Жанр: Электронное издание
Ustserg5
...е.
У "Сокола", на развилке с Волоколамкой, красный "опель" решительно выбрал
Ленинградское шоссе. Шансы Шереметьева стремительно возрастали. А мои?
Я лихорадочно продумывал варианты. Кого задействовать? Таможню? Погранцов? И как?
Как сделать так, чтобы пленки не просто не ушли за границу, а достались именно мне? Я,
конечно, понимал всю их колоссальную значимость для правоохранительных органов и на
худой конец был согласен и на такой вариант. Но, во-первых, надо, чтобы с таможни они
попали именно туда, а не оказались проданы совсем другим людям - я трезво смотрел как на
нашу таможенную службу, так и на материальные возможности заинтересованных в пленках
лиц. А во-вторых...
Хотел я сам себе признаться в том или не хотел, но в данный момент почти все прочие
аргументы мне застила одна-единственная свербящая мозг мысль: в каких-нибудь двадцати
метрах от меня - рукой подать! - находится самая потрясающая сенсация из всех, какие
могут выпасть журналисту за целую жизнь. Упустить ее - значит каяться и клясть себя до
скончания века.
Между "Войковской" и "Водным стадионом" опять что-то копали. В душном бензиновом
чаду раскаленные машины еле-еле ползли в полтора ряда, пробираясь меж дорожных
ограждений. Если в этой обстановке у кого-нибудь от жары закипит аккумулятор, мы все
встанем здесь намертво. Хорошо, коли вместе с "опелем". А ну как он уедет вперед, а я
останусь?
Дергаясь в пробке, точно сломанная игрушка, я с завистью наблюдал, как похожий на
огромную кобру черный "харлей-дэвидсон" на двух колесах легко лавирует среди почти
неподвижных машин. Седоки, оба, несмотря на безжалостно пекущее солнце, в черной коже и в
черных мотоциклетных очках и шлемах, казалось, в своем высокомерии даже не глядели по
сторонам. Не знаю, как насчет аккумулятора, но в какое-то мгновение мне показалось, что у
меня вот-вот закипят мозги. Нечеловеческим усилием воли мне удалось подавить в себе
желание бросить руль, выскочить наружу, легко лавируя среди замерших машин, добежать до
стоящего впереди "опеля", хорошенько дать Аркатову по голове, схватить "дипломат" и
сделать ноги...
Меня спасло от безумия то, что пробка тронулась. Чтобы на будущее избежать опасности
потерять своего ведомого в очередном заторе, я решил притереться к нему поближе. Когда
поток снова остановился перед следующим светофором, я оказался сзади всего на два корпуса.
И поэтому вся последующая картина была у меня, что называется, как на ладони...
"Опель" стоял перед стоп-линией первым. В левом от него ряду горячил двигатель
наездник "харлея". Мне было видно все до мельчайших деталей. Левая рука Аркатова,
стряхивающая пепел с сигареты на мостовую. Сидящий сзади пассажир мотоцикла с какой-то
похожей на пивную жестянкой в правой руке. Зажегся желтый сигнал светофора, оставались
доли секунды до зеленого, когда черный мотоциклист, слегка склонившись вбок, швырнул
жестянку в открытое окно "опеля".
Все дальнейшее случилось одномоментно. "Харлей-дэвидсон" сорвался с места так, что
встал на заднее колесо, а в салоне "опеля" расцвел огненный шар, мгновенно охватив пламенем
всю машину. Мне почудилось, что я вижу в огне выгнувшуюся в последней судороге
человеческую фигуру, но, может статься, то была лишь игра насмерть перепуганного
воображения. Кругом кричали люди, бешено гудели клаксоны, ревели разбегающиеся в ужасе
автомобили, один лишь я сидел за рулем в оцепенении, умом понимая, что, пока не рванул бак,
надо давать деру, но не в силах тронуться с места. Сидел и глядел на столб огня и черного
дыма, который еще минуту назад был моей мечтой о сказочном материале.
Сенсация кончилась. Даже не начавшись.
