Жанр: Электронное издание
Aksen-11
...Самсику, - а ты сегодня в ударе, в свинге. Влюблен,
что ли?" Вы знаете. Морковников, многие толковые люди не отказывают мне в
парапсихических способностях, но в данном случае я спросил вполне простодушно, а попал в
точку.
Эрнест, до этого момента маршировавший "равнение направо"- то есть прочь! - теперь
сделал "равнение налево", то есть на велосипедиста, и так теперь шел с повернутым к нему,
открытым и готовым к удару лицом, а Мемозов ехал, шаря по нему едкими гляделками и
обводя его контур легким насвистыванием "Чай вдвоем".
- Ну, дальше, - сказал академик.
- Да ничего особенного. Саблер страшно смутился и тут же перешел на другую тему.
Знаете, вот что... "Every day I have blues..." - Мемозов старательно вывел губами начало.
- Знаю, знаю, - торопливо прервал Морковников и немного продолжил тему: - А
дальше?
- Потом произошло нечто странное, Морковников. На кухне упал поднос, плашмя на
кафель, и звон его долго стоял в этой вашей кислой столовке, а когда он затих, Самсик сказал,
глядя в темное и потное окно, в котором не было ни-че-го...
- Жизнь коротка, а музыка прекрасна, - неожиданно произнес Эрнест фразу из своего
сна, и Мемозов гулко захохотал, как будто бы оттуда - со стыка орбитальной реки и
внутреннего куба.
- Именно эту фразу, дорогой мэтр, именно эту. Я вижу, вы тоже обладаете кое-какими
парапсихическими талантами... Кстати, мой бесценный иммортель, я не унижу вас, если
приглашу к себе на небольшое действо под названием Банка-73? Обещаю много интересного.
Конечно, прихватите милую Лу. Самсик тоже будет. Значит, договорились. Дату сообщу
дополнительно. Всего доброго. Искренне ваш. Мемозов.
С этими словами авангардист нажал на педали и сделал резкий разворот, подрезав нос
городскому такси "Лебедь", заслужив оглушительное "псих" из уст Телескопова и ответив
находчиво "от психа слышу", после чего, наращивая скорость, воображая себя демоном воды с
озера Чад, помчался по главной улице в прозрачную современную перспективу.
Что касается Эрнеста Аполлинариевича, то он взял такси и от полной сумятицы в голове
попросил отвезти его на Цветной бульвар в "Литературную газету", где у него сидит дружок.
Володя Телескопов, привычный ко всему, подвез академика к воротам Железки и получил по
счетчику 17 копеек, потому что чаевых не брал. Таким образом, между двумя участниками
утреннего диалога, между Мемозовым и Морковниковым, почти мгновенно образовалось
огромное пространство, которое тут же пересекли два сиамских кота, а также благороднейший
пудель Августин со свежей почтой для своих хозяев и дружелюб Агафон Ананьев на
универсале "Сок и джем полезны всем", в кузове которого лежала его теща, возвращающаяся
из окрестных сел после закупок яиц.
Стояла ранняя зима, вернее, осень на исходе, прозрачность некая была в архитектуре и в
природе, а Ким Морзицер унывал, грустил, как пес при непогоде, и листья желтые считал как
знаки на небесном своде, как знаки будущих похвал.
В отсутствие Кима в Пихтах случилось чудовищное. Древний враг, Трест столовых, нанес
неожиданный и сильный удар: "Дабль-фью" было переименовано в "Волну". Произошло, по
словам Великого-Салазкина, злое кОщунство.
Чудовищное кОщунство над детИщем! Обилие мерзких, с детства ненавистных новатору
"ща" наводило на мысль о близости щей, и впрямь - чудовищное кощунство над детищем
вершилось во имя тощих пищевых щей, ибо первых блюд в музыкально-разговорном кафе не
водилось, и из-за этого тоже шла борьба, сыпались жалобы, коптили небо ревизоры; отбивались
блистательными контратаками в отдел культуры.
И вот разлетелся. В сумерках, не разглядев новой вывески, размахался дверями, как
хозяин, вбежал в свой кабинет, в святая святых, уже блейзер чуть ли не скинул, вдруг видит -
сидит!
За столом Кима сидел Буряк Фасолевич Борщов в белом халатике и строго что-то писал.
