Жанр: Электронное издание
Aksen-11
..., и дернул
гирьку институтских ходиков, и гирька в соответствии с законом великого Исаака пять часов
падала на пол и... упала!
Дефиска могла стать бархатным пуфиком, но не стала. Словно коленчатый вал, она
крутила все мои годы, темнела и старела, но не ржавела, однако.
Теперь иногда одинокость кажется мне одиночеством, и я минуту за минутой вспоминаю
ту ночь и падение чугунной болвашки и жалуюсь Мирозданию, что меня обделили романтикой,
и Оно, милосердное, шлет мне свою посланницу, и та глядит на меня сквозь форточку ночами
очами вечной черноты и ободряет: старик, мол, не трусь - все впереди! С вами бывает такое,
одинокие сверхпожилые мужчины?
____________________
Вот так прошли годы, и все устоялось. Научный мир привык к Железке, привык
прислушиваться к ее львиному рыку, принюхиваться к ее флюидам, вчитываться в ее труды и
вместе с ней играть в тяжелую игру, доступную лишь титанам, передвигавшим горы в
пустынные земные времена. Теперь на любой конференции в любой точке мира можно было
услышать: "по последним данным Железки"... "как свидетельствует опыт Железки"...
"опираясь на эксперименты, проведенные в Железке"... и так далее.
Что и говорить, Железка пульсировала, излучала свечение, пела свою серьезную тему, и
местность вокруг на тысячи миль весьма облагораживалась. Что и говорить: в сфере
практического применения высочайших достижений Железка наша любезнейшая тоже
преуспела - некоторые ее детища вгрызлись в недра, другие вспахали морские луга, третьи
взбороздили околоземные пространства.
Что и говорить: в область будущего Железочкой был послан острый лазерный луч
познания, и всякий, даже чем-то задавленный, чем-то угнетенный человек становился смелее в
ее железных гудящих тоннелях и смело видел в будущем картины привлекательных изменений
- парные острова-проплешины в вечной мерзлоте и на островах тех, под ныне еще угрюмыми
широтами, вечно веселую фауну и вечно шумящую флору, согретую оком вскоре ожидаемой
космической красавицы Дабль-фью.
Прошли, однако, годы, прошла и мода. Схлынули журналисты, киношники и драматурги.
Образ Атомного Супермена, пережеванный в репертуарных отделах, пожух, завял, засквозил
унылыми прорехами. Кой-какие романтики смывались "на Тихий", переживая различные
разочарования.
Разочарование
Вот ты говоришь "разочарование" и сам понимаешь, как это смешно: ведь писал же ты в
школе "образы лишних людей", а ты не из них, это тебе говорит Вадим.
Твое разочарование - это поиск новых очарований, это тебе говорит Вадим, он знает.
Вот ты говоришь, разочаровался в работе, а это значит - ты ищешь новую каторгу, где
больше башлей, где на тебе меньше ездят, а главное, где ты можешь больше кипятить свой
котелок с ушами, это тебе говорит Вадим, а у него опыт.
Вот ты говоришь, разочаровался в бабе. Значит, другую ищешь: или монашку, или
потаскушку, или дуреха тебе нужна, или товарищ-баба, едкий критик и сверчок, а может быть,
просто тебе пышечку с кремом захотелось, или наоборот - птичку на пуантах, и это тебе
говорит Вадим по-дружески.
Вот ты говоришь, разочаровался в друзьях, а это значит, что тебе другие ребята нужны,
какие-нибудь смельчаки, или, наоборот, смурные пьянчуги, джазмены, может быть, или
гонщики по вертикальной стене, зануды-аналитики или заводные "ходоки"
с пороховой начинкой, это тебе говорит Вадим - он видел разное.
А вот если ты говоришь, что разочаровался в жизни, ты не понимаешь своих слов, и это
тебе говорит Вадим, а он это знает.
