Жанр: Электронное издание
gabriela
... Дом полковника Алтино Брандана в Рио-до-Брасо находился рядом со
станцией. Он был опоясан верандами, по стенам поднимались вьющиеся
растения, в саду дома росли цветы, во дворе - плодовые деревья.
Мундиньо удивился благоустроенности фазенды, пбдумав, что капитан,
пожалуй, был прав, когда утверждал, что Алтано Брандан - редкий в Ильеусе
тип фазендейро, у него совсем иной склад ума. В этой зоне не сохранилась
традиция строить комфортабельные, изысканные и роскошные особняки. Дома
полковников на плантациях и в поселках зачастую были лишены самых
необходимых удобств. На фазендах их ставили на сваях, чтобы свиньи могли
спать под домом. Или же свинарник, являвшийся защитой от бесчисленных
ядовитых змей, строился рядом с домом.
Свиней защищал от змеиного яда толстый слой сала, и они убивали змей.
Со времен вооруженной борьбы фазендейро привыкли жить скромно, и лишь с
недавних пор в Ильеусе и Итабуне полковники сталей покупать и строить
богатые особняки, бунгало и л,аже небольшие дворцы. Они отказывались от
прежней суровой и неустроенной жизни под давлением сыновей - студентов
высших учебных заведений в Баие.
- Вы оказали нам большую честь, - сказад полковник, представляя
Мундиньо жене, которая встретила их в хорошо обставленной гостиной, где на
стенах висели портреты супругов Брандан в молодости.
Затем полковник отвел Мундиньо в комнату для гостей. И здесь все было
устроено с королевской роскошью: матрац, набитый обезьяньей шерстью,
льняные простыни, вышитое покрывало, вся спальня была пропитана запахом
лаванды.
- Если вы не возражаете, я Суй предложил выехать сразу же после
завтрака, чтобы успеть посмотреть работы на плантациях. Ночевать будем в
"АгуасКларас", утром выкупаемся в реке, совершим прогулку верхом и
осмотрим фазенду. Позавтракаем дичью, а к обеду вернемся сюда.
- Отлично. У меня нет ни малейших возражений, Фазенда Брандана
"Агуас-Кларас" представляла собой огромный земельный участок, границы
которого проходили от поселка на расстоянии менее лиги. Впрочем, у
полковника Алтино была и другая фазенда, подальше, частично еще покрытая
лесом, который предстояло вырубать.
Перемены блюд за завтраком следовали одна за другой - пресноводная
рыба, дичь, говядина, баранина, свинина. Это был обычный семейный завтрак,
званый обед был назначен на воскресенье.
Вечером на фазенде, после того как Мундиньо посмотрел, как собирается
урожай какао (работники трудились у корыт с зернами, плясали, мелко
переступая ногами, в баркасах, перемешивая какао, которое сушилось на
солнце), он беседовал с хозяином при свете керосиновых ламп. Алтино
рассказывал истории о жагунсо, вспоминал старые времена, когда велась
борьба за землю. Кое-кто из работников, сидевших на земле, принимал
участие в беседе, уточняя те или иные подробности. Алтино указал на одного
негра:
- Он у меня работает уже двадцать пять лет.
Раньше был жагунео у Бандаро, и бежал от него сюда.
Если бы он понес наказание за всех, кого прикончил, на это не хватило
бы его жизни.
Негр улыбнулся, показав белые зубы. Он жевал табак; у него были
мозолистые руки, а ноги были покрыты засохшим клейким соком какао.
- О, сеньор полковник! Что молодой человек может подумать обо мне?
Мундиньо хотел завести разговор о политике и склонить богатого
фазендейро на свою сторону. Но Алтино избегал говорить на эту тему, он
лишь упомянул во время завтрака в Рио-до-Брасо о костре из номеров "Диарио
де Ильеус". Полковник осудил нападение на редакцию.
- Это никуда не годится. Отголосок старых времен, которые, слава богу,
уже давно прошли. Амансио - порядочный человек, но нетерпимый и резкий,
прямо не знаю, как он уцелел. Был три раза ранен в стычках, окривел на
один глаз, рука не действует, а все не меняется. С Мелком Таваресом тоже
шутки плохи, не говоря уж о бедняге Жезуино... Да, никто из нас не может
поручиться, что ему не придется совершить такое же преступление: у Жезуино
не было иного выхода. Но зачем они затеяли эту историю с поджогом газет?