Со стола были удалены: коралл, бригантина в бутылке из-под кубинского рома, все четыре
парижских паяца, роза-ловушка, стакан с вечным непроливающимся пивом и прочие любимые
меморусы. Со стен исчезли дискуссионные шпаги, банджо, гитара, портрет Тура Хейердала,
портрет самого Морзицера работы художника Бонишевского в стиле Буше. Перед столом
стояла кассирша Виктория Шпритц и что-то смущенно делала руками, а в глубине комнаты под
какой-то дикой диаграммой с неясным названием "Выход блюдов" сидело еще одно новое лицо
- огромнейшая молчаливо-веселая дама с папироской.
- Простите, - сказал Ким, уже чувствуя непоправимое, но все-таки в атакующем
интеллигентском стиле. - Простите, с кем имею честь?
- Борщов, - ответил захватчик стола в своем стиле, не поднимая головы. - Директор
кафе "Волна". Вы?
- Весьма удивлен. При чем здесь волна? - спросил Ким, опираясь на стол ладонями.
- Не надо. Наваливаться, - директор поднял голову, но не к Киму, а к Шпритц. - Кто?
Это?
- Это... это... - замялась Виктория, - это наш Кимчик... Ким Аполлинариевич...
- Точ-нее, - попросил директор, открывая ящик, из которого явно было уже удалено все
милое, а подчас и интимное содержимое и заменено сетчатой бумагой.
- Это наш... - Шпритц смущенно хихикнула. - Наш Командор и Хранитель Очага.
- Слышал, - директор углубился в бумаги, и наступило полнейшее молчание.
Ким чувствовал жгучий стыд, дичь, нелепость, чувствовал свои большие неуместные
руки.
Дама в углу улыбнулась приятными, как карамели, пунцовыми губами.
- Да что же вы, Ким Аполлинарьич, стоите как неродной? Присаживайтесь.
"Вот, черт возьми, живой человек", - с неожиданной благодарностью подумал Ким и
бухнулся на стул рядом с крутым ея бедром, похожим на атомную подводную лодку. Ткань
маскировочного рисунка лишь усиливала интригующее сходство.
- Серафима Игнатьевна, наш новый буфетчик, - вполне по-человечески и даже с
двумя-тремя калориями произнес директор.
- Очень приятно...
Самым нелепейшим образом Кимчик потянулся к ея руке, но неожиданно получилось
вполне естественно и даже мило - простой поцелуй в щеку.
- Вы... вы умеете, конечно, Серафима Игнатьевна, делать коктейль "Бегущая по нулям"?
Кимчик опять же неожиданно для себя уже зажурчал и уже посмотрел исподлобья -
фавном.
- Серафима! Игнатьевна! Не бармен! Буфетчик! - вдруг закричал директор Борщов и
отвернулся к окну, чуть-чуть дрожа.
- Я все умею, Ким Аполлинарьич, - мягко сказала буфетчик и затянулась из папироски
дымом, на минуту удлинив свое лукавое лицо.
- Я подчеркиваю: Серафима Игнатьевна не бармен, и коктейлей у нас на выходе не
будет, - с мимолетным и далеким, как полтавская зарница, отчаянием проговорил Борщов.
Вновь воцарилось престранное молчание, которое продолжалось по часам три-четыре
минуты.
- Как отпуск провели, Кимчик? - произнесла Шпритц. Она все волновалась.
- Гладил тигрят! - рявкнул Ким и вызывающе склонился к столу Борщова, бывшему
своему столу.
Особенный вечер
Временами, когда совсем невмоготу, вспоминаешь и такое - да, гладил тигрят в их
обычном жилище! Не всякому доводилось гладить хищных крошек, не у каждого ходит в
друзьях дрессировщик тигров Баранов!
Вспоминая свое уходящее время, я стараюсь найти в нем светящиеся ядра, чтобы
соединить их в молекулу пусть еле видимым, но все же существующим пунктиром, иначе и
время само пропадает. Как спасти мне свое время - десятилетие, год, хотя бы свой отпуск?