Разочарование в жизни - это отказ от всех очарований, и для того, чтобы понять,
поселилось ли оно в тебе, нужно лечь на спину и заснуть, а после проснуться и увидеть перед
собой голубое небо. Все остальное, что входит в понятие "голубое небо" - кипящая
европейская листва и дорога среди лапландских прозрачных озер, женщина Алиса, что машет
тебе из кафе, руль автомобиля, стакан вина и жареное мясо, ветер вокруг флорентийского
фонтана, темная улочка Суздаля, Пскова, Таллинна, ночной Ленинград с гулкими шагами и с
музыкой из подвала, где сидят твои кореша и жарят "Раунд миднайт", - все это
подразумевается, мой маленький принц.
Над тобой голубое небо. Ты только очнулся и смотришь на голубое небо. И вот ты
начинаешь видеть в голубом черные пятна. Сначала разрозненные, поюм собранные в гроздья,
в кристаллы, потом ты видишь черную сетку, и временами для тебя все голубое становится
черным, и пропадает все, что связано с голубым, а с черным для тебя ничего не связано. Вот
когда ты видишь черную структуру голубого, это и есть разочарование в жизни, и это тебе
говорит Вадим, а он понимает.
Итак, мы подводим черту под историческим опусом, без которого, увы, нам не удалось
обойтись в силу приверженности к традиционным формам повествования. Итак, вы поняли:
существует город Пихты и в нем живут наши герои, а рядом пыхтит, вырабатывая науку, паша
любимая, золотая наша Железочка.
Многие читатели, возможно, бывали в Пихтах, кто в командировке, кто из любопытства, а
для воображения остальных мы предлагаем следующую лаконичную картину.
Трескучей январской ночью вы прилетели в огромный индустриальный и культурный
Зимоярск. Здесь все, как в Москве, только ртуть тяжелее градусов на тридцать. В двухстах
километрах на северо-запад, то есть немного в обратную сторону, лежат знаменитые Пихты.
Днем туда ходит поезд, летает маленький самолетик по кличке Жучок-абракадабра, но вы-то
приехали ночью, и до утра вам ждать не резон. Вы, человек ловкий, бывалый, с характером, вы
пускаетесь в путь, вы - "доберешься, старик!".
Вдруг за спиной угасает зимоярское полночное сияние, и над вами, над шоссе нависают
лишь огромные ветви, и тьма чернее ночи обрезает, как нож, свет ваших фар. Тридцать
километров, сорок и сто вас сопровождают тьма и пустыня, и лишь иногда, очень-очень редко
вы видите одинокие малые и сирые огоньки. Вот так вы едете и шутите с водителем, а сами
порой думаете: "Вдруг поршня сейчас сгорят или шатун сорвется". - И в подошвах от этой
мыслишки начинается ледяная щекотка.
И вдруг неожиданно, поверьте мне, всегда неожиданно, вы въезжаете в Пихты и
восхищенно ахаете: ах! Перед вами пустынный спящий чудо-городок с аккуратно
прорезанными среди гигантских сугробов улицами, с ярко освещенными стеклянными
плоскостями почты и торгового центра, с подсвеченными фасадами худсалона "Угрюм-река",
кафешки "Дабль-фью", школы юных гениев "Гомункулюс" и всемирно известной гостиницы
"Ерофеич" - все это скромные, но запоминающиеся шедевры современной архитектуры.
Ручаюсь, какой бы вы ни были выдержанный человек, этой ночью вы будете ахать. И ахайте,
пожалуйста, не стесняйтесь. Учтите, дальше до самого Ледовитого океана таких городков уже
(еще) нет.
В заключение исторического дивертисмента мы преподносим читателям приз -
святочную историю, за достоверность которой ручается ее автор, шофер единственного в
городе такси Владимир Батькович Телескопов.
"Тройной одеколон"
Вот уже метель мела в ту ночь - клянусь, не вру! Иные углы замела - не проберешься,
другие так вылизала шершавым языком, хоть выпускай мастеров фигурного катания, вот что
страшно. И в морду, в лицо, прямо в физиономию лепила не по-человечески.
- Сюда бы молодежь Симферополя или Ялты, это был бы им хороший урок.
Так думал Володя Телескопов, пробираясь глухой, безлюдной ночью от таксопарка, где
уже спала его красавица "Лебедь" М-24, к городской аптеке для срочного приобретения
"Тройного одеколона" у дежурного фармацевта, который ему приходился шурином.