Никуда не годится... - Полковник вынимал кости из рыбы. - Но вы извините
меня, если я скажу, что вы тоже поступили неправильно? Таково мое мнение.
- Почему? Вы считаете неверным резкое выступление газеты? Но
политическая кампания не ведется путем восхваления противников.
- Ваша газета делается здорово, это верно. Любая статья в ней
интересна... Мне говорили, что их пишет доктор, надо быть справедливым, у
него одного в голове мозгов больше, чем во всем Ильеусе. Очень умный
человек... Я люблю слушать его речи, он говорит, как ученый. Конечно, вы
правы. Газета для того и существует, чтобы ругать и громить противника.
Выступления вашей газеты справедливы, я даже подписался на нее. Но не об
этом речь.
- АО чем же?
- Сеньор Мундиньо, я уже говорил, что те, кто подожгли тираж, поступили
неправильно. Я этого не одобряю. Но уж раз это случилось, вы были
поставлены в безвыходное положение. Как и Жезуино. Хотел он убить жену?
Нет, не хотел. Но она наставила ему рога, и ему оставалось только
прикончить ее, иначе он был бы опозорен и стал бы чем-то вроде борова или
тяглового вола. А почему бы и вам было не сжечь их газету, и не только
тираж, а и здание, да еще и машины сломать? Вы меня извините, но вы были
обязаны это сделать, чтобы о вас не стали болтать, будто вы слишком
осторожны и тому подобное. Ведь для того, чтобы управлять Ильеусом и
Итабуной, нужно быть сильным и не склонять головы ни при каких
обстоятельствах.
- Я не трус, полковник. Но, как вы сами сказали, это устаревшие методы.
И именно для того, чтобы покончить с ними, чтобы сделать Ильеус
цивилизованным краем, я включился в политическую борьбу. Да и где бы я
взял жагунсо, у меня ведь их нет...
- Ну, это не причина... У вас есть друзья, люди решительные, вроде
Рибейриньо. Я сам предупредил коекого. Как знать, а вдруг сеньор Мундиньо
попросит меня, когда ему понадобится...
Вот и весь их разговор о политике. Мундиньо просто не знал, что думать.
У пего было впечатление, будто полковник обращается с ним как с ребенком,
подшучивает над ним. Вечером на плантации Мундиньо снова попробовал
завести беседу на политические темы. Алтино не отвечал, говорил только о
какао. Они вернулись в Рио-до-Брасо после чудесного завтрака:
разнообразная дичь, мясо агути, бразильской свинки даки, оленина и еще
что-то необыкновенно вкусное; как узнал впоследствии Мундиньо, это было
мясо обезьяны жупара. На фазенде Алтино устроил роскошный обед, на котором
присутствовали фазендейро, коммерсанты, врач, аптекарь, священник - все,
кто занимал достаточно видное положение в местечке. Алтино велел позвать
музыкантов, игравших на гармонике и на гитаре, певцов-импровизаторов, в
частности одного слепца, слагавшего замечательные стихи. Аптекарь, улучив
момент, спросил у Мундиньо, как разворачиваются политические события. Тот
не успел ответить, потому что в разговор резко вмешался Алтино:
- Сеньор Мундиньо приехал сюда погостить, а не заниматься политикой, -
и тут же заговорил о другом.
В понедельник экспортер вернулся в Ильеус. Черт возьми, чего хочет этот
Алтино Браыдан? Он ведь сам захотел продать свое какао - более двадцати
тысяч арроб - Мундиньо, а не Стевесону. Для Мундиньо это была очень
выгодная сделка. Полковник уже свободен от всяких обязательств по
отношению к Бастосам и тем не менее о политике и слышать не хочет. Или он,
Мундиньо, ничего не понял, или старик выжил из ума. Ведь он потребовал,
чтобы Мундиньо поджигал дома, ломал машины, возможно, даже убивал людей.
