Жанр: Электронное издание
Aksen-11
...мека, но и еврея мохнатого, к счастью,
оказался хиловат, простоват, сразу потек при виде переходящего бархата, только глазенки
бегают, а ручки сами к бутылочкам тянутся. Даже не заметил переноса засургученного в
санитарных судках комплексного обеда из кабинета в хлеборезку. Не заметил и перемигивания
челяди и даже идиотского шепота завскладом Залихановой - "Буряк Фасолевич, шприц
принесли" - не расслышал.
Ну конечно, по первой прошлись с кряканьем, с боржомным клокотаньем, и теплая
волнища первой полной вкусной рюмищи прошла по борщовским суспензориям, обольщая
отощавшую в гнусноте житейской душу и даже глуша на миг и фальшь фальшивейшею обеда
- и будто бы не ЧП-санитарное-рыло рядом сидит, а друг-костя-с-лейкой-и-блокнотом и с
ленд-лизов-ским сидором у хромового сапога.
- Тушенки мы у них много забрали, а обратно не отдадим! Оплачено кровью! -
повторил Борщов великие слова.
В глазенках санитарного гражданинчика мелькнуло замешательство: не понял идеи
лапоть-калоша.
А тут как раз привалили помывшиеся девчата, переброшенные пару недель назад из
актива на замену интеллектуальным проституткам с тлетворным душком. Борщов глазами и
бесшумно шевелящимися губами издавал приказания.
- Ты, Маринка, садись поближе и лапу ему на коленку клади, а ежели пуговки где надо
проверить, никто тебя не осудит. Ты, Зинаида, больше грудями приваливайся. Действуйте,
девчата!
"Эх- вот-Серафимы-то-жал ко-нету-одним-ды
ханьем-лишь-взяла-бы-опенка-нимфа-моя-русская-полевая", -подумал на волне лиризма
Борщов, представив своего старшего буфетчика рядом с санитарным инспектором и как тот от
одною лишь духа нимфиного тут же кончает и подписывает документацию.
- Ты, друг, пока тут с девчатами, с активом погужуйся, а я на пяток минут испарюсь,
проверить надо, как дела на кондитерском фронте.
Он двинул в хлеборезку и лично возглавил операцию, то есть взял в руки кондитерский
шприц, которым обычно выводят на тортах различные дарственные и патриотические надписи.
В лом деле был уже у Борщова накоплен боевой опыт. Не раз приходилось идеологу молодежи
вгонять кривой иглой жиры из кондитерского шприца в опечатанные для анализа обеды.
Так и сейчас, без труда найдя малую щель в судке, он засунул туда кривую иглу и не без
удовольствия стал "вгонять" и не без удовольствия воображал удивление научных сволочей в
пищевой лаборатории, когда обнаружат супервысокий процент жирности. - В гражданскую
войну как на Восточном, так и на Западном фронтах за такие дела ставили к стенке, - услышал
вдруг Борщов спокойный неторопливый голос. - Впрочем, ни Южный, ни Северный фронты
не были исключением.
Санитарный гражданинчик, будто и не пил, будто и не ласкали его женские руки, стоял в
дверях хлеборезки. Пальто внакидочку, шапочка на затылочке - ни дать ни взять профессор
матфилософии в изгнании.
Борщов метнулся - куда же? - конечно же, к телефону. Как Эдип, должно быть, в
минуты тревоги бросался к мамане, так и Борщов в такие минуты инстинктивно бросался к
телефону, чтобы ощутить под ухом, под рукой, под животом ровное рокочущее дыхание
могучего тыла. Однако что-то в этот раз не сразу заладилось: гнулся палец, подлый грешный
указательный палец, залезал не в те дырки, путалась кабалистическая цифирь - старею,
маразмирую, на свалочку нора...
- Это вы сказали? - в ужасе Борщов потек ручьями.
Санитарный гражданинчик сидел теперь через стол напротив - санитарный ли? не мат ли
философский? - он расплывался, странновато видоизменялся, как на экране паршивого
гелевизорa, и только улыбочка, издевательская, всезнающая, не менялась перед Борщовым, да
взгляд стальной с прищуром, идеологический держал Борщова за зрачки - этично все, что
полезно.
- На свалочку пора!
- Это вы сказали?