И, пробираясь, в глубине души Телескопов Владимир страстно завидовал экспонатам
торговой витрины, вдоль которой пробирался.
Стоят настоящие крупные люди за стеклом - лыжник, фигурная фея, просто
дамочка-хохотушка, могучий хоккеист - стоят настоящие среднего роста в приличной
непродажной одежде, с улыбками смотрят на метель, и им не дует и не требуется одеколона,
вот что страшно.
Так все нормально, ночное кино без билета, и вдруг до Володи доносится легкий шум...
Оказалось: три огромных волка гонят зайчишку, простоватого жителя леса, и настигают
его для пожирания прямо возле витрин, вот что страшно.
И зайка- гаденыш -всего и меху-то на перчатки, а тоже жить хочет, - трепыханием
говорит человечеству последнее прости, потому что серые гангстеры - им тоже по ночам
жрать хочется, вот что страшно, - даже не дают ему последнего слова.
Телескопов - человек не робкого эскадрона, все записано в трудовой книжке, однако в
данном случае трезво рассуждает, что потеря водителя такси взамен нетоварного зайца в целом
для общества вреднее. Точнее, конец пришел губителю морковки.
И вдруг - легкий звон: как будто кто-то флакон уронил или витрина посыпалась.
Оказалось, второе: из витрины спрыгнул на панель и поехал с легким свистом тяжелый
хоккеист - ни дать ни взять Саня Рагулин, вот что страшно.
В мгновение ока ледовый рыцарь расшугал клюшкой скрежещущих зубами матерых
профессионалов леса, а одному из них так заехал сверкающей железякой в пузо, что тому
пришлось уползать, догоняя товарищей, и оставлять в снегу дымящуюся кровушку, красную,
как таврический портвейн, вот что страшно.
Закончив благородный поступок, хоккеист сопроводил пострадавшее от испуга животное
в безопасное место, и на этом вся история закончилась, а шурина в аптеке не оказалось, хотя
"тройной" был виден с улицы сквозь мороз, вот что страшно.
История, конечно, вздорная и рассказана она человеком ненадежным, когда он не за
рулем, но вот что страшно: оказался еще один свидетель - Вадим Аполлинариевич Китоусов.
Он видел спину удаляющегося по ледяной лунной дорожке хоккеиста и слышал, как тот
насвистывает популярный мотив "You are my destiny", что по-русски означает "Ты моя
судьба".
Часть третья.
Изнутри пихтинского быта
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
Борис ПАСТЕРНАК
Сон академика Морковникова был глубок по обыкновению и по обыкновению не имел
никакого отношения к математике. Маленький герой его снов Эрик Морковка по обыкновению
переживал увлекательные приключения в различных плоскостях, в распахнутых пространствах
и тесных углах, проникал сквозь ярко окрашенные сферы, ловко, с еле заметным замиранием
уворачивался от надвигающихся шаров для того, чтобы стремительно пронестись по
внутреннему эллипсу и весело проснуться.
Академик уже предчувствовал этот не лишенный приятности миг возвращения к
"объективированному миру", как вдруг на стыке орбитальной реки и зеркальной стены
внутреннего куба чей-то совершенно незнакомый голос отчетливо и гулко произнес фразу:
ЖИЗНЬ КОРОТКА, А МУЗЫКА ПРЕКРАСНА, - и Эрнест Аполлинариевич проснулся с
ощущением, что он давно уже ждал этой фразы, звал ее, но боялся и не хотел. Он выждал
несколько секунд, чтобы задвинулись все ящички комода, чтобы ЦНС окончательно
переключилась в рабочее состояние, и все ящички, как обычно, плотно задвинулись, за
исключением одного, из которого все-таки торчал уголок разлохмаченной ткани, в сущности,
тряпочка с хвостиком.
- Хоп! - сказал себе Эрнест и повернул голову.
Все было, как обычно: Эйнштейн на стене набивал свою трубочку, а его сосед, известный
фильмовый трюкач Жиль Деламар прыгал в Сену с Нотр-Дам де Пари и замечательный лозунг
смельчака "День начинается, пора жить!" косо пересекал фотографию...