Капитан утверждал, что Мундиньо не понимает полковников, их образа
жизни и действий. Выслушав идею Алтино Брандана о мести газете "Жорнал до
Сул" за идиотское сожжение тиража "Диарио де Ильеус", капитан сказал
задумчиво:
- В известной степени он прав. Я тоже думал об этом. Действительно,
стоило бы проучить людей Бастоса. Тем или иным способом доказать
ильеусцам, что не Бастос уже хозяин края, как было когда-то. Я много
размышлял об этом и даже поговорил с Рибеприньо.
- Осторожно, капитан! Не будем делать глупостей. На каждый акт насилия
будем отвечать буксирами и землечерпалками для бухты.
- Но когда же в конце концов наш инженер закончит свои исследования и
выпишет землечерпалки?
В жизни не видел, чтобы так копались...
- Это нелегкое дело, тут в несколько суток не управишься. Он и так
работает без отдыха, не теряет ни минуты. Быстрее некуда.
- Он работает день и ночь, - рассмеялся капитан. - Днем в бухте, ночью
у подъезда Мелка Тавареса. Втюрился в его дочку, видать, роман у них
завязался нешуточный...
- Надо же парню развлечься...
Примерно неделю спустя после посещения Рио-доБрасо Мундиньо, выйдя с
заседания правления клуба "Прогресс", увидел спину полковника Алтино,
который шел к дому Рамиро Бастоса. В окне он заметил белокурую Жерузу и
снял шляпу, она помахала ему рукой.
Это могло бы показаться смешным, поскольку накануне Рибейриньо выгнал
из Гуараси, поселка, расположенного недалеко от его фазенды,
уполномоченного Бастосов - чиновника префектуры. В тот же вечер чиновника
избили палкой, и ему пришлось голым выбираться на ильеусское шоссе, там он
добыл какую-то одежду, которая была ему страшно велика, и прошагал до
города пешком.
О ПТИЧКЕ СОФРЕ
Насиб был уже не в силах совладать с собой, он утратил покой, хорошее
настроение, жизнерадостность.
Перестал даже закручивать кончики усов, и теперь они уныло свисали по
краям рта. Он разучился улыбаться.
Он все время думал. А ведь ничто так не изнуряет и не сушит человека,
не лишает его сна и аппетита, ничто так не печалит, как неотвязные думы.
Тонико Бастос облокотился о стойку, налил себе рюмку горького аперитива
и иронически оглядел унылую фигуру хозяина бара.
- Вы стали плохо выглядеть, араб. На себя не похожи.
Насиб мрачно кивнул. Его большие, навыкате глаза остановились на
элегантном нотариусе. Уважение Насиба к Тонико за последнее время
возросло. Они всегда были приятелями, но прежде их отношения
ограничивались разговорами о женщинах легкого поведения, походами в кабаре
и выпивками. Однако с тех пор, как появилась Габриэла, между ними
установилась более тесная дружба. Из всех дневных посетителей, приходивших
выпить аперитив, Тонико был единственным, кто держался скромно, когда она
показывалась в полдень с цветком в волосах. Он вежливо раскланивался,
осведомлялся о ее здоровье, хвалил ее необыкновенные кушанья. Ни томных
взглядов, ни быстрого шепота, он даже не пытался дотронуться до нее.
Тонико обращался с Габриэлой так, словно она была почтенной сеньорой,
красивой и желанной, но недоступной. Когда Насиб нанял Габриэлу, он
особенно опасался соперничества Тонико - разве не был нотариус неотразимым
покорителем женских сердец?
Таков этот мир, удивительный и сложный. Тонико проявлял исключительную
сдержанность и почтительность в присутствии Габриэлы, хотя все знали о
любовной связи араба с красивой служанкой. Правда, она считалась лишь его
кухаркой, никаких иных отношений между ними словно и не было. Спекулируя
на этом, посетители даже при Насибе осыпали ее комплиментами, шептали ей
нежные слова, совали в руку записочки. Сначала он их рассеянно читал,
скатывал в шарик и выкидывал на помойку, теперь же - с озлоблением рвал.