- Я? А может, это вы сами сказали, Буряк Фасолевич? А может быть...- небрежный
кивок в сторону телефона,-...может, это товарищи сказали?
- Да вы... да вы, милейший, знаете, на что замахиваетесь? Отдаете себе отчет?
Тыл престраннейшим образом не соединялся, палец-поганец гнулся и смердил. Пришелец
рассмеялся.
- Обед с блядями, кривой шприц - какая наивность! На дворе семидесятые годы, Буряк
Фасолевич, справка на вас давно готова.
С хрустом, словно новенькая ассигнация, вывернутая из кармана, закачалась перед носом
Борщова отменнейшая справка. По ней пробегали маленькие, но отчетливые светящиеся
буковки:...вардии...овник...ставке заочно осужденный по материалам ОБХС... сто
восемнадцать лет лишения...оды лауреат...венной ремии УПРХ СТФРОУ трижды кавалер
ордена Богдана Хмельицкого под грифом совер... секр... значка "Отличный пищевик" Борщов
Буряк Фасолевич ЖИРНОСТЬ 99,99 ПРОЦЕНТА".
Хлеборезочный пункт со всеми его пауками и тараканами, наличием и отсутствием
санитарии и гигиены закачался вокруг Борщова. Вся глубинная тыловая суть обозначена была в
справке, казалось бы - выше голову, вот они этапы большого пути, но как? откуда? что за
ужас? как посмели? Газы отчаянной тревоги пучили Борщова, и даже любимые им знаки 99.99
вместо того, чтобы наполнять законной гордостью, теперь плавали в воздухе Кошмарными
пузырями. И тут как раз включился тыл.
- Что там у вас, Борщов? - спросили чудесным голосом.
- Здесь... здесь, товарищи...- радостно заверещал Борщов,-...провокацией
попахивает... некомпетентные органы... вешательсгво в святая святых... прошу приема...
может, придете лично... мой стаж... процентовка... СЭС нос сует куда...
Радостное кудахтанье захлебнулось в молчании тыла. Санитарный гражданинчик сидел
посмеиваясь. Да неужто уже внешние органы переплелись с внутренними, а я и не заметил?
- Ты, Борщов, рыбалку любишь? - спросили в тылу. Несчастье, когда становится
очевидным, дает человеку некую кристальность.
- Понимаю, - просто и ясно сказал наконец-то Борщов. - Решение принято?
Заслуженный отдых? Отдаете на растерзание?
Как там все-таки чудесно красиво смеются. Нет-нет, они своих так просто не отдадут.
- Работай, товарищ Борщов, только не размягчайся на молодежных хлебах. Во-первых,
комплексный обед перекалькулируешь, ворюга, по-человечески, а во-вторых, проведешь
дискуссию, чтоб не болтали, будто у нас дискуссии зачахли.
- Дискуссию? - Борщов снова опупел. - Какую дискуссию?
- Инициатива от молодежи пойдет, а тебя сейчас ознакомят.
- Кто ознакомит?
- Не догадываешься? - тыл отключился.
Перед Борщовым по-прежнему сидел хихикающий санитарный гражданинчик, но теперь
он уже размывался, видоизменялся очень активно и превращался на глазах - генералиссимус
милосердный! - в идейно подозрительного чрезвычайно-мало-советского чужака Мемозова, о
питании которого в "Волне" уже отослано было в тыл несколько сигналов.
- Тема дискуссии такова: "Перспективность однопартийной политической системы в
свете трудов князя Кропоткина".
Нанеся этот последний удар под дыхало, Мемозов встал и удалился, и вконец уже
задрюченному Борщову послышался в его поступи звон далеких революционных шпор.
- Серафима! Лада моя! Где ты? - возопил Борщов в пустоте хлеборезки.
Кошмарный эмиссар вдруг на миг вернулся в щель двери ухмыляющейся кошачьей
рожей.
- А об этом, Бурячок, можешь узнать в Научном Центре, особенно в ядерных проблемах
и в генетике. Там кое-кто кое-что знает о твоей Ладе.
В гостинице "Ерофеич", невзирая на пургу, скольжение лифтов в стеклянных пеналах
шло своим чередом. Здесь жили очень богатые иностранцы и очень бедные иностранцы.
