Я бы за него не
пошла. Коля, а это, смотри, Пушкин. Как живой. Кипренского. Я знаю.
Экскурсоводы орут. Княгиня ахает.
А тут звук выключили. Вижу только, Княгиня рот разевает, как рыба, а
слов не слышно. Это значит я картину увидал и опять про Леонардо вспомнил.
Александр Иванов. "Явление Христа народу". Тихая картина. А вокруг тихие
люди. А по стенам тихие этюды к этой картине. И тут я почему-то снова
вспомнил Леонардо.
Нет, подумал я, мало я ещс про Леонардо знаю. Продолжим. Не нахлебался я
ещс этого варева. Надо разобраться. Я докопаюсь. Самому мне художником не
быть, это я понял. Но я докопаюсь до сути. А до какой сути — сам не знаю.
Смотрю на картину — Александр Иванов, русский человек, а картину
написал из чужой жизни. Значит, надо ему это было для чего-то, значит, можно
проникнуть. Во всс.
Иоанн Креститель — лицо мощное. А вдалеке тихая фигура. Слева — ветки,
а справа мой предок сидит, улыбается сквозь слсзы — раб несчастный. Понять
старается, что к чему.
— Коля, идсм. Не надо... Это религиозная картина? — шспотом спрашивает
Княгиня.
— При чсм тут религия?! — шспотом ору я. — При чсм? Человека не
понимают, вот про что. Это про гражданскую войну картина. Александр Иванов
до семнадцатого года не дожил и до Отечественной не дожил. Но это всс одна и
та же революция. Она ещс при Леонардо да Винчи начиналась. И ещс раньше, при
Спартаке. Рабы подымались, к ней с разных концов подходили, кто как мог в те
годы. Она же вырасти должна была.
— Коля, я не знала, что ты идейный, — говорит Княгиня.
— Я сам не знал.
Но тут заорал экскурсовод, и нас оттсли.
— Давай, — говорю, — больше нигде не останавливаться. Забежим, только
Сурикова поглядим. А то перед Якушевым неудобно.
И двинулись мы через все залы.
— Быстрей, быстрей, — говорю. — Некогда. А то Якушеву рассказать
будет нечего. А он спросит.
А сам расплескать боюсь. Есть Леонардо, есть. Живст зсрнышко.
Один только раз остановились.
— Красивая какая, --говорит Княгиня. — Незнакомка. Я знаю. Она моего
типа или нет? А какого я типа? А глаза я тоже так могу делать. Гляди — так?
— Ещс лучше, --говорю. — Идсм.
Ну прошли мы "передвижников", прошли "Трсх богатырей". Входим к
Верещагину — черепа, антивоенные картины, узорная дверь в Средней Азии. И в
зал Сурикова. Картины тоже огромные — "Боярыня Морозова" как раз напротив
двери.
Страшная какая-то. Нищий на снегу сидит. Ноги грубые. Поп хохочет.
Чсрная женщина руку подняла, а в руке кандалы. Лицо красивое, только
голодное.
На репродукциях всс понятно было. Раскол, старая вера, новая вера. Слева
противники, справа — союзники. Это я уже знал. Экскурсовод рассказывал ещс
до армии. А на картине всс стало по-другому. Краски, краски. И страшная
какая-то. В общем, понимаю — большая вещь. Но в общем не понравилось. Так
Якушеву и доложу. Ничего не поделаешь. Каждому свос. О вкусах не спорят. В
следующем зале "Иван Грозный". Это я уже видел. А дальше вниз по лестнице
ещс тыща залов.
— Пойдсм, — говорю, — обратно. А вперсд идти — запутаемся.
Пошли обратно через верещагинский. Смотрю, а его картины какие-то рыжие
стали. Как будто через жслтый светофильтр. Смотрю — Княгиня моя отстала и
назад глядит.
— Идсм...
— Подожди... — говорит.
Оглянулся и я — куда это она смотрит? И вдруг сквозь просвет двери
опять Морозову увидел. Не всю. Дверь мешала. И вдруг вижу — серебро.
На картине — зима, но серебряная и что-то напоминает. А что? Не могу
вспомнить. И вдруг вспомнил — погоду напоминает, которая была, когда я от
"Девушки с горностаем" уходил.