Их становилось все больше, причем многие носили весьма нескромный
характер. Тонико вел себя не так. Он дал ему доказательство настоящей
дружбы, отнесясь к Габриэле как к замужней женщине, супруге полковника. А
разве это не было свидетельством дружбы и уважения? Хотя Насиб не угрожал
ему, как полковник Кориолано, когда дело касалось Глории. Да, только
Тонико вел себя достойно, и лишь ему он открывал свое сердце, болевшее,
как незаживающая рана.
- Самое страшное, когда человек не знает, как ему поступить.
- У вас какие-нибудь затруднения?
- А разве вы не видите? Меня что-то гложет, я даже весь иссох. Хожу как
обалделый. Достаточно сказать, что на днях я забыл оплатить один документ.
Что же это со мной творится?..
- Страсть не шутка...
- Страсть?
- А разве нет? Любовь - это самое лучшее и самое худшее, что есть в
мире.
Страсть... Любовь... Он боролся против этих слов в течение многих дней,
размышляя о них в час сиесты.
Он боялся понять, насколько сильно его чувство, не желая встретиться с
правдой лицом к лицу. Сначала он думал, что это просто увлечение, пусть
более сильное, чем другие, более длительное. Но никогда прежде он так не
страдал, никогда не испытывал такой ревности, такого страха потерять
женщину. То не была досадная боязнь остаться без отличной кухарки,
волшебным рукам которой бар в значительной степени был обязан своим
нынешним процветанием. Больше он не думал об этом, эти мелочные заботы
длились недолго. К тому же он потерял аппетит, ему совершенно не хотелось
есть... Все дело было в том, что Насиб теперь не мог представить себе и
одной ночи без Габриэлы, без ее горячего тела. Даже когда она была
нездорова, он ложился к ней в постель, она клала голову ему на грудь, и он
ощущал исходивший от нее запах гвоздики. Он плохо спал в такие ночи,
мучаясь от сдерживаемого желания. Каждый месяц отныне был для Насиба
медовым месяцем. Если это не любовь, не безнадежная страсть, то что же это
тогда, бог мой?
А если это любовь, если жизнь его без Габриэлы невозможна, какой тогда
он найдет выход? "Верность каждой женщины, какой бы преданной она ни была,
имеет свои границы", - сказал Ньо Гало, умевший давать хорошие советы. Вот
еще один друг Насиба. Ньо Гало не был так сдержан, как Тонико, он
заглядывался на Габриэлу, бросал на нее умоляющие взгляды. Но дальше этого
не шел и никаких предложений ей не делал.
- Должно быть, так оно и есть. Я вам признаюсь, Тонико, без этой
женщины я не могу жить. Я с ума сойду, если она меня бросит...
- Что же вы намерены делать?
- Почем я знаю...
На Насиба было грустно смотреть. Его лицо утратило ту жизнерадостность,
которая обычно написана на лицах полных людей. Казалось, оно удлинилось и
стало печальным, почти мрачным.
- А почему бы вам не жениться на ней? - неожиданно выпалил Тонико,
словно догадавшись, что происходит в душе друга.
- Вы смеетесь? Такими вещами не шутят...
Тонико поднялся, велел записать выпитые аперитивы в счет и бросил
монету Разине Шико, который поймал ее на лету.
- На вашем месте я бы именно так и поступил...
Оставшись один в опустевшем баре, Насиб погрузился в раздумье. А что
еще он мог сделать? Давно прошло то время, когда он приходил в ее комнату
только ради забавы, только потому, что ему надоела Ризолета и другие
женщины; то время, когда он как плату приносил ей брошки ценою в десять
тостанов и дешевые кольца со стекляшками. Теперь он подносил ей подарки
каждую неделю, а то и два раза на неделе.
Отрезы на платье, духи, шали, конфеты. Но что все это значит, если ей
предлагают снять дом, обеспечить роскошную праздную жизнь, которой живет
Глория, тратя деньги без счета и одеваясь лучше многих замужних сеньор,
имеющих богатых мужей? Нужно было предложить ей что-то лучшее, что-то
большее, что сразу бы сделало смешным предложения судьи, Мануэла Ягуара, а
теперь и Рибейриньо, который внезапно остался без Анабелы. Танцовщица
уехала, край какао внушал ей страх. Она решилась на этот шаг из-за шума,
который поднялся вокруг Рибейриньо, после того как он избил чиновника
префектуры, к тому же попутно выяснились и некоторые более серьезные факты.