Богатые из-за старости жевали сухие брекфесты, бедные по молодости лет ярили зубы на все
наше национальное и все получали. Но нет правил без исключений, которые подтверждают все
правила без исключения. Один иностранец, самый богатый, Адольфус Селестина Сиракузерс,
завтракал жирно и сладко и увеличивал сладость жизни к вечеру, под вьюжным небом до
апогея, так что и родину забывал, далекую мясную державу.
В этот момент, когда Ким Морзицер явился к новому другу на творческое совещание,
Мемозов как раз угощал собой этого иностранца, похожего на гигантскую плохо упакованную
клубнику, и сам угощался этой клубникой, то есть наслаждался фыркающим вниманием.
Авангардист разглагольствовал, гуляя по своему номеру в самурайском шлеме с
крылышками, в вязаной майке из шерсти лемура, в шотландском килте. Погибло все мое, с
неожиданной тоской подумал Кимчик, все мои задумки и планы: новогодний пир в землянке,
дискуссия "Горизонт", античное шествие в годовщину падения Трои - все погибло, все он
пожрет, ну и пусть, как все это глупо и старомодно, все это "мое" - неловко, потно, колко
как-то, все это на порядок ниже "его" - современного...
Авангардист разглагольствовал:
- Моя задача, сеньор Сиракузерс, скромна. Всюду, где я есть, где я имею себя быть, я
произвожу раскачку, железным пальцем психоделического эксперимента бережу застойные
мозги и, по-вашему, брейны. Гомо не должен торжествовать себя на крепком стуле, а должен
суисидально барахтаться в водовороте парапсихологии, эго его естество, а себе я глории не
ищу, не надо. Понятно?
- Натюрлих, - фыркнул Сиракузерс.
В глубине ею, по клубничным капиллярам ленивым цугом протащились обрывки
мемозовского монолога "пери-мента-брейно-юмо-сих", и все заволокло дымом.
- Это цель, - возгласил авангардист. - Каковы средства? Их у меня тысячи, сотни,
десятки! Начну с древнейшего, с благороднейшего, с так называемой сплетни. Уот даз ит мин
- "сплетня"? Ваш обычный иностранный "госсип"? Нет!... Сплетня, - запел Мемозов
вдохновенно, держась на всякий случай за 6aтapeю отопления, - эго птица Феникс,
возрождающаяся из золы буржуазных устоев. Сплетня-это неопознанный летающий объект,
мохнатый выкидыш грозовой ночи.
Возьмем пример. Унылая фамилия за супом. Суп макаронный, капли жира мгновенно
застывают, обращаясь в статичные вечные пятна, эти ордена за целомудренную скуку. Вдруг
отключается электричество, иссякает газ, ледяным мхом зарастает батарея, в распахнувшееся
окно, как призрак антимира, как шар, пирамидка, голубь, карандаш, наконец, влетает сплетня.
Посмотрите, жировые пятна превратились в волшебные свечи, а квартира в пещеру
Аладдина. Зерна безумия, светящиеся пунктиры разлада, сполохи униженных самолюбий,
жертвенные факелы сатисфакций превратили мир стареющею интеллекгуала-нюхателя в
трепетный, таинственный, обратный и потому истинный мир-спектакль; с жизни содрана
слоновая шкура, в складках которой гнездится столько мельчайших паразитов, не мне вам
говорить. Ю си?
- Бардзо, - фыркнул Сиракузерс и брякнул кулачищем по столу, почему-то вспомнив
юность, бои за индепенденцию, аукцион крупного рогатого скота в Мар-дель-Плата.
- Все уже отброшено, все наносное! - вскричал в возбуждении Мемозов. - Забыты
трудовые книжки и премии, и все ваши жалкие мезоны, хромосомы, кванты, кварки,
гипотенузы, и ваша ржавая Железка - все брошено на свалку! Вы поняли меня, сеньор? А
теперь - убирайтесь!
- Кванто фа? - фыркнул Сиракузерс и вынул для расчета толстый бумажник, набитый
чеками серии "Д".
- Ах так? - выкрикнул Мемозов. Он вдруг увидел в госте заклятого врага,
плутократическую мамону. В руках у него появилось тяжелое ожерелье - онежские вериги
вперемежку с гантелями. - Гет аут, грязный шарк! На бойню! На свалку!