- Хоп! - сказал себе Эрнест, вскочил с кровати и встал на голову.
Все было нормально: в глубине квартиры жена разговаривала с сыном, вздыхал и
постукивал хвостом по полу любимый сенбернар Селиванов, за окном на ветке пихты уже ждал
ворон Эрнест, тезка академика...
Все было нормально: сорокалетний Эрнест стоял на голове и ногами производил в
воздухе вращательные движения, кровь наполняла опавшие за ночь капилляры, мышцы
вырабатывали из молочной кислоты деятельные кинины, тихо крутилась в углу пластинка
сопровождения... все было нормально, а между тем Морковников вдруг мгновенно и
безошибочно почувствовал изменение - дикий разгон и безвозвратный вираж судьбы.
Он вдруг покрылся внеурочным потом и сел на ковер: бренчало пианино за тысячи миль и
за шестьдесят восемь лет; апрельский рэгтайм наигрывали коричневые пальцы, дымился
сумрачный лесопарк...
Потом он бежал по парку-свалявшиеся листья, короста старого льда, полуистлевшие
косточки мелких животных... отчетливые, но неуловимые очертания гениальной формулы,
формулы его жизни, витали между стволов, и он проникал в это утреннее созвездие,
туманность трескучих ягод и думал все тридцать пять минут новозеландского бега: что же
произошло в его квартире? Осень сейчас или весна?
Тезка летел за плечом, а верный сенбернар бежал у ноги, фигуры таких же мужчин с
собаками у ноги и с любимыми птицами за плечом мелькали в лесопарке, словом, и здесь все
было, как обычно, но счетчик пульса показывал сегодня тревожную цифру, и гемоглобин,
подлец, не очень-то активно насыщался кислородом.
В квартире от северных окон к южным и обратно гуляла волна пахучей влаги, прелых
воспоминаний - неужели все это еще живо?
- Эрка, ты опоздал сегодня на одну минуту сорок восемь секунд, - услышал он веселый
голос жены.
Веселый голос жены. Вот чудеса. Таким тоном она творила с ним много лет назад, в
хвойной юности, когда каждый день был продолжением любовной игры и каждая ее фраза,
начинающаяся с "Эрка, ты...", означала лукавую западню, приглашение к фехтованию, нежную
насмешку. Уж много лет она не говорила так, а "Эрик" в ее устах давно уже звучал как Эрнест
Аполлинариевич.
Это какие-то флюиды, догадался академик. Где-то по соседству вываривают в цинковом
тигле толченый мрамор с печенью вепря, и зеленый дух философского камня, соединяясь с
кристаллами осени-весны, отравляет сердца. Другой бы на моем месте, менее толерантный
человек, безусловно заявил бы в домоуправление.
Морковников понуро поплелся в ванную, на ходу стаскивая кеды, джинсы и свитер, и
даже не полюбовался мелькнувшей в зеркале стройной своей фигурой. Странное чувство
прощания вдруг охватило его на пороге ванной. Жена что-то говорила веселым голосом,
кажется, что-то о сыне, которого сегодня удалось спровадить в школу, но он не слушал. Он
обвел взглядом "огромность квартиры, наводящей грусть", и вдруг увидел в коридоре за
телефонным столиком качающийся контур любви, легкий контур, похожий на "формулу
жизни", созвездие винных ягод, просвеченных морозом и соединенных еле видимым
пунктиром. Его квартиру посетила любовь!
Ему показалось даже, что протяни палец, и он ткнется в упругое желе, он сделал было
шаг, но в следующий миг - о эти следующие чередой миги! - конгломерат исчез, отнюдь не
испарился, а проник в другую сферу, кажется, на кухню, ибо оттуда донесся веселый голос
жены: "Надежды ма-а-а-ленький оркестрик..." Поет!
Быть может, вся эта чертовщина есть легкий приступ малокровия, короткое пожатие
авитаминоза? Морковников вонзил в икроножную мышцу иглу "медикануса" - автономного
филиала своих знаменитых часов. Все стрелки колебались в пределах нормы.
Жена поет. Это вызов? Неужели что-нибудь проведала? Аделаида? Моник? Анастасия?