Уложив потихоньку вещи, она, никому не сказав ни слова, купила билет на
пароход компании "Баияна"
и простилась только с Мундиньо. Анабела побывала у него дома накануне
отъезда, и он дал ей тысячу рейсов. Рибейриньо находился на плантации и
узнал новость лишь по возвращении оттуда. Она увезла брильянтовое кольцо,
золотые подвески и другие драгоценности тысяч на двадцать. Тонико заявил в
баре:
- Вот мы с Рибейриньо и остались вдовцами.
Пора бы Мундиньо раздобыть нам кого-нибудь еще...
Рибейриньо обратился к Габриэле, дом у него уже был готов, только бы
она решилась. Он ей тоже подарит брильянтовое кольцо и золотые подвески.
Обо всем этом Насиб узнал из рассказов доны Арминды, которая расхваливала
Габриэлу:
- Никогда не видела такой порядочной девушки...
Ведь от подобных предложений у любой голова закружится. Нужно любить
по-настоящему больше, чем самое себя, чтобы устоять. Всякая другая уже
продалась бы и купалась в роскоши, как принцесса...
В чувствах Габриэлы Насиб не сомневался. Разве не отвергала она все
предложения и подношения, словно они ее совсем не интересовали? Она
смеялась в ответ и не сердилась, когда кто-либо из посетителей посмелее
касался ее руки или брал за подбородок. Она не возвращала записок, не
отвечала грубо, а лишь благодарила за любезность. Но никому не давала воли
и никогда не жаловалась Насибу, никогда ничего у него не просила и,
принимая подарки, радостно хлопала в ладоши. А разве каждую ночь не
умирала она в его объятиях, пылкая и ненасытная, не шептала с никогда не
угасавшей страстью: "Красавчик мой, любовь моя"?
"На вашем месте я бы именно так и поступил..."
Легко говорить, когда дело касается другого. Но как жениться на кухарке
Габриэле, мулатке без роду и племени, у которой нет ни кола ни двора, на
девушке, найденной на невольничьем рынке? Он должен жениться на
воспитанной девушке из уважаемой семьи, на девушке с приданым,
образованной, чистой и невинной. Что сказали бы дядя и ворчливая тетка,
сестра и ее муж - инженер-агроном из хорошей семьи?
Что сказали бы Ашкары - богатые родственники, землевладельцы,
занимающие видное положение в Итабуне? Что сказали бы его друзья по бару:
Мундиньо Фалкан, Амансио Леал, Мелк Таварес, доктор, капитан, Маурисио
Каирес, Эзекиел Прадо? Что сказал бы весь город? Нет, нельзя даже думать
об этом, все это вздор. И все же он думал.
В бар зашел крестьянин - продавец птиц. В одной из клеток маленькая
софре распевала грустную и нежную песню. Красивая, подвижная черно-желтая
птичка ни минуты не сидела спокойно. Вот она запела громче, слушать ее
было очень приятно. Разиня Шико и Бико Фино пришли в вострог от ее пения.
Одну вещь он должен сделать обязательно. Запретить Габриэле являться в
бар! Убытки? Ну что ж...
Он потеряет выручку, но хуже будет, если он потеряет ее. Она была
постоянным искушением для мужчин, ее присутствие действовало на них
опьяняюще. Как не влюбиться, как не желать ее, не вздыхать, если видишь
ее? Насиб ощущал Габриэлу всем своим существом - кончиками пальцев, своими
обвисшими усами, кожей на бедрах, на подошвах ног. Софре пела, казалось,
только для него, ибо ее пение было грустным.
Почему бы не отнести птичку Габриэле? Теперь, когда он запретит ей
приходить в бар, ей понадобятся другие развлечения.
Насиб купил софре. Больше он не мог думать, не мог страдать.
ГАБРИЭЛА С ПТИЧКОЙ В КЛЕТКЕ
О! Какая красота! - воскликнула Габриэла, увидев софре.