Злость - плохой советчик. Ярость - еще хуже. Но поскольку сразу после гибели
Аркатова никаких других чувств я не испытывал, приходилось руководствоваться этими. С
места происшествия я уехал, не дожидаясь ни пожарных, ни милиции: писаться в свидетели у
меня не было ни малейшего желания. Добравшись до ближайшей телефонной будки, я
позвонил в контору, и через полминуты меня соединили с Гаркушей.
- Как у тебя с материалом про пожар в казино? - спросил я.
- Заслали в набор, - ответил он. - Только вот заголовочек не дается...
- Возьми ручку, - сказал я ему, - пиши: "Пэ Эс. Перед самым подписанием номера в
печать из источников, близких к криминальному миру, редакции стали известны новые
подробности происшедшего. Похоже, смерть бандитского лидера Льва Звездкина, больше
известного в преступных кругах под кличкой Барин, напрямую связана с волной заказных
убийств, прокатившихся в последнее время по городу..."
Я слышал, как он старательно сопит в трубку, повторяя за мной:
- ...убийств ...время по городу. Готово!
- Открой скобки, - попросил я. - В скобках напиши: "см. наш материал "МАШИНА
СМЕРТИ" в номере..." Номер газеты посмотришь сам в подшивке. Написал?
- Написал. А откуда...
- От верблюда, - оборвал я его. - Что, тебе все прямо по телефону выложить? Пиши
дальше. "Источники утверждают, что Барин, по всей видимости, был одним из организаторов и
активным участником мощной, хорошо законспирированной организации, поставившей
уничтожение людей различными способами на коммерческую основу. Наблюдатели полагают,
что устранение Барина, осуществленное столь шумным и эффектным образом, было
одновременно акцией устрашения и местью за гибель вора в законе по кличке Ступа со стороны
преемника последнего - авторитета по кличке Рикошет". Абзац. Успеваешь?
- Ага, если можно, чуть помедленнее, - пробормотал он.
- "В тот же день, когда сгорело казино "ЗОЛОТО МИРА", но несколькими часами
позже, на Ленинградском шоссе в районе "Водного стадиона" был сожжен притормозивший у
светофора красный "опель": преступники, подъехавшие на черном мотоцикле
"харлей-дэвидсон", через открытое окно швырнули в салон "опеля" емкость с зажигательной
смесью, возможно, напалмом, после чего бесследно скрылись. Вместе с машиной сгорел ее
владелец, еще один активный участник преступной группировки, контролирующей рынок
заказных убийств в Москве, некий Аркатов Иван Федорович, в прошлом руководитель
молодежного туризма, несколько лет назад осужденный за различные злоупотребления.
Аркатов отбывал наказание в одной колонии с Барином и после выхода на свободу не порвал с
ним связи. Есть основания считать, что именно он являлся диспетчером (или одним из
диспетчеров), распределяющим заказы на убийства. Те же источники высказывают мнение, что
причиной смерти Аркатова стало его желание выйти из "бизнеса", прихватив с собой на всякий
случай огромное количество компромата как на саму организацию, так и на ее клиентов. В
ближайших выпусках газеты ждите новых фактов и наших комментариев на эту тему".
- Подписать твоей фамилией? - досопев до конца, спросил Гаркуша.
- Нет, - ответил я, подумав. - Подпиши: "Отдел преступности". И сразу засылай. Я
приеду минут через сорок, может, добавлю что-нибудь прямо в полосе.
И уже собрался повесить трубку, но услышал отчаянный вопль:
- А заголовочек-то, заголовочек?!
Я задумался, потом сказал:
- Попроси набрать покрупнее: "КРЕМАТОРИЙ НА ВЫНОС". А внизу подзаголовок:
"ЗЕМЛЯ ГОРИТ ПОД НОГАМИ БАНДИТОВ. - Точка. - МИЛИЦИЯ НЕ ВИНОВАТА".
Конечно, Аркатова сдал Кулек, думал я по дороге в редакцию. Кто ж еще? Мятый,
потный, слюнявый Кулек, о котором все позабыли в связи с полнейшей незначительностью.
Интересно, сам-то он жив пока или завтра где-нибудь обнаружится еще один труп? Интерес,
впрочем, был академический.