Чиеко-сан? Присцилла фон Крузен? Эрнест Аполлинариевич никогда не влюблялся и много лет
уже поддерживал с противоположным полом только дружеские, научные и спортивные связи.
Главное, не терять самообладания. Во-первых, может быть, жена просто так фишии
прощупывает, а, во-вторых, возможно, все это липа, дешевый розыгрыш коллег или, на крайний
случай, непредвиденный скачок взнузданного организма.
Жизнь коротка, а музыка прекрасна.
Академик стоя пил кофе, поглощал крекеры с яйцом, весь затянутый, международный, с
фальшивой оптикой на глазах и зорко посматривал па жену, а та не обращала на него ни
малейшего внимания.
Вновь появился этот дурацкий фантом, студенистая масса, тревожная, как "формула его
жизни". Теперь она колыхалась за холодильником. Мисандерстендинг, хотелось крикнуть
Эрнесту, чистейшее недоразумение, я ни в кого не влюблен, у меня все в порядке.
- "Чай вдвоем", - вдруг запела жена песенку их молодости и заблестела глазами
мечтательно и лукаво, как в то далекое влажное десятилетие.
Чай вдвоем,
Селедка,
Водка...
Мы с тобой вдвоем, красотка!
Чай вдвоем,
Сидим и пьем,
И жуем!
"Как? - встрепенулся Морковников. - Что это такое?" Да ведь эта песенка и блеск в
глазах, и веселый голос нынче не имеют к нему никакого отношения. И то, что пришло сегодня
в его дом, любовь - нелюбовь, но ИЗМЕНЕНИЕ, касается его, хозяина, лишь косвенно. ОНО
ПРИШЛО К НЕЙ - К ЖЕНЕ - вот так история!
Внимательный взгляд на жену потрясенного академика обнаружил пожухлость кожи
вокруг глаз и еле заметное, но очевидное отвисание щеки, мешковатость брюк, рваность и
заляпанность свитерка. Давно не крашенные волосы жены являли собой пегость, но... вместе с
тем пегий этотузел был тяжел и еле держался на трех шпильках, грозя развалиться на
романтические пряди, и серую грязную джерсюшку трогательно поднимали маленькие груди, и
плечико торчало в немом ожидании, а глаза были далекими и серыми: далекие и шалые глаза.
Он ушел.
"Так, значит, это она влюблена? Я чист, научен и строг, а у Луизки-гадины рыльце в
пушку. Ай-я-яй, неужели слевачила? Неужели я рогат?"
Морковников вновь покрылся внеурочным потом под всей своей европейской сбруей и
тут после короткого мига глухой и пронзительной тоски понял: ничего она не слевачила, ничего
он не рогат, все гораздо хуже, все это имеет к нему лишь КОСВЕННОЕ отношение.
В следующий миг-о эти миги, следующие чередой! - еще более неприятная и тяжелая
мысль посетила академика: быть может, в этой квартире главная жизнь - не моя, а ЕЕ, вдруг
моя лишь подсобная, нужная лишь косвенно, лишь иллюстративно?
Да, фигу, фигу, право же, бред, я - мировой математик, право же, что для меня все эти
кухни и кресла и даже постель, все эти ваши запоздалые влюбленности и негритянские
романсы, когда в фиолетовой сигме кью еще плавает в полном неведении косая лямбда
трехмерного евклидового пространства.
черт побери, а промышленные отходы технической революции продолжают развитие
террацида, и, кстати, вы, мальчик, могли бы не швырять на панель обертку мороженого, есть
специальные урны - для сбора нечистот и упаковочного материала, а вы, гражданин, моя ваше
авто порошком "Кристалл", должны знать, что химические сливы загрязняют реки, нет-нет, я
ничего, вы мойте, но только не забы... а вы, мадам, прошу меня простить, вот эти ваши
баночки, скляночки, флакончики, стаканчики, пластмассовые патрончики, обломки гребешков,
шпильки, фольгу, тампончики и примочки...
- Вам чего, товарищ? Вы чего вяжетесь? - с удивлением, но не враждебно, а скорее с
интересом спросила дама, размахнувшаяся на пустыре мусорным ведром.