Насиб поставил клетку на стул, птичка билась о прутья.
- Это тебе... Чтоб ты не скучала.
Он уселся, Габриэла устроилась на полу у его ног.
Она взяла его большую волосатую руку, поцеловала ладонь, и это
напомнило Насибу - он сам не мог понять почему - землю его родителей, горы
Сирии. Потом Габриэла положила голову ему на колени, и он провел рукой по
ее волосам. Птичка, успокоившись, зачирикала.
- Два подарка сразу... Какой ты у меня хороший!
- Два?
- Птичка и еще - то, что ты сам ее принес. Ведь каждый день ты
возвращаешься так поздно...
Неужели ему предстояло потерять ее... "Верность каждой женщины, какой
бы преданной она ни была, имеет QBOH границы". Ньо Гало, конечно, хотел
сказать "свою цену". Горечь отразилась на лице Насиба, и Габриэла, подняв
глаза, заметила это.
- Ты, Насиб, что-то грустен... Раньше ты таким не был. Всегда ходил
веселый, всегда улыбался, а тетерь такой печальный. Почему, Насиб?
Что он мог ей сказать? Что не знает, как ее уберечь, как навсегда
удержать при себе? Насиб воспользовался случаем, чтобы начать разговор.
- Мне нужно тебе кое-что сказать.
- Так говори, хозяин мой...
- Мне кое-что очень не нравится, очень меня беспокоит.
Габриэла встревожилась:
- Я плохо что-нибудь приготовила или плохо выстирала?
- Нет, нет, совсем другое.
- А что?
- То, что ты ходишь в бар. Это мне не по душе.
Габриэла широко открыла глаза:
- Так я же хожу, чтобы помогать тебе и чтобы твой завтрак не остывал.
Только поэтому.
- Я знаю. Но ведь другие этого не знают...
- Понимаю. Я не подумала об этом... Нехорошо, что я в баре, да?
Наверно, кое-кому не нравится, что кухарка входит в бар... Я не подумала...
Он согласился:
- Именно... Кое-кто не обращает на это внимания, но находятся такие,
что протестуют.
Грустными стали глаза Габриэлы. Пение софре терзало душу, разрывало
сердце. Какими грустными стали глаза Габриэлы!
- Что плохого я им сделала?
Зачем он заставляет ее страдать, почему не говорит ей правды, не
говорит о своей ревности, не кричит о своей любви, не зовет ее нежно Биэ,
как ему хочется и как он давно называет ее мысленно?
- С завтрашнего дня я буду приходить через черный ход и отдавать тебе
завтрак. Я не стану входить в зал и появляться у столиков на улице.
Что ж, неплохо. Он по-прежнему будет видеть ее в полдень, она
по-прежнему будет рядом с ним, и он сможет, как и раньше, касаться ее рук,
ног, груди.
И не явится ли этот шаг своеобразным отрицательным ответом на
соблазнительные предложения и на сладкие слова посетителей?
- А тебе нравится ходить в бар?
Она кивнула. Это был ее свободный час, она совершала прогулку до бара,
и как ей все там нравилось!
Она идет с судками по городу, проходит между столиков, слышит шепот
мужчин, чувствует на себе их взгляды, полные желания. Но ее не волнуют
взгляды стариков. Предложения снять для нее дом, которые делали
полковники, были ей не по душе. Просто ей было приятно, когда на нее
заглядывались, когда ее приветствовали, ее желали. Эта насыщенная желанием
атмосфера была как бы подготовкой к ночи, когда в объятиях Насиба Габриэла
вспоминала красивых мужчин из бара: сеньора Тонико, сеньора Жозуэ, сеньора
Ари, сеньора Эпаминондаса, кассира из магазина.
А может быть, кто-нибудь из них затеял эту историю.
Нет, нет. Конечно, это один из старых уродов, обозленный тем, что она
не уделяла ему внимания.
- Хотя ладно, приходи по-прежнему. Но теперь ты не станешь больше
обслуживать клиентов, будешь стоять за стойкой.
Значит, они все же смогут на нее смотреть, ей улыбаться и даже иногда
подходить к стойке, чтобы поговорить с ней.