Адольфус Селестина уже не клубникой, а малиной выкатился в коридор и спросил себе
литовского квасу.
Безусловно соло нового друга - торнадо (именно так: торнадо- друг) произвело
огромное впечатление на Кимчика. Это ж такая сила! Такой экспресс! И лишь в одном месте
сквозь мертвую зыбь восторга прошел ручеек тусклого негодования. Да как же это так, подумал
в этом месте Кимчик, ржавой Железякой дразнить нашу Несравненную? Ему даже показалось
"в этом месте", что за темными окнами люкса всплеснулась какая-то березонька, некий
беззащитный стебелек. Какая-то ошибка, должно быть.
- Это ты, старичок, ошибочно, конечно, пошутил насчет нашей Железочки? -
осторожно спросил он.
Непонимание, вечное непонимание угнетало порой Мемозова. Смотришь Брейгеля, он
тебя не понимает. Слушаешь Рахманинова, чувствуешь - музило тебя не понимает, недотянул.
Читаешь Пушкина, Вольтера, Маяковского...- не понимают Мемозова монументы!
Глянешь иной раз на географическую карту, она тебя не понимает! Ни Азия с Европой, ни
остальные материки со всей островной мелочью, не говоря уже об "одной шестой", не
понимают тебя, больше того, даже не пытаются вникнуть, понять.
Вечная оскомина, изжога, отрыжка непонимания...
- Какая досада, - сморщился Мемозов. - какая горечь в ухе, под языком, вот здесь,
когда тебя не понимают.
Ким малость похолодел. Лишаться мощной дружбы не хотелось.
- Принесли? - сквозь губы спросил друг-торнадо.
- Вот оно! - Ким извлек первое выполненное задание - одолженную в музее банку с
глубоководным спрутом, отнюдь не красавцем для инертного земного глаза.
- Изрядно, - процедил Мемозов, сумрачно созерцая небольшого монстра. - Вот она,
Банка-73, глубоководный, немой, слепой, жуткий брат.
____________________
Ураган ураганом, а жить надо. Нужно варить суп своему чудовищу, нужно
облагораживать полуфабрикаты, нести свою скорбную женскую вахту у плиты, и это несмотря
на бессовестные его подстрочники, на эти тетеревиные токования в адрес какой-то шлюхи; ах,
видите ли - лирическая героиня, а я уже только в кухарки гожусь.
Так думала удивительная красавица, двигаясь в самом центре бурана среди ярчайших
огней под крышей торгового центра.
И капли бурана слетали с пушистых ресниц! Она, казалось, была создана для гибкого
оленьего сторожкого скольжения в хрустальных каналах супермаркетов, она облагораживала
собой лабиринт прогрессивной торговли, внося сюда кинематографическую таинственность и
своей собственной уже "тианственностью", неопределенной смутной улыбкой она придавала и
всему обществу потребления из села Чердаки некий романтический, дерзкий "чуть-чуть"... и
ей - такой! - отказано в праве быть лирической героиней!
Но все- таки она была довольна своим скольжением и отражением в многочисленных
зеркалах, которые, лишь она появлялась, становились как бы страницами "ВОГа". И так она в
сладком терзании проскользила мимо секции овощных консервов и не заметила даже, как
оказалась в галерее сухофруктов, где содрогнулась.
Урюк! Сморщенный вяленый вкусненький предатель абрикос с лакомой еще к тому же
косточкой. О, эти урюки, страшно вспомнить бесконечное неотвязное жевание, лежание с
жеванием и чтением на продавленной тахте, фиктивное переворачивание страниц, жаркая вялая
дрема, липкие пальцы, чуть-чуть похрустывающая в надоевших, но неутомимых зубах урючная
грязнинка и жевание, жевание, жевание...
Отрочество и золотая пора ранней юности были под угрозой. Сухофруктов в доме жреца
Нефертити было изобилие, и все любили жевать, якобы читая, якобы наслаждаясь музыкой, и
лишь неискушенное дитя - сестренка - откровенно жевала урюк, лежа на боку и укрывшись с
головой одеялом. Урюк, сколько погубил ты тианственных магнитных красавиц, блистательных
интеллектуалок, сколько округлил талий, сколько книг ты сжевал и сколько дивных мыслей
растеклось в твоей сладкой жижице!