Похоже, и все остальные мои изыскания носили чисто академический характер. К такому
грустному выводу я пришел после почти трехчасового изучения в своем кабинете аркатовской
папки. Покойник не обманул - имена там действительно фигурировали такие, что только
голова кружилась. Банкиры, шоумены, коммерсанты, общественные деятели и даже, как ни
странно, люди искусства. Но без пленок все это было не больше, чем беллетристика, а пленки
сгорели вместе со своим владельцем.
Злость и ярость, сильные чувства, продержались недолго, ушли. Пришла усталость. А
вместе с ней, как написал однажды в очередной бессмертной заметке Владик Гаркуша, "тяжело
припадая на обе ноги", приплелся вопрос: за каким хреном я продиктовал в номер этот чертов
постскриптум? С одной стороны, бессмысленное бахвальство, потому что никаких новых
фактов ниоткуда не предвиделось, соответственно обстояло дело и с комментариями. С другой
- всякий, пусть даже очень крепко ужаленный человек, злобно сующий в ответ на это палку в
осиное гнездо, должен представлять последствия и ждать соответствующей реакции.
Я представлял. Но гнездо разворошил. Теперь оставалось ждать.
29
"Розенлев"
По утрам в нашем доме молчат трубы.
Еще пару дней назад в подъезде появилось объявление, где именем жэка возвещалось о
начале планового ремонта системы водоснабжения. И вот свершилось. Апокалипсис временно
отменен, Армагеддон остановлен на профилактику. Я проснулся от тишины.
Тишина, конечно, не была абсолютной. Дом, как лес, полнился присущими ему звуками:
где-то далеко-далеко шмелем гудел пылесос, зудели по-комариному кофемолки, на разные
голоса свиристели чайники. Но в отличие от натужного воя нашей ржавой канализации эти
звуки не раздражали. Я проснулся в прекрасном настроении, которое омрачала лишь
перспектива бритья и умывания с помощью кружек и тазиков.
Интересно, что это ежегодное мероприятие всегда проводится летом. Исходя из каких-то
дикарских представлений считается, что в жаркое время года вполне можно обойтись без
горячей воды. Экая чушь! По-моему, летом вода даже важнее, чем зимой. Особенно людям,
занятым таким трудоемким и энергозатратным делом, как секс.
Раскрыв глаза, я оглядел комнату и обнаружил, что Тина куда-то делась. Но вскоре по
легкому шебуршанию, идущему со стороны кухни, определил ее местонахождение. Абсолютно
голая, она мыла пол, что-то напевая себе под нос. Вся посуда была перемыта, плита, дверцы
шкафов и даже оконные стекла сверкали невиданной чистотой. А на плите в двух кастрюлях и
одном баке кипела вода, предполагая дальнейшую экспансию затеянной генеральной уборки.
Отворив кухонную дверь, я замер на пороге, глядя на все это с чувством нарастающего
неодобрения. Нельзя сказать, чтобы я был принципиальным противником гигиены и санитарии.
Нет, я даже отдавал себе отчет, что с помощью Стрихнина за последнее время довел квартиру
до критического состояния - в отдельных углах уже смело можно было сажать картошку. Но
внезапно возникающая домовитость моих подружек всегда пугает меня до судорог. Не то чтобы
опыт двух малоудачных браков толкнул меня в пучину промискуитета. Однако он создал в
моем организме весьма стойкий иммунитет к супружеству, подозреваю, где-то на генном
уровне. Вероятно, это все легко читалось на моем лице, потому что Тина откинула волосы со
лба тыльной стороной мокрой ладони, вздернула нос и решительно меня осадила:
- Размечтался!
Я решил сделать вид, что не понимаю, о чем речь, и спросил:
- В каком смысле?
- В том самом! - отрезала она. - Знаешь, как в песне поется? Я на свадьбу тебя
приглашу, а на большее ты не рассчитывай!