Вот вы - ходи, пожалуйста, на пляж с двумя бутылками кефира и с горстью слив. Вот вы
- плыви, пожалуйста, бабочкой, сгоняй жир, формуй изящную скульптуру. Все твое время
превращается в один день, в приобретение скульптуры, в расплывчатое знойное марево, в
облачко мошкары, в неясное воспоминание о покое, о сладкой потуге мышц. Кому не знакомо
тревожное ускользание дней?
В знойный вечер под кипарисами выбираешь вариант: 1) мгновенно улететь в
Архангельск, потратить все деньги и возвращаться пешком, 2) позвонить в "Интурист"
немецкой виолончелистке Беатрисе Шауб, пригласить на шпацирен в тропический дендрарий,
3) отправиться к старику Баранову проведать его котят.
И вот я: входишь в вольер, их гладишь - младенцев, детей, подростков - по шелковым
спинам, заглядываешь в их глаза, где не созрела еще застойная тигриная ярость. Коричневые
полосы под твоей рукой чередуются с желтыми - таковы тигры. Клычонки подростков
щелкают возле твоих рук: неверная, грубая ласка может обернуться трагедией. А по краю
вольера кругами бродяг взрослые самки, тоже страдают от утечки времени. Конечно,
поблизости верный Баранов с пушечкой в кармане, с ласковым словом, с кнутом, но кто
поручится - вдруг некая самка захочет поставить себе в биографии галочку ударом лапы по
твоему загривку? Остро пахнет Уссурийской тайгой.
Словом, этот вечер особенный, от него можно считать свое жидкое время, свой отпуск, в
обе стороны: это было до TOI о, как я "гладил тигрят", а то было уже после. А потому он
особенный, этот вечер, что далеко не каждому дано гладить тигрят, а я их гладил!
Вернее, почти гладил. Фактически я мог бы их погладить, если бы не карантин. Неужели
друг Баранов не позволил бы наперснику детских забав погладить своих питомцев, конечно,
если бы он оказался в тот вечер в цирке? Словом, я их гладил!
В глухом таежном сентябре летели птицы в серебре, их вновь к себе звала природа, а Ким
Морзицер унывал, он дни прошедшие считал, такая у него порода - глухой сырой лесоповал.
- Ну что, Мокрицер, все сочиняешь себе биографию? Запущенная, но просторная
однокомнатная квартира Морзицера, в которой он сейчас лежал на продавленной тахте,
наполнилась гулкими шагами последней трети Ха-Ха. Патинку провинциального сплина
прервал огнедышащий Мемозов с легким, как стрекоза, гоночным велосипедом за спиной.
Лайковое, замшевое, джинсовое великолепие, грозные пики нафабренных усов, кипень
шевелюры Гуляй-Поля, лаконичные жесткие стрелы в глазах, на груди, на запястьях поражали
воображение. Киму захотелось спрятать в подушку свое траченное сплином лицо, спрятать
заодно и подушку.
- Ну как, мимоза не чахнет от мороза? - со скрипом отпарировал он приветствие
авангардиста и тут же получил ежа за пазуху.
- Мимоза видит - ваша поза - какая гибельная проза: спиной вы для клопов угроза, но
в то же время ваше пузо клопу приятная обуза.
С этими словами гость плюхнулся в кресло и положил ног и на телевизор.
- Морзицер, я забираю вашу квартиру! - таковы были его следующие слова, после
которых хозяин перебросил на пол свои полные нагие ноги и беспомощно рявкнул:
- Этому не бывать!
Мемозов поморщился
- А вы, мокрицын хвост, вы все понимаете в буквальном, безнадежном смысле. И этот
человек еще недавно вел за собой авангард? На свалку вам пора, собирайтесь на свалочку,
бывший Командор и Хранитель Очага! Не нужна мне ваша нора, успокойтесь. У меня, между
прочим, кооператив в столице на Авеню Парвеню - слыхали? - ну где вам! Увы - а может
быть, ура, - здесь, в вашей пресловутой научной фортеции, Мемозов стоит в номере-люкс
отеля "Ерофеич", которым вы все здесь так гордитесь, а на самом деле он ничем не лучше дома
приезжих в райцентре Чердаки. Я заметил, что вы все здесь очень гордитесь своими
сооружениями, вот идиотизм периферийной жизни! Скоро прибудет мое имущество, мои
животные и черная бумага. Трепещите! Мемозов откроет кое-кому глаза на истинные ценности
трехмерного пространства. Перестаньте хлюпать сапогом, Ким Аполлинариевич! Я имею в
виду ваш нос. Принимаю извинения. Как? Предложить Мемозову жезл президента в каком-то
фехтовально-танцевальном клубе? Это ваша идея, помесь Митрофанушки с Грушницким?