Так и сейчас, как в отрочестве, ей скулы свело от желания урючной оскомины, и она
сделала немалое усилие, чтобы пронзить галерею сухофруктов и на выходе резко, киношно
купить в лотке бутылку шампанского. Шампанского! Зачем? В противовес- урюку! Танго
"Брызги шампанского"! Как-то в полуархивной плюшевой липкой одури, в урючной истоме
попался в руки журнал красивой жизни "Столица и усадьба", 1915 год. С пожелтевшей малость
страницы улыбалась графиня Нада Торби, супруга принца Джорджа Баттенбергского,
правнучка А.С. Пушкина, сестра милосердия в лазарете памяти В.Ф. Комиссаржевской.
Высокая красавица в косынке с крестиком улыбалась тианственно, и хоть несла она корзину с
корпией и бинтами, а на задворках памяти плясало шампанское! Брызги! Вальс! Комильфоты в
масках!
Открыв без стука дверь "Директор", красавица скользнула внутрь.
- Не возражаете, Крафаилов? Бутылку шампанского?
Крафаилов вскочил со стуком и вытянулся. Молоко ушло в ноги, а кровь забушевала в
щеках, в ушах, в грудной клетке. Вот оно - испытание! Пришла какая-то любимая,
несравненная, с бутылкой шампанского!
- Шампанское? Любопытно! - В углу в кресле сидела мадам Крафаилова с букетиком
бельгийских скоростных гвоздик. - Это в честь чего же?
№ 71
Когда ты болеешь, город становится отвратительным.
Весь ренессансный город от врат его до укромных фонтанов,
от куполов до мраморных плит, и даже парк, где шумит
лигурийская ель,
и даже харчевни, где пьют ароматнейший эль,
и даже сладкий кондитерский дым становится отвратительным.
Когда ты болеешь, день становится тошнотворным.
Небо, как прокисший творог, не превратившийся в сыр,
ветер, как жирный, лоснящийся вор,
птицы и провода, как клочки бессмысленных нот бездарной
додекафонии...
и пляж вдоль реки, как ошметки погасших жаровен,
и звук лирический, полдневный блюз
суть дым химический, бензинный флюс.
Когда ты болеешь, когда ты лежишь, перепиленная болью, под
мостом Бонапарта Луи,
течение реки кажется мне преступным...
- Черт! Перфокарта оборвана, а наизусть не помню, - замялся Вадим.
- Достаточно. Насколько я понимаю, этот подстрочник посвящен моей жене? - Павел
был очень спокоен.
Что? Китоусов споткнулся на твердой снежной тропе и дико глянул назад на Павла, как
будто тот шарахнул ему вопросительным знаком по загривку. Равновесие было потеряно, и
фигура Вадима нелепо закачалась на тропинке, грозя рухнуть в полутораметровый снежный
пуховик.
Семидневный буран был на исходе. Отдельные партизанствующие вихри еще врывались в
город, но в небе уже там и сям мелькали размытые намеки антициклона. За семь дней город
опустился в снег по самые форточки первых этажей, но были уже утоптаны первые тропки,
движение по которым наполняло прогулки прельстительным риском - оступишься и утонешь,
если ты дитя, лилипут или даже гигант, но нетрезвый.
И вот Вадим Аполлинариевич уже качался, а Павел Аполлинариевич медленно поднимал
руку для поддержки, борясь с естественным инстинктом - толкнуть.
- Да почему же твоей жене?
- Ну вот, "перепиленная пополам" - это ведь моя жена, не так ли?
- Вздор! Это лирическая героиня. Да разве лежала Наташа когда-нибудь под мостом
Бонапарта Луи?
- Где этот мост?
- А черт его знает, стихи не мои... Прислал коллега из ПЕРНа, у них там компьютер
сочиняет... Ой, падаю!
Молодой ген человеческой солидарности нокаутировал древний ген вожака стаи и дал
команду руке, и та немедленно схватила друга за плечо. Теперь закачались оба
Аполлинариевича, а ведь были совершенно трезвые.
- А вот помнишь, на той вечеринке, когда мы пели фронтовые песни? Ты тогда очень
часто на Наталью оборачивался, даже наш главный сын Кучка заметил и мне сказал.