Положительно, эта девчонка нравилась мне все больше. Рассмеявшись, я схватил ее в
охапку и потащил в комнату, невзирая на попытки заехать мне грязной тряпкой по
физиономии. Впрочем, она недолго возмущалась и сопротивлялась, так что утро явилось в
определенном смысле достойным продолжением ночи. Через полчаса, расслабленно отдыхая в
моих объятиях, она с нескрываемой печалью поведала, что сегодня ее смена заступать на
дежурство в лечебнице, и, надув нижнюю губу, спросила:
- Ты мне не будешь изменять в ближайшие двадцать четыре часа?
- Попробую продержаться, - ответил я.
- А на работу сейчас отвезешь?
- Конечно.
- А как насчет того, чтобы завтра забрать с работы?
Известно, кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Однако для настоящего джентльмена
верно и обратное.
- Заберу, - хоть и без подлинного энтузиазма, но все-таки согласился я.
- Тогда пора, - объявила она, с явным сожалением вылезая из постели.
Господи, если б я знал, чем в следующие сутки обернутся мои безответственные
обещания!
Ветлечебница находилась в переулке возле Большой Пироговки. Приземистый кирпичный
особняк, облезлый, как старая дворняга, прятался между корявыми тополями в глубине
огороженного чугунной решеткой двора. Вид его был столь мрачен, что я поинтересовался у
Тины, какое учреждение помещалось здесь раньше, и мои опасения подтвердились: то ли морг,
то ли прозекторская одного из расположенных поблизости медицинских институтов.
Оставалось надеяться, что на страждущих братьев наших меньших это не производит такого же
гнетущего впечатления, как на их хозяев.
- У вас там хоть водопровод есть? - спросил я с сомнением.
- У нас даже рентген есть, - ответила она с оскорбленным видом.
Рентген мне был ни к чему, а вот водопровод нужен, чтобы набрать воды для омывателя
переднего стекла. Я сообщил об этом Тине, но она, неожиданно зардевшись, заявила, что не
хотела бы появляться на работе в чьем-то сопровождении, объяснила, где найти кран, мазнула
прощально губами по моей щеке и скрылась на лестнице, ведущей куда-то в подвал.
Благородно выждав минут пять, я с большой пластмассовой бутылью из-под "Фанты" в
руке вылез из машины и направился по ее следам. Но посреди двора мне навстречу попался
какой-то хмурый парень, который, указав подбородком куда-то мне за спину, спросил не очень
дружелюбно:
- Глянь, это не твою тачку там курочат?
Я рефлекторно обернулся, но глянуть на тачку не сумел: ее загораживала парочка еще
более хмурых детин на голову выше меня и раза в полтора шире в плечах. Один из них просто
протянул ко мне руку и железной хваткой взял за горло. А тот, первый, что посоветовал
глянуть, навалился сзади, залепляя мне все лицо какой-то остро пахнущей тряпкой. Вот,
собственно, и все. Больше ничего не помню...
Пробуждение было мучительным. Первой пришла боль в темечке - острая, как воровская
заточка, и такая же безжалостная. Потом вернулось зрение, но его не сразу удалось
сфокусировать, и прошло некоторое время, прежде чем я понял, что лежу на спине, глядя в
аккуратно обшитый вагонкой потолок. Затем как будто появился слух: я начал различать рядом
с собой какой-то тягучий равномерный скрип, но догадаться о его происхождении мне было не
по силам. Наконец я пришел в себя настолько, чтобы слегка повернуть голову, а вслед за ней
глазные яблоки - и все встало на свои места.
Мое бренное тело помещалось на кушетке, кушетка стояла на веранде, вероятно,
загородного дома, а скрип издавало плетеное кресло-качалка. В кресле сидел маленький и
чистенький, как весенний воробушек, старичок. Покачиваясь туда и сюда, он смотрел на меня с
умильной улыбкой.
- Ну, слава Богу, оклемался, теперь все хорошо будет, - произнес он с видимым
облегчением. - А то я уж волноваться начал, не переборщили ли ребята. Ах, молодежь,
молодежь, ни в чем не знают меры!
Если он имел в виду ту пакость, которой эти кретины отравили меня во дворе
ветлечебницы, то я не мог с ним не согласиться: имел место явный перебор. Его облегчение по
поводу того, что я оклемался, тоже было мне близко. Но в том, что все теперь будет хорошо, у
меня были серьезные сомнения.