Может быть, вы тоже в курсе моего так называемого бегства из ОДИ? Нет? Ваше счастье!
Однако моему меценату, этому винегретному старперу, кто-то уже напел в уши. Милый
Букашкин, с такой внешностью выходить на международную арену! Говорят, что его признает
Эразм Громсон - сомневаюсь! Громсон - лидер мыслящей молодежи, а ваша кочерыга...
Кстати, вы знаете, что у вас со стариком общий предмет-Ритатулька Китоусова? Ах, знаете -
это уже мило. Вы вообще, таракаша, пользуетесь успехом у определенного пола. При
упоминании вашего благозвучного имени кое-кто начинает вибрировать. Кстати, знаете новый
способ объяснения в любви? Же ву зем, аи лав ю - давно на свалке. Аи фил ёр вайбриэйшин!
Чувствую вашу вибрацию! Каково? Рекомендую попробовать. Аи, вы хотите знать, кто
вибрирует? Зайдите в салон "Угрюм-река" и будьте внимательны не только к экспонатам. Ух,
жук-сердцеед, я слышал, здесь давно уже за вами укрепилась слава своеобразного монстра. Ну
что вы сразу за брюки? Не стесняйтесь! Загомните, Морзицер, вы мне во враги не годитесь. Все
ваши coy коллд "инфернальные" идеи я знаю наперед. Все эти спальные мешки, фальшивые
клады, лотереи со сколопендрами, трехгрошовые билеты - все это заканчивается хоровым
пением под гитарку. Знаем мы ваши жалкие игры, престарелое молодящееся поколение! На
свалочку, на свалочку! Дело не в этом. Мне нужна ваша квартира - вот в чем дело. Здесь я
собираюсь после прибытия моего багажа устроить вечер Банка-73, да такой, чтобы до Якутска
качнуло, баллов на десять, по восьмибалльной шкале, и чтобы повесть эта поползла по швам!
- Что ж, - сказал Ким, все-таки натягивая штаны. - Здесь может получиться
своеобразная камера обскура.
- Браво! А вы все-таки не лишены! - воскликнул Мемозов. Как мало было нужно
потерянному Кимчику. Небрежный комплимент из уст нынешнего авангарда преобразил его.
Вдруг появилась суетливая живость, трепетание пальцев над ренессансным пузом, былые
огоньки в глазах, и даже волосы взлохматились наподобие рожек.
- А что, в самом деле, старик, давай устроим нечто в своем роде инфернальное!
Встряхнем китов! Ведь мы с тобой, старик, если объединимся...
Он осекся и неуверенно взглянул на Мемозова - готов ли тот к объединению? Мемозов
стоял у окна, прямой и важный, непроницаемый и серьезный. На левой его ладони лежал
миниатюрный стерилизатор.
- Вскипятите! - скомандовал он и протянул стерилизатор Киму.
- Колешься, старик? - со сладким ознобом выдохнул Ким.
- Всего лишь смесь тибетского молочая с почками саксаула. Не pro, a contra
галлюцинаций, - с великолепной холодностью протянул авангардист и прикрыл глаза.
Кимчик бежал себе на кухню со стерилизатором и восторженно бормотал:
- Нет-нет, не халтурщик! Вот теперь мы скорешимся, вот пойдет скорешовочка!
Саксаулом колется! Подумать страшно!
К полудню тучи похудели, как кошельки к концу недели, их звал в дорогу океан, к
полудню сливки убежали, котлеты прогорели в сале, и гарь заволокла диван, где ноги женские
лежали...
Теперь дым валил с кухни, сгоревшие сливки жареными пузырями летели в комнату, а
потрясенная Маргарита цепочкой, одну за другой, смоля сигареты, дымом отвечала на дым, в
пятый раз перечитывала странные клочки перфокарт. Тоже изучила девочка за десятилетие
алфавит современной науки.