- А ведь я тебе ничего не припоминаю, Павлуша, а ведь мог бы...
- Подожди, Вадим, не думай, что я ревную, я ведь знаю, что ты не предатель и я не
предатель. Просто, может быть, мы помним о какой-то немыслимой встрече за пределами
нашей жизни, вернее, за пределами этого мгновения, когда мы с тобой качаемся на бревне, за
пределами во все стороны - ты понимаешь? - не может быть, чтобы не было в нашей памяти
кнопочки этой встречи, а? Где это было, где это будет, в каких слоях времени, на берегу каких
озер, пресных или соленых, горных или подземных, мы не знаем, но вот включается кнопочка,
и мы смотрим вокруг тем далеким глазом и оборачиваемся, как ты вот оборачивался, Вадик, на
мою Наташку, к примеру, или на Лу Морковникову, или, к примеру, старик, на твою
тианственную Марго... ты понимаешь? Абстрактно? Да хотя бы и на Серафиму Игнатьевну ты
оборачиваешься, к примеру... ведь это же настоящий чарльстон, Золотые Двадцатые годы!
- Пить хочу, - пробормотал Вадим и рухнул с тропинки в снег, погрузился едва ли не
по горло.
Естественно, вслед за ним повалился и Павел. Они поползли сквозь снег к нежному
холмику, где рядом с засыпанным киоском торчала шляпка водоразборной колонки. Павел
взялся за рычаг- качать, а Вадим припал жадными устами к ржавому крану. Много лет уже'
колонка не действовала, но тут дала порцию подземной, газированной чертями воды.
- Ах, Вадюша, - прошептал Слон.
- Ах, Павлуша, - прошептал Китоусов, лежа на спине и переполненный водой. -
Посмотри, Павлуша, в небе колодец какой открылся и с искоркой. Быть может, Дабль-фью к
нам летит, а? Мезоны-то уже неделю пляшут.
- Ах, Вадюша, я в Москву хочу слетать за живыми цветами, - вздохнул Павел.
- Возьми меня с собой, - попросил Вадим.
Вдруг близкий и неприятный клекот раздался над друзьями. На дорожке в алеутской шубе
с гималайским орлом на левом плече стоял Мемозов. В пальцах его трепетал небольшой
листочек.
- Я прошу прощения, монсеньоры, за неделикатное вторжение, но мне показалось, что
столь интимный дуэт вам трудно будет завершить без последнего кусочка седьмого
подстрочника.
Мемозов дал обрывок перфокарты в клюв своему орлу, и тот двумя взмахами крыльев
перенес его Китоусову, даже не взглянув на текст.
- Где взяли? - хмуро спросил Вадим.
- На вашем письменном столе под портретом Наталии Слон. Должно быть, Ритатуля
поставила портрет вам по рассеянности. Портрет удачный, забудешь и о доблести, и о подвигах,
я вас понимаю. О славе - молчу.
- Вас Маргарита впустила или дверь взломали?
- Эх, Вадим Аполлинариевич, - притворно вздохнул Мемозов, - есть сотни способов
проникновения в закрытые квартиры, а у вас в голове только два. Вот, например, один из
способов. - И он показал друзьям английский ключ.
- Отдайте ключ, - попросил вконец зашельмованный физик.
- Отдам, но не вам. Павел Аполлинариевич, держите! Натали потеряла этот ключ в
"Ледовитом океане". Я нашел, и мне показалось, что он подойдет к дому Китоусова. Не
ошибся. Надеюсь, эта маленькая штучка не приведет к трагическому апофеозу, ведь это всего
лишь ключик, а не батистовый платок, и автор ваш далеко не Шекспир, а я не призываю чумы
на оба ваших дома...
Авангардист уплыл в глубины микрорайона, но друзья этого даже и не заметили. Теперь
они стояли в снегу, ожесточенно конфронтируя друг другу.
- Почему твой ключ подходит к моей квартире?
- Я бы тоже это хотел узнать!
- Ну знаешь, Пашка!
- Ну знаешь, Вадим!
Драться не будем - глупо! Как унизительно вот так стоять и терзаться. Давай-ка лучше
унесем свои головы в другие свободные пространства. Головы медленно поплыли над снегом,
ибо тело в снегу тормозилось сильнее, чем в воздухе.