- Пойду в бар... - сказал Насиб.
- Так рано...
- Мне вообще нельзя было уходить...
Пальцы Габриэлы сжимали его ноги, они не давали ему уйти. Никогда еще
он не обладал ею днем, всегда только ночью. Он хотел встать, но она,
полная благодарности, молча удерживала его.
- Иди сюда... Иди скорей...
Он увлек ее за собой. Впервые он будет обладать ею в своей спальне, на
своей кровати, будто она его жена, а не кухарка. Когда она взяла его
голову и поцеловала его глаза, он спросил ее, и задал этот вопрос впервые:
- Скажи мне одно: ты очень любишь меня?
Она рассмеялась, и смех ее был подобен пению птиц, он звучал как трель:
- Красавчик мой... Люблю, даже больше, чем люблю...
Ее опечалила эта история с баром. Почему же он заставил ее страдать,
почему не сказал ей правду?
- Никто не говорил, чтобы ты не приходила в бар. Это я был против.
Потому я и грущу. Все с тобой заигрывают, говорят тебе всякую чушь, берут
тебя за руку, не хватает только, чтобы они тебя схватили и тут же, в баре,
повалили на пол...
Она рассмеялась, потому что это показалось ей смешным.
- Подумаешь... Я на них не обращаю никакого внимания...
- В самом деле?
Габриэла привлекла его к себе, тесно прижала к груди. Насиб прошептал:
- Биэ... - И на своем языке любви, на арабском, сказал: - Отныне я буду
звать тебя Биэ, и эта постель будет твоею, здесь ты будешь спать. Для меня
ты не кухарка, хотя ты и стряпаешь. Ты хозяйка этого дома, ты солнечный
луч, ты лунный свет и пение птиц. Твое имя - Биэ...
- Биэ - это иностранное имя? Зови меня Биэ и чаще говори на своем
языке... Я люблю его слушать...
Когда Насиб ушел, она уселась перед клеткой. Насиб хороший, думала она,
он меня ревнует. Она засмеялась, просунув палец меж прутьев, птичка в
испуге заметалась. Насиб ревнует; какой он смешной...
А вот она не испытывает ревности, если хочет - пусть идет к другой.
Вначале так оно и было, она знает. Он спал с ней и с другими женщинами. Но
ей было все равно. Он мог идти к другой. Но не насовсем, а только на ночь.
Насиб ее ревнует, это забавно. Но что за беда, если Жозуэ взял ее за руку?
Если сеньор Тонико - такой красавец и всегда такой серьезный - за спиной
сеньора Насиба пытался поцеловать ее в затылок? Если сеньор Эпаминондас
просил свидания, а сеньор Ари дарил ей конфеты и трепал по подбородку?
С ними со всеми она спала каждую ночь, когда Насиб обнимал ее, с ними,
а также со всеми, кто был у нее раньше, со всеми, кроме дяди. То с одним,
то с другим, но чаще всего с мальчиком Бебиньо и с сеньором Тонико. Это
ведь так приятно, стоит только вообразить...
Как хорошо ходить в бар и расхаживать среди мужчин. Жизнь прекрасна,
она довольна тем, что живет. Она любит греться на солнце, принимать
холодную ванну, жевать гуяву, есть манго, грызть перец, она любит ходить
по улицам, распевать песни, спать с одним молодым мужчиной, а мечтать о
другом.
Биэ - ей понравилось это имя. Насиб, такой большой, кто мог бы
подумать? Даже в такую минуту он говорил на чужом языке и ревновал...
Какой смешной!
Она не хотела его обидеть, он хороший! Она будет теперь осторожнее, ей
не хотелось его огорчать. Но не может же она не выходить из дому, не
подходить к окну, не гулять по улицам. Не может всегда молчать и не
улыбаться. Не слышать голоса мужчины, его прерывистого дыхания, не видеть
блеска мужских глаз. "Даже не проси, Насиб, я не могу этого сделать".
Птичка билась о прутья. Сколько дней она в неволе? Наверное, немного,
еще не успела привыкнуть. Да и кто же привыкнет жить взаперти? Габриэла
л
...Закладка в соц.сетях
