Жанр: Электронное издание
Ustserg5
...ас предстояло сообщить этому пожилому, не так давно
потерявшему сына человеку чудовищную вещь, которая непременно разобьет ему и сердце, и
остатки семьи. Но я знал, ради чего занимаюсь этим малоприятным делом. Цена вопроса для
моей газеты достаточно высока, чтобы все сантименты оставить у ее подножия. К тому же я
утешался тем соображением, что лучше уж пусть он узнает об этом от меня, чем от
какого-нибудь бездушного милиционера. К концу пути я почти уговорил себя, что совершаю
едва ли не благородный поступок.
Михаил Анисимович проживал в знаменитом Доме на набережной. Каждый раз,
оказываясь в этом здании, я мысленно содрогаюсь, примеряю на себя участь его нынешних
жильцов и прихожу к неизменному выводу, что никогда не смог бы поселиться здесь.
По-моему, это все равно что жить на кладбище - столько здесь должно бродить неприкаянных
душ невинно убиенных, их убийц и убийц этих убийц. Но, наверное, я действительно чересчур
сентиментален, потому что многие поколения не только начальников, но и деятелей культуры с
наукой, нимало не смущаясь дурной славой дома, всегда рвались заполучить здесь апартамент.
Вот и Михаил Анисимович, сам открывший мне дверь, был меньше всего похож на
призрак. На его картонных щеках гуляло даже некое подобие румянца: то ли сказался
вынужденный отдых от рабочих забот, то ли так взволновал мой визит. Он был в стеганой
домашней тужурке, мягких домашних брюках и тапочках, с поясницей, обвязанной большим
шерстяным платком. Мы с ним прошли в кабинет - комнату размером с площадку для
бадминтона, с видом на Кремль, открывающимся из трех широких окон, и я понял, что, может
быть, Париж стоит мессы: подумаешь, какие-то призраки!
- Читал, читал на днях вашу статью, - сказал Фураев, усаживая меня в глубокое
кожаное кресло у окна и сам усаживаясь в такое же напротив. - Вы молодец. И газета ваша
молодец. Я, знаете ли, лет сорок каждое утро начинаю с нее. Как говорится, не стареют душой
ветераны! Может, подогреть чаю?
От чая я отказался, и тогда старик - а сейчас особенно было видно, что он старик,
выбеленный, высушенный и легкий на вид, как деревянный обломок на морском берегу -
поднял на меня свои ясные глаза и спросил, почему в статье он ничего не нашел про своего
сына. Уклонившись от прямого ответа, я на всякий случай уточнил, готов ли он к очень
неприятным известиям. Михаил Анисимович, горько усмехнувшись, ответил, что после
Сашиной смерти уже не ждет ничего, более неприятного. И задал вопрос:
- Его, конечно, убили бандиты? Мафия?
Я отрицательно покачал головой. И стал рассказывать.
Вопреки ожиданиям дед стойко перенес удар. Во всяком случае, обошлось без валидола.
Только в какой-то момент он прикрыл веки и не открывал их до тех пор, пока я не закончил.
После этого он еще немного посидел молча с закрытыми глазами, а потом спросил:
- Эти бумажки с вами?
- Пока только копии.
Я действительно по дороге сюда заскочил на почту и сделал ксерокс с наиболее
содержательных записок. Разумеется, оригиналы тоже были со мной, но расставаться с ними я
пока не собирался. И Фураев понял это вполне определенным образом.
- Надо полагать, это шантаж? - спросил он глухим и на этот раз совершенно
бесцветным голосом.
Я почувствовал, как краска стыда заливает мое лицо, но отступать было некуда.
- Не надо так полагать! Все гораздо проще. Я мог бы пойти в прокуратуру...
Ни черта я не мог туда пойти. Во всяком случае, мне бы этого не хотелось. Я спинным
мозгом чувствовал, что совет, данный мне Стрихнином, основывается на богатейшем опыте
многих поколений наших сограждан, когда-либо вступавших в отношения с отечественным
правосудием. Так что идти сдаваться с искренними, но не слишком на вид правдоподобными
россказнями я отнюдь не собирался, однако сказал:
- Я мог бы пойти в прокуратуру, но, боюсь, толку от этого окажется мало:
непосредственный убийца мертв, а привлечь вашу невестку на основании этих блокнотных
листочков будет нелегко.
- Прекратите лгать, - сказал он, и на этот раз в его густом баритоне я услышал хорошо
закаленное железо. - Вы же не побежали в прокуратуру, когда набрали фактов для вашей
статьи. Вы репортер и вполне можете состряпать из этого отличный скандал. Говорите прямо,
чего вам надо.
Я готов был провалиться со стыда, мысленно проклиная Таракана, Дранова и вообще всю
эту мерзкую историю. Но вслух произнес:
- Скандал состряпать не проблема. Да честно говоря, ни один профессионал не отказался
бы от такого материала: тут тебе и нефть, и большие деньги, и все это, извините, в семье
депутата Думы. Но я отказаться готов. Потому что однажды вы сказали, что дорого заплатили
бы за то, чтобы узнать, что на самом деле случилось с вашим сыном...
- И вы решили узнать, как дорого я готов заплатить? - едко перебил он меня.