- Вадим, Вадимчик, сыграй вот это: "После тревог спит городок, я услышал мелодию
вальса и сюда заглянул на часок..." Ребята, кто помнит?
Да кто же из нас не помнит? Песни старших братьев мы помним и сейчас, может быть,
даже больше, чем мелодии собственной юности. Вы помните - авиационное училище
маршировало по Галактионовской со свертками из бани, и сотни молодых глоток разом, лихо,
отчаянно пели грустную песню:
Не забывай, подруга дорогая,
Про наши встречи, клятвы и мечты!
Расстаемся мы теперь,
Но, милая, поверь,
Дороги наши...
Разворот плеч и отмашка левой, серебряный кант голубых погон, пилотки, сдвинутые на
бровь, - без пяти минут офицеры, летчики-пилоты, бомбы-самолеты... мы парни бравые,
бравые, бравые, но чтоб не сглазили подруги нас кудрявые, мы перед вылетом еще их поцелуем
горячо и трижды плюнем через левое плечо...
Пора, пора в путь-дорогу, они улетают, и у них в руках "Яки", "Илы", "Петляковы", у
них в руках оружие, у них в руках память об оставшихся девушках, этих дурбин-целиковских в
бедных маркизетовых платьицах, что трепещут над острыми коленками весело и насмешливо
- наплевать на войну! Мне кажется, что тогда люди не чувствовали, как уходит юность, и не
считали прожитых лет.
Мальчики улетали в центр мировых событий так же, как улетали их английские, и
французские, и американские ровесники, свободолюбивое человечество.
Союзники, вы помните, ребята, как вдруг к нашим волжским старым городам
приблизилась Атлантика, как она взлетела к нам тогда из кинохроники: мохнатые волны,
ощетинившиеся спаренными и счетверенными зенитками, торпедные залпы, клубы дыма... и
вдруг к кинокамере оборачивались узкие смеющиеся лица англичан.
На эсминце капитан
Джеймс Кеннеди,
Гордость флота англичан,
Джеймс Кеннеди!
Не в тебя ли влюблены,
Джеймс Кеннеди,
Сотни девушек страны?
Хей, Джимми!
Что же, нашим старшим братьям, как и нам, становилось веселей оттого, что какой-то
детина из Канзаса перед отправкой на фронт нашел себе "чудный кабачок и вино там стоит
пятачок", да и тем морякам, летчикам и коммандос, должно быть, становилось теплей оттого,
что вдоль бесконечного Восточного фронта "бьется в тесной печурке огонь" и "на поленьях
смола, как слеза" и прежде загадочному, а теперь близкому Ивану, свободолюбивому homo
sapiens, поет, все поет и поет гармонь "про улыбку твою и глаза", а Гансу, этому homo,
обманутому нацистами, становится холодно от этого огонька, и нервные пальцы берутся за
аккордеон.
Если я в окопе
От страха не умру,
Если русский снайпер
Мне не сделает дыру,
Если я сам не сдамся в плен,
То будем вновь
Крутить любовь,
Под фонарем
С тобой вдвоем,
Моя Лили Марлен...
Эге, забыты уже штурмовые гимны - "Die Fahne hoch! Sa marschiert..." - уже
почесывается Ганс: кажется, мы опять откусили цукер-кухена не по зубам, моя подружка Лили,
и не поможет нам уже никакое вундерваффе, и ничего, кроме твоих колен, колен твоих их либе
дих, моя Лили Марлен...
Лупят ураганы!
Боже, помоги!
Я отдам Ивану
Шлем и сапоги...
- Браво, браво, мальчики! Ой, как смешно сейчас Самсик подыграл на саксе "Барон фон
дер Пшик" - помните? - покушать русский шпиг... давно уж собирался и мечтал...
- А помните начало:
Вставай, страна огромная!
- А ведь это и сейчас звучит здорово, вот послушайте:
Не смеют крылья черные
Над Родиной летать...
- Не смеют, не смеют, не смеют крылья черные над Родиной летать!
- Мальчики, у меня просто мурашки бегут по коже от этих песен.
- Давайте выпьем от мурашек!
- Если сейчас выпьем, я разревусь.
- А смотрите-ка, у Па
...Закладка в соц.сетях