Европейские подстрочники
№ 37
Ты подбегаешь ко мне
по осенним сумеркам после дождя
на пустынной улочке готического града
ты подбегаешь
а за спиной твоей
башня и холодное небо
а между нами лужа
с этой башней и этим холодным небом
ты подбегаешь
и вот уже рядом со мной
твой золотой мех и бриллиантовые волосы
и встревоженные глаза
и мягкие губы
ты моя девочка
моя мать
моя проститутка
моя Дама
и ты уже вся разбросалась во мне
и шепот и кожа и мех
и запекшиеся оболочки губ
и влажный язык
и никотиновый перегар
все уже на мне
все успокаивает меня
и засасывает в воронку твоего чувства
в холодной Центральной Европе
в ночной и не ждущей рассвета
в пустынной просвистанной ветром
нас только двое
и автомобиль за углом
теперь мы поедем по сливовым аллеям
и будем ехать всю ночь
и голова твоя будет спать у меня на коленях
под рулевым колесом
всю ночь под тихое рекламное радио
вдвоем под шепот печальной Европы
сквозь сливовую глухомань
вдвоем
но ты все подбегаешь
и подбегаешь
и между нами все лежит
лужа
с башней и куском холодного неба
"Тианственная" несравненная Марго задохнулась от совершенно
"не-тианственной" ревности, смяла все эти лужи с башнями и
судорожно схватила следующее:
№ 14
Да нелегко должно быть разыграть Гайдна
в этом безумном городе в разнузданном
Средиземноморье. Собраться втроем и
зажечь над пюпитрами свечи, сесть и
заиграть с завидным спокойствием и
даже мужеством
"Трио соль минор", то есть сообразить на троих.
В безумном городе,
где "стрейнджеры в ночи"
расквасят морду
в кровь о кирпичи,
приплыл на уголочек
с фонарем
кудрявый ангелочек
с финкарем.
В порту была получка...
Гулял? Не плачь!
Спрошу при случае
Хау мач?
Ты видишь случку Луны и мачт?
Мы машинисты, а мы фетишисты, мы с перегона, а мы с
перепоя, прокурились, пропились, голоса потеряли, теперь и голоса не
продашь за христианских демократов.
Между тем они собрались: Альберт Саксонский - виолончель,
Билли Квант - скрипка и Давид Шустер - фортепиано, и начали
играть.
И их любимый Гайдн был сух и светел в своем настойчивом
смирении.
Как чист, должно быть, был камень вдоль реки, все эти немецкие
плиты, вылизанные дождями, как кость языком старательного пса, и
подсушенные альпийским ветром, как чист, должно быть, был этот
камень, когда по нему прошел Гайдн, стуча чистыми поношенными,
но очень крепкими башмаками и медленно мелькая белыми
шерстяными чулками
А я работала
по молодежи,
на "Беркли" ботала
всю ночь до дрожи.
Агент полиции,
Служанка НАТО!
Дрожа в прострации
крыл хиппи матом.
Опять вы, факкеры,
вопит e - Дэвис!
А в мире фыркают
микробы флюис!
Агента по миру
пустили босым,
от смеху померли
моло- кососы.
Искали стычки
Мари с Хуаном,
в носы затычки
с марихуаной...
Толкнул гидальго
Герреро в спину
торговца падалью
и героином
потом кусочники
на кадиллаке
меня запсочили
в свои клоаки.
И нагулявшись до посинения носа, он, Гайдн, входил в
кондитерскую Сан-Суси, чтобы сьесть солидный валик торта, запив
его жарким глинтвейном, что пахнет корицей и ванилью.
Затем хозяйка, пышная Гертруда, в лиловой кофте прятавшая
дыни и в черной юбке кремовую арку ворот немецкою сладчайшего
Эдема, за ширмой покровительствовала Гайдну.
А вслед за тем помолодевший Гайдн просил свечу и прямо там за
ширмой записывал остатками глинтвейна финал концерта в четырех
частях.
И старческий здоровый желтый палец, так гармонично чувствуя
природу, уже предвидел нынешнее трио в безумном пьяном
горе-городке.
Альберт Саксонский, Билли Квант и Шустер Давид Михайлович
шрали с вдохновением и с уважением выслушивали поочередные соло и
вновь самозабвенно выпиливали и выстукивали концовки печальных, но
жизнеутверждающих кварг.