- ...вот эти ваши яичные скорлупки и сметанные, а также жировые сливы с комочками
пищи, целлофановую кожицу вареных колбас, и надорванные парафинированные пакеты, и,
наконец, клочки коротких, явно не ваших волос, мадам...
- Чего-чего? - темнела дама лицом и оранжевыми волосами, потому что на нее набегала
в этот момент злая тучка.
Она стояла повыше Морковникова на горке кирпича, и ветер трепал ее необъятные брюки
маскировочного рисунка, лепя мгновениями из них могучие и не лишенные аттрактивности
ноги.
"О, Прометей, вот она, Брунгильда, Неринга, мать-атаманша! Отдохнешь ли, кацо, в ее
лоне после долгой кровавой дорог и?" - подумал Эрнест.
- Я только лишь, мадам, имел в виду трудности концентрации личных отходов для
дальнейшего уничтожения, - пролепетал он. - Не затруднит ли вас продвинуться на двадцать
метров вон к тем мусорным контейнерам?
- А-а! Я думала, вы по делу, - она разочарованно вздохнула, - а вы не по делу.
- Я, мадам, шестой вице-председатель комитета ЮНЕСКО по террациду, - сказал он.
- А-а, - зевнула и потянулась она. - Вы из ГорСЭСа, товарищ? Тараканщик? - Она
засмеялась и пошла к бакам, помахивая ведром, огромная и задастая, но какая-то
легкомысленная.
Морковников смотрел ей вслед, и странные воспоминания одолевали его: "Никогда
никому не скажу, что в пятом классе получил за контрольную по алгебре пару. Да, у меня есть
тайны, но я не считаю себя преступником. Посмотри, Прометей, она зевает и потягивается, а в
голове у меня возникают юные прелести гиревого спорта".
Ночная горячая колбаса (второе письмо к Прометею)
Да, несколько лет назад в ночь со вторника на среду я ел горячий вурстль на
Кертнер-штрассе в ста метрах от правой ступени собора Сан-Стефан.
Я ел без всяких особенных причин, а просто потому, что хотел есть, и мазал свой вурстль
сладкой горчицей, а на немецкие шутки ночных девушек, собравшихся у палатки, я, клянусь
Артемидой, не отвечал.
Да, ты, Прометей, тогда проезжал мимо на велосипеде и долго на меня смотрел своими
черными глазами, но я сделал вид, что тебя не заметил, душа лубэзный. Я знал, что ты
скрываешься и выдаешь себя за уругвайца и что велосипед у тебя прокатный из Луна-парка, но
я не окликнул тебя и не предложил тебе помощь. Напротив, я перевел взгляд на собор
Сан-Стефан, покрытый вековой плесенью, которая так чудесно серебрится под луной. Ты знал,
что я тебя увидел, и я знал, что ты знаешь, но что я мог поделать, Прометей, ведь в эту ночь мне
нужна была помощь Олимпа.
Да, батоно, в ту ночь я ненавидел. Я вспоминал все раз за разом, с каждым кусочком
вурстля в меня вливались горькие воспоминания.
Она была зубрилой и училась на факультете славянской филологии. Годдем цум тойфель,
рекутто рекутиссимо, обречь себя на прозябание в затхлом пакгаузе филологии да еще не
просто филологии, а какой-то отдельной, германской, славянской, романской!... И это вместо
того, чтобы плыть в бескрайнем серебристом океане чистого Логоса, уповая на свою отвагу, на
шест своего интеллекта, уповая...
Извините, говорила она, графин подслушивает, и вешала трубку. Она снимала комнату у
графини Эштерхази. Ах, генацвале, это повторялось каждый вечер. Вот они, результаты
филологического образования: не знать разницы между графиней и графином и обращаться на
"вы" к желанному, ненаглядному "ты".
Я ненавидел графиню Эштерхази с ее папильотками, веерами, с ее родинками и
декоративными собачками. Милый друг, вот моя страшная тайна-я ненавидел человеческое
существо!