А старичок тем временем, закончив улыбаться, качнулся в мою сторону, но назад
откидываться не стал, а замер в этом положении, уставившись на меня блеклыми, как
застиранная занавеска, глазами. Некоторое время он рассматривал мою персону без всякого
выражения на лице, словно рыбку в аквариуме, потом тяжко вздохнул и сказал огорченно:
- Советовали тебе, уговаривали, а все без толку. Помнишь, мы с тобой про абдуценс-то
болтали? Не то ты тогда выбрал, сынок, ох, не то! А теперь видишь какая беда приключилась?
- Дядя Гриша, - просипел я, не узнав собственный голос.
- Точно! - обрадовался он. - Опознал старика! Вот я и говорю: беда. Но ты не унывай,
Игорек, абдуценс он и в Африке абдуценс. Всегда есть зло поменьше, а есть побольше. Надо
только правильно выбрать.
Я сделал над собой усилие и попытался сесть. С третьего раза у меня получилось. Веранда
слегка поплыла перед глазами, но это вскоре прошло. Взглянув на небо, я с удивлением
обнаружил, что солнце уже садится, и поразился тому, сколько пролежал без сознания. Дядя
Гриша с неподдельным интересом наблюдал за моими барахтаниями.
- Молодец! - похвалил он меня и спросил: - Ну как, беседовать уже можешь?
- О чем?
- О жизни! - захихикал своим старческим тенорком дядя Гриша, но тут же перешел к
серьезной, даже скорбной интонации: - О чем же еще? О твоей, сынок, жизни.
Я кивнул, от чего у меня опять все маленько заколыхалось в голове, и сказал:
- Если б хотели убить, давно убили бы.
- Верно, - одобрительно согласился дядя Гриша. - Начал соображать. Но тут что надо
помнить? Тут надо помнить, что смертушка она ведь тоже разная. Бывает быстрая и легкая,
вроде как водички глоток, а бывает до-олгая и ох какая страшная... Ты мне верь, Игорек, я знаю.
- Верю, - снова кивнул я, но голова больше не закружилась, и это меня обрадовало. -
Верю, сразу видно, что вы палач со стажем.
Он склонил голову набок и еще больше сделался похож на воробушка, разглядывающего
крошку, прежде чем ее склевать.
- Наверное, обидеть думал? - спросил он добродушно. - Не обидел. Палач, знаешь ли,
профессия ничем не хуже других. По нынешним временам даже весьма дефицитная.
Еще по прошлому разу я помнил, что беседовать с этим милым другом все равно что
чесать, где чешется, то есть можно бесконечно. Но в данный момент мои полемические
возможности были сильно ограничены моим физическим состоянием, поэтому я просто
спросил, стараясь говорить погрубее и порешительнее:
- Короче, чего надо?
- Вот это мужской разговор! - обрадовался дядя Гриша. - Сейчас все доложу по
порядку, - он выставил вперед маленькую ручку с тонкими сухонькими пальчиками и для
начала загнул мизинчик: - Вопрос первый: заметочка сегодня в вашей газетке - твоя работа?
Сердце коротко трепыхнулось и замерло: ну, чего ждал, того и дождался. Теперь думай,
что ответить: фамилии там моей, конечно, нет, но уши торчат. Быстро, быстро надо решать, что
выгодней.
Не дождавшись от меня немедленного ответа, дядя Гриша нахмурился:
- Так, Игорек, дело у нас не пойдет. Что, мне из тебя каждое слово клешами
вытягивать? - Помедлил чуть-чуть, пожал плечами и вздохнул: - А в общем-то, если
настаиваешь, можно и клещами. Раскалим их сперва легонько на конфорочке и...
- Моя работа, - прервал я его.
Удовлетворенно скрипнув, дядя Гриша вернулся обратно в радужное настроение:
- Видишь, какая штука абдуценс: и клещи без надобности. Тогда второй вопросик, - он
загнул безымянный палец. - Что это за источник у тебя такой, "близкий к криминальному
миру", а?