Все четверо были очень пристойны и специально для этого вечера
одегы в рыжие от старости фраки и ортопедические ботинки.
Никто из четверки не носил модной в то пятилетие растительное!и
за исключением Шустера с ею ассирийской пересыпанной наф!алином
бородой.
Мы говорим "четверо", потому что трио едва не перерастало в
квартет, к свече просилась флейта, и временами незримый коллега,
тоже вполне приличный и печальный, подсвистывал на флейте. По
вольности переводчика вокруг мансарды бродил Вадим, да-да-Вадим
Китоусов.
Они ни к кому не обращались своей музыкой, но втайне надеялись,
что не звуки, а хотя бы энергия звуков проникнет сквозь бит и пьяный
гогот обобранных магросов тралового флота в подземный
полусортир-полубар под железным цветком МАГНОЛИЯ, и там одна
из девок в лиловой кофте и черной юбке почувствует своими
высохшими ноздрями запах Гайдна, глинтвейна с корицей и ванилью, и
во дворе притона прополощет рот и примет аспирину
и выйдет в слякоть, в тот водоворот, где пьяные испанцы, негры,
греки, шестого флота дылды-недоноски, шахтеры, жертвы дикой
"дольче виты", растратчики в последних кутежах - все носятся от
столба к столбу, от автомата к автомату, торопясь влить в себя
что-нибудь и конвульсивно сократиться... и каждый встречный
гадок, но каждого можно умыть Гайдном и пожалеть.
О нет, она не будет их жалеть - хватит, нажалелись! - а
жалости женской достойны лишь самые храбрые, те трое -
Альберт Саксонский, Билли Квант и Шустер-и четвертый
невидимый.
Для того-то они храбреют с каждым тактом с каждой квартой
с каждым вечером на чердаке и наливаются отвагой, как груши
дунайским соком, вот уж третий век для жалости. Ищи мансарду
нашу, ведет тебя Вадим, Там трое варят кашу, Четвертый -
Невидим. Задами рестораций, скользя по потрохам, пройди стену
акаций, тебя не тронет хам. А тронет грязный циник - пером
пощекочи и в занавес глициний скользни в ночи. Откинь последний
шустик пахучих мнемосерд......В окне малютка Шустер и крошечный
Альберт, Миниатюрный Билли, игрушечный рояль... Ах, как мы вас
любили и как вам нас не жаль?! Так им хотелось, а на самом деле она
давно уже спала на драном канапе, которое много-много лет назад ее
дедушка, учитель сольфеджио из Тироля, изысканный и печальный
бастард-туберкулезник, привез сюда, в субтропики, называя его
семейной (у бастарда-то!) реликвией.
Она спала всем своим блаженным телом, блаженная лоснящаяся
выдра, просвечивая гладкими ключицами сквозь лиловую сетчатую
шаль и завернув бедра в черное и лоснящееся подобие бархата.
Может быть-пожалеем все-таки музыкантов- может быть, в
этом глубоком сне ей казалось, что на краешек канапе присел ее
прапрадедушка Гайдн и тихо гладит ее лицо своей большой губой,
похожей на средневековый гриб-груздь из Шварцвальда. Во всяком
случае, она спала, а Альберт Саксонский, Билли Квант и Дод Шустер
заканчивали
концерт
с редким мужеством,
с вдохновением,
с уважением и благоговением,
с высокой культурой, без всякого
пижонства
и лишь с самым легким привкусом
ожесточения в последних тактах
____________________
Вадим Аполлинариевич Китоусов тем временем, не подозревая ничего особенного, то
есть нехорошего, сидел за пультом установки "Выхухоль", курил и, изредка поглядывая на
приборы, следил за хитрыми перестроениями мю-мезонов.
Загнанные силой человеческого гения во внутренний дворик "Выхухоли", мю-мезоны
теперь хитрили, делали вид, что никто их сюда не загонял, а вроде они сами сюда зашли... ну,
предположим, для репетиции парада. Они торжественно маршировали колонной "по восемь",
расходились двумя колоннами "по четыре", перестраивались, перебегали, формировали каре,
расходились веером, концентрировались в овал, и все это движение было направлено к одной
цели - скрыть, утаить от пытливого ума наблюдателей нечто единственное в своем роде,
неповторимое, загнанное в "Выхухоль" через полые черные шары вместе с ними, но которое не
отдадим никогда, ни за что.