Позволь мне высказаться до конца, ведь я не Раскольников, а она не процентщица,
однако... в голове моей теснились мысли о высылке "графина" из города под предлогом
борьбы за окружающую среду или о сведении ее к нулю посредством простейшего рассечения
бинома Фостера через
Эрнест Аполлинариевич огляделся. По главной улице к Железке торопились его
товарищи, бывшие "киты", а ныне доктора и член-коры, тропились и нынешние ребята, их
ученики, смурной народец, вдали кто-то ехал на велосипеде, полыхая костром черной
шевелюры. Увы, это был не Прометей, явно не он.
Вот так и я буду спешить, умиленно подумал академик, вот сейчас и я так же заспешу
вместе с моими товарищами, моими соратниками, единомышленниками, рыцарями нашей
родной Железочки, которая нам всем дает... Что она нам дает? Все!
Пойду сейчас и лекцию шарахну в "Гомункулюсе" по проблеме "Северо-западного
склонения супергармонической функции". Вот обрадуются ребятишки, они ведь любят наши с
тобой встречи, кацо. Пойду потом и сяду в кабинете и всю международную почту смахну в
корзину, соберу семинар, почешем зубы, глядишь, до ночи и просидим, а там, глядишь,
Великий-Салазкин придет с горшком плазмы или с твердым телом или Павлик притащится для
расшифровки генокода какой-нибудь болотной цапли... Так, глядишь, до утра дотяну, а там
гимнастика, прием пищи, разное... А домой я вообще не приду, пусть она там поет со своим
облаком, пусть пьет с ним чай.
Лабасритиснгуенвуенчи, синьор Морковников, ю эс эс ар сайен-тист энд споксмен, одним
словом - доброе утро, старик!
Дивную эту фразу произнес велосипедист "не-Прометей", временно пропавший из нашего
поля зрения, а сейчас стоящий перед академиком, словно огненный черт, одной ногой на
тротуаре.
- А это вы, Мемозов, чао! - вяло поприветствовал авангардиста академик.
- Чао нам и чаю вам! - гоготнул Мемозов.
- Что вы имеете в виду? - насторожился Эрнест.
- Да просто так, случайное созвучие. Сейчас ехал мимо вашего дома и слышу, Лу поет
"Чай вдвоем". Неумирающая тема, право! И представьте, ту же тему вчера весь вечер
наигрывал в столовой этот самый... ну, вы знаете... этот ваш здешний кумир - унылый
саксофонист Самсик Саблер.
Эрнест Аполлинариевич снял очки, подышал на стекла и протер кончиком галстука, хотя
никакой нужды ни в протирании, ни в дышании, ни в снимании, ни даже в ношении очков не
было. Жест этот, протирание очков, типичный по кинематографу жест придурковатых
академиков, когда-то всех смешил, но постепенно стал привычкой, даже своего рода нервным
тиком. Что за черт, этот чужак, несимпатичный пришелец, уже называет мою жену "Лу", то
есть так, как ее называют пять-шесть людей, не более, - ну Пашка, ну Наташка, ну сын их
Кучка, ну В-С... Эрнест надел очки - настоящий, заметьте, "поляроид"! - и немного
успокоился: сейчас осажу нахала.
Мемозов, левой рукой борясь с развевающейся гривой, правой держа велосипед, в оба
глаза с удвоенной насмешкой всматривался в академика.
- Да, знаете, уже мыли тарелки и стулья переворачивали, а он все ходит со своей дудкой
и все импровизирует. Я задержался вчера в столовой, оформлял одну идею, писал, считал,
проигрывал в уме и поневоле слышал игру этого Самсона. Знаете, манера покойного
Клиффорда Хоккера, но что-то есть свое, физиологическое... Я даже придумал: не рано ли
списывать на помойку наш старенький джазик? Вы знаете этого Самсика? Такой весьма-весьма
подержанный уже тип, но, должно быть, и не лишенный... вы знаете?
- Да кто ж здесь не знает Самсика? - грубовато буркнул Морковников.
- ...не лишенный, конечно, определенного секс-аппила для дамочек особого сорта. Не
находите?
Академик салютнул ладошкой и пошел прочь, но велосипедист некоторое время еще ехал
за ним вдоль тротуара, заканчивая рассказ.
- "Ого, - говорю я этому вашему
...Закладка в соц.сетях