Выбрав направление, я решил пока с него не сворачивать, поэтому отвечал с приятной
собеседнику резвостью и в его же манере:
- Аркатов, покойничек. Нешто сами не знаете?
- Я-то знаю, - кивнул он, - да хочу от тебя услышать. И чего еще там этот Аркатов
наболтал?
- Что наболтал - все в газете, - пожал я плечами, попутно радуясь, что, кажется, не
только плечи, но и руки с ногами вновь обретают способность подчиняться.
- Это что ж, - недоверчиво кхекнув, спросил дядя Гриша, - так прямо и сказал тебе: я,
дескать, диспетчер по заказным убийствам? А Барин, значит... как там у тебя? "Активный
участник"?
Я кивнул.
- Так не сказал, потому что мне это было и без него известно. А подтвердить -
подтвердил.
- И откуда ж это тебе было известно? - воздел брови старичок.
- Кулек сказал. Можете у него спросить.
- У Кулька, дорогой ты мой человек, ничего теперь не спросишь, - грустно сообщил
дядя Гриша. - Умер Кулек.
- Царствие ему небесное... - пробормотал я.
- Да, поторопились, - согласился он. - Ну, поехали дальше. Третий вопросик: что за
папочку передал тебе Аркатов?
Вот оно наконец: на этот раз сердце подпрыгнуло к горлу и там застряло теплым комком.
Папочка. Она или моя последняя надежда, или смерть. Только бы не ошибиться - ни в слове,
ни даже в интонации.
- Какая такая папочка? - спросил я удивленно.
Безобидный с виду воробушек начал раздуваться и багроветь, на глазах превращаясь в
хищника.
- Ты со мной, сынок, не шути, - угрожающе прошипел дядя Гриша. - А то тебе
клещи-то еще райским наслаждением покажутся. Отвечай: что за папка?
Особо делать вид, что я испугался, мне не пришлось: у меня и впрямь поджилки тряслись.
Поэтому, надеюсь, заканючил я вполне натурально:
- Ну папка. Папочка. В ней все его разговоры с заказчиками. Он их на пленку записывал.
- Сука, - углубившись в какие-то мысли, пробормотал себе под нос старикашка. А у
меня как бы между делом уточнил: - Что значит "разговоры"? Пленки или распечатка?
Но меня его ровный тон не обманул: я-то знал, что это и есть главный вопрос. Вопрос, как
верно заметил дядя Гриша, моей жизни.
- Распечатка, - ответил я. А потом, помедлив полсекунды, добавил: - И пленки.
Однако я имел дело с серьезным противником. И он немедленно дал мне это понять.
- Врешь! - заорал он злорадно своим козлиным тенорком. - Вот и врешь! Так он тебе
и отдал! Главное свое богатство!
Но я уже был готов к такому повороту: когда за плечом у тебя маячит тетка с косой,
начинаешь соображать удивительно быстро. Ясно, что, когда Аркатов сидел со мной в кафе, за
ним уже следили и видели, как он передал мне папку. Но ведь в папке могло быть и еще
кое-что. Мое спасение - полуправда, а они пусть-ка проверят, если могут.
- Не хотите - не верьте, - снова пожал я плечами. - Иван Федорович дал мне папку с
полной распечаткой и для подтверждения, что это все не лажа, две кассеты. Между прочим, он
говорил, что черкнул вам записочку. А после нашей встречи хотел черкнуть еще одну, да,
видать, не успел. Надо думать, для себя он еще кое-что приберег. Как это он сказал? - Я
поднял глаза к потолку, сделав вид, что вспоминаю. - Ага! "То, что газета опубликует, будет
держать их в тонусе. Дороже станут ценить остальное".
- Идиот, - пробормотал старик, но, похоже, это относилось уже не ко мне. - Ладно,
поехали дальше. И где это все?
- В редакции, в сейфе, - ответил я. Легко и приятно говорить правду!
- Похоже, - согласился дядя Гриша. - В квартире и в машине мы все посмотрели, там
нет. Давай теперь вместе думать: как нам папочку получить?