По предположениям Великого-Салазкина, Ухары и Бутан-аги, а также по выкладкам
Эрнеста Морковникова, маршировка мю-мезонов должна была иссякнуть через некоторое
время-то ли через полчаса, то ли через полгода, и тогда с вероятностью N = Iв глубине кадра
мелькнет неуловимая Дабль-фью или хотя бы туфельку свою оставит. Велковески в Австралии
выражал сомнение в успехе. Кроллинг почему-то надулся и ушел в себя, Могучий Громсон со
скандинавской седловины напутствовал исследователей добродушным, но неприятным смехом.
Контрольный эксперимент проводился на дочерней установке "Барракуда" за много
тысяч миль в неприсоединившемся государстве, и потому Великий-Салазкин из своего
кабинета держал связь с коллегами, как говорится, "сидел на телефоне". Нетрудно было
убедиться в этом, подойдя к его дверям с латунными застежками-пуговицами.
- Ну-ну, - слышался из-за дверей голосок В-С, - а крючок-то какой номер?
Кончай-кончай, Велковески, заливать, мы не маленькие... Так... Так... Ну, хорошо... гуд,
Велковески - верю... медаль, говоришь, за рЕкорд?... конгретьюлейшнз тебе от всего
сердца... я-то?... а я на прошлый вторник судачка взял полета на мормышку... на мормышку...
на мормышку... не веришь? обижаешь!
Вот так порой великие умы нашего времени борются со своим постоянным спутником -
волнением. Автору не раз приходилось беседовать с великими умами о литературе, но рыбное
дело помогает им больше.
Ну хорошо... Вадим Аполлинариевич, как уже было сказано, спокойно дежурил за
пультом, не ожидая ничего нового, то есть дурного. Рядом с ним сидел подопечный аспирант
Уфуа-Буали, уроженец города Форт-Лами, что в Экваториальной Африке, Китоусов
добродушно шутил:
- Что же, Борис, получается? На дворе всего минус пять, а у тебя нос обморожен. Что же
дальше-то будет?
Уфуа- Буали пылко парировал:
- Что вы ко мне берете с этим вашим моим носом? Что мне этот ваш мой нос, когда
я-таки уже сижу перед этой чудненькой машинкой?
Аспирант говорил с дерибасовским акцентом, ибо окончил Одесский университет, и это
было приятно Китоусову, потому что с Одессой его через Маргариту связывали родственные
узы.
И вот задергались узы, зазвонило, загудело, замелькало на табло, в контрольный отсек
всунулось сразу несколько физиономий:
- Китоусова к телефону! Вадим Аполлинариевич, на выход! Вадик, тебе Ритка звонит!
Такого за десять лет супружества еще не бывало - любимая звонит в разгар рабочего
дня. Неужто соскучилась?
Аспиранты и техники следили за летящим доктором, и теплые улыбки освещали суровые
лица. Все знали о слабости Китоусова, о его безумной и вдохновенной моногамии.
Ну вот она, трубочка, нежная мембраночка, телефончик мой, милый паучок, передай мне
ласковую ночку.
- Оказывается, Китоус, у тебя есть своя собственная внутренняя жизнь?
Вот по таким, безусловно, по таким натянутым и острым нитям шел когда-то на казнь
молодой Каварадосси.
- О чем ты, Рита?
- А вот об этом!
С еле сдержанной яростью она показала ему "это", но он не увидел "этого", хоть и
старался, даже шею вытянул.
- Что там у тебя, Рита?
- А вот это! Не хитри и не финти! Я тебя, слава Богу, знаю, Китоус! Все твои
комплексочки у меня на ладони, а теперь и новые вылезли.
- Да о чем ты, Рита?
- Об этих твоих... не вздумай врать, будто я словечек твоих не знаю!... Эти твои
подстро-чники... гениальные графоманские опусы... Я давно подозревала!
Уличенный в графомании, стоял, опустив голову, в телефонном застенке. Теперь
главное-вовремя с
...Закладка в соц.сетях