— Коля, я ещс хочу посмотреть...
Я так удивился, что говорю:
— Ну давай.
Двинулись обратно.
— Коля, помедленней...
Пошли помедленней, а навстречу нам надвигалась великая картина. Чем
ближе, тем более великая. Фигуры те же, а картина всс лучше, всс больше.
Великая. Пока я не понял — цветом захлсбываюсь. Как это можно — не знаю,
только чувствую — печаль и стойкость, и как будто я мимо картины смотрю, а
как-то всс печаль и стойкость.
Подошли. Смотрели. То проходило, то снова подхватывало. Другие картины
Сурикова смотрели, "Меншикова", "Стрельцов", портреты, и снова — на нес.
— Я посидеть хочу, — говорит Княгиня.
— Посиди.
И сам присел рядом. Экскурсия подошла и загородила.
— Коля... что же это мы со своей любовью сделали? — говорит Княгиня.
— Маму спроси.
— Перестань...
А на меня такая духота напала, такая лень.
— Наверно, надо долго мучиться, чтобы искусство понять, — говорит
Княгиня.
— Наверно, — говорю я.
— Хочешь, "Ивана Грозного" посмотрим?
— Давай.
Заглянули.
— Нет, — говорю. — Не могу. Может, он и великий ху дожник, а сейчас
не могу.
— Идсм, ещс посидим.
Сели. Экскурсии то закрывали картину, то открывали.
— Коля, — говорит Княгиня. — Оказывается, я русская женщина...
— Значит, и у нас Возрождение... А между прочим, у Сурикова жена была
француженка.
— Ну да?
— А у Пушкина дед был из Эфиопии, а Александр Иванов в Италии картину
писал, а ученик Леонардо Московский Кремль строил...
— Поехали к Якушеву... Я ему спасибо скажу.
— А я тебе.
— За что?
— За Сурикова.
— А я при чсм?
— Если бы ты не оглянулась, я бы ушсл.
— Посмотри... У девушки руки замсрзли... красиво как. Нет... не то...
Коля, ты меня любишь?
— Похоже, что так.
— Коля, мне кажется, что я летаю. Дай руку, прислони. Слышишь? Как
сердце стучит?
— Не надо. Смотрят.
— Коля, наплевать.
— Наплевать.
Сидели, пока не стемнело. Нас никто не гнал. А когда стемнело — картина
даже вблизи стала серебряная.
Потом свет зажгли, и мы ушли.
— Дядя Костя, откуда вы узнали, что она цвет лучше меня видит?
— Не цвет. Колорит. Цвет в жизни, колорит в картине. Колорит — это
музыка цвета. Ес сочинять надо. До женщины музыка быстрей доходит. Зато мы
крепче усваиваем.
Это он как в воду смотрел.
...В небе всс просто.
С другой стороны, если не знать, что ты часть процесса, то тоже
озвереешь. А знание даст, нет, не даст, а придаст мужества.
Якушев мне сказал:
...Если описать повара или доктора не в героическом виде, а в
каком-нибудь ином, то все повара и врачи обидятся.
Из-за путаницы. Из-за путаницы с понятием "типичное", которая восходит к
путанице между искусством и жизнью.
У жизни в целом нет задачи воздействовать на нас, а у искусства есть.
Потому типичное в жизни и в искусстве- это разные вещи. Как цвет и колорит.
Типичное в жизни тяготеет к абстракции, а в искусстве к конкретности.
Казалось бы, дело очевидное — в жизни и в искусстве типичное — это
обобщение на разных уровнях. Казалось бы. Но и это не так.
В жизни мы типизируем для удобства, для экономии мозгов, для понятности,
для познания — "дерево", и точка, а какое? Пока неважно, важно, что не
"камень". А в искусстве мы типизируем для впечатления.
Если изучать быт помещиков по "Евгению Онегину", то поэма умирает,
потому что пропадает впечатление, что ес сочинил Пушкин.
Типизация в искусстве — это сочинение. А что такое сочинение, не знает
никто. Сочинение для того, чтобы произвести впечатление, а впечатление не
даст крови прокиснуть и апеллирует к душе.
Вот почему мудрец говорит, что очень легко
...Закладка в соц.сетях