- Никак, - развел я руками.
Старикашка подозрительно на меня прищурился:
- Это почему же?
- Если вы меня отпустите, я убегу. А если не отпустите, меня хватятся, начнут искать,
первым делом полезут в сейф и найдут материалы.
Говорил я спокойно и рассудительно, но цель перед собой ставил разозлить его
посильнее, выбить из колеи. С вышедшим из себя противником всегда легче иметь дело. Но я
не на того напал.
- Н-да, - задумчиво пожевал он губами. - А если так: ты звонишь кому-нибудь в
редакции, просишь достать из сейфа папку и привезти в условленное место. Дальше - дело
техники.
- С чего это я стану звонить? - хмуро поинтересовался я, но он в ответ заулыбался так
ласково и страшно, что мне сразу стало понятно - с чего. Однако я все равно упрямо замотал
головой:
- Не буду звонить. Как только папка окажется у вас, мне конец, не ясно разве. Так что не
буду. Абдуценс.
Мне казалось, что, обрисовав эту патовую ситуацию, удастся вывести его из себя, но я
ошибся. Боже, как жестоко я ошибся! Старый хрыч всего лишь развлекался, играя со мной в
кошки-мышки. Ему, оказывается, вовсе не надо было мучиться, искать решение. Оно у него
давно было.
- Абдуценс так абдуценс, - снова разулыбался он, довольно потирая сухие маленькие
ладошки. - Вижу, теорию ты усвоил хорошо, пора переходить к практике.
Он скрипуче откинулся назад в своей качалке и ни к селу ни к городу сообщил:
- Молодняк нынче не тот. Ни тебе инициативы, ни элементарного соображения. Сказали
им, дуракам, тебя привезти, они и привезли. А девку упустили... Ну, ничего, это дело
поправимое. Нам уж известно, что она в лечебнице работает и что смена у нее суточная. Можно
было в ее оттуда вытащить, но зачем лишний шум? Подождем, подождем до утра, нам спешить
некуда...
Все. С чувством полнейшей безысходности я понял, что вляпался окончательно. Завтра
они привезут сюда Тину, начнут пытать ее на моих глазах и я как миленький отправлюсь в
контору, чтобы собственноручно вынести им заветную папку. Но я не просто вляпался, а
вляпался в собственное дерьмо. Вся штука в том, что я наврал им про кассеты. И теперь они ни
за что не поверят, что их не было. Просто не захотят поверить.
Тоненько, как бормашина, заверещал звонок. Откуда-то из-за спины дядя Гриша извлек
сотовый телефон, щелкнул крышечкой, приблизил аппарат к розовому ушку.
- Да, я, так точно, - говорил он невидимому абоненту. - Как раз сейчас работаем...
Отчего ж? Успешно. Да, да, начал понимать. А куда ж он, милок, денется? Есть! Есть! И вам
того же!
Закончив беседу, старая сволочь качалась туда-сюда в кресле, улыбчиво наблюдая за моей
реакцией. А реакция у меня была плохая. Отвратительная была реакция. Он играючи сделал со
мной то, что мне не удалось с ним. Я был не просто разозлен, я был напрочь выбит из колеи, и
хотя умом понимал, что, выйдя из себя, могу наделать непоправимых глупостей, совладать с
собой уже не мог. Изо всех сил сдерживаясь, я делал вид, что размышляю над сказанным, глядя
в пространство отсутствующим взором, а на самом деле глядел за спину дяди Гриши: на
низенький парапет веранды, где протекала наша дружеская беседа, на простирающуюся за ним
лужайку с гранитным фонтанчиком. На высокий островерхий забор в конце участка.
Понятно, что старый пердун не стал бы вот так запросто сидеть со мной на веранде, если б
не был уверен в мерах безопасности. Но ведь и на старуху бывает проруха... Была не была - я
слегка склонился вперед, принимая позицию стартующего бегуна, и ринулся напролом головой
вперед.
Не знаю, переоценил ли я себя, но дядю Гришу явно недооценил. Не удивлюсь, если
узнаю, что в молодости он проходи
...Закладка в соц.сетях