Может, бросить все это к чертовой матери, повернуться и уйти? Я тяжко вздохнул и
потащил свой нелегкий крест дальше.
- Нет, Михаил Анисимович, все не так просто. Есть вещи поважнее очередной жареной
заметки, и сегодня сложилось таким образом, что мы можем оказать вам услугу. В надежде, что
и вы поможете нам.
На этот раз он просто молча кивнул, глядя на меня выжидательно. Я набрал побольше
воздуха в грудь и выдохнул:
- Нас интересует человек по фамилии Аркатов.
Ничто не шелохнулось на лице Фураева. Фамилия бывшего командира молодежного
туризма отскочила от него как от стенки. Все так же сурово и жестко он спросил:
- Кто такой?
Сердце мое подпрыгнуло и упало. Неужели все было напрасно? В отчаянии я принялся
сбивчиво объяснять суть дела и вдруг увидел, что черты лица моего собеседника
разглаживаются.
- Аркатов! - воскликнул он. - Теперь припоминаю. Я его даже не видел никогда, меня
кто-то попросил, ну, я и снял тогда трубочку. А вот Володю Квача знаю отлично, еще с
комсомольских времен. Хороший парень, крепкий организатор.
У меня вертелось на языке рассказать Михаилу Анисимовичу, что хороший парень Квач
не только жулик и взяточник, но еще, похоже, крепко организовал убийство одного из своих
подчиненных. Однако я вовремя вспомнил, что пришел сюда не за тем, чтобы открыть Фураеву
глаза на всех поголовно его родственников и знакомых, а за тем, чтобы избавить свою газету от
многомиллионных убытков. И сказал:
- Собственно, надо только, чтобы они забрали из суда свой иск.
- Это все? - спросил Михаил Анисимович недоверчиво.
- Все, - честно ответил я.
- Ну что ж, есть на него кое-какие выходы... И после этого вы отдадите мне бумажки? -
уточнил он, а я еще раз поразился этим удивительно ясным пронзительным глазам, глядящим с
помертвелого бумажного лица, и ответил:
- Как только - так сразу.
25
Пепси
Роздых нужен каждому человеку, даже лошади, говорит Генка Троицын. И он прав.
Отрапортовав Таракану, что сделал по его заданию все, что было в моих силах, я отправился
домой. Прошедшая ночка у меня выдалась что надо, и больше всего я нуждался сейчас в одном
- улечься на свой диван и выспаться. Что я и сделал, руководимый давно забытым
ощущением: надо мной не каплет ни-че-го. Последний материал опубликован, отклики на него
спихнуты в прокуратуру, а нового пока не предвидится.
На всякий случай я пришпилил к зеркалу в прихожей записку для Стрихнина, в которой
просил будить меня только в случае войны или стихийного бедствия, а всем звонящим и
приходящим врать что-нибудь жалостное. До позднего вечера я действительно продрых у себя,
а с наступлением темноты, как блудливый мартовский кот, побежал через двор к Тине. День да
ночь - сутки прочь. Когда следующим утром я снова появился в собственной квартире, то
опять обнаружил там бурно хлопочущего Стрихнина.
- Где тебя черт носит? - заорал он при виде меня вместо приветствия. - Я ж
предупреждал: сегодня съезжаю! Принимай ключи от номера и считай наволочки. К тому же
тебе обзвонились с работы.
- Чего хотели?
- Тебя. Вынь и положь. Так что я согласно инструкции врал, что ты тяжко болен, не в
силах держать трубку.
- Мог бы придумать что-нибудь похудожественней, - проворчал я. - И чем я у тебя
болел?
- Острый приступ педикулеза, - ответил Стрихнин.
Наверное, я дал бы ему в морду, но тут мой квартирант картинно щелкнул замками кейса,
и все, абсолютно все проблемы отъехали на второй план. Столько денег живьем я не видел ни
разу в жизни.
- Здесь что, триста тысяч долларов? - спросил я с душевным трепетом.
- Как одна копеечка! - подтвердил он. - А еще, не забудь, должна быть сдача с моего
заказа. Я позвонил, отменил. Не пропадать же деньгам.
- Не торопишься? - усомнился я, но Стрихнин легко махнул рукой:
- Меня найти - загребется пыль глотать! Через полчаса я вас покину, уж не обессудьте.
Помоги-ка лучше снести вниз манатки.
Только тут я обратил внимание на сложенные у двери вещи - и подивился их
количеству. Оказывается, Стрихнин основательно оброс бытом у меня в квартире. Кроме двух
сумок, здесь стояло еще несколько коробок, тюк и какие-то вполне габаритные свертки.
- Что значит "вниз"? - спросил я подозрительно. Знаем мы эти штучки типа "мамаша,
дай воды напиться, а то так есть хочется, что и переночевать негде". - Спустимся, а там
попросишь подкинуть тебя на машине? До аэропорта?
- Не дождешься! - горделиво отрезал Стрихнин.
Конечно, как всегда, когда надо перетаскивать тяжести, лифт оказался сломан, и мы стали
спускаться пешком. Тут, к моему удивлению, выяснилось, что Стрихнин не только обзавелся
обширным хозяйством, но и успел перезнакомиться с половиной дома. Столкнувшийся с нами
на площадке многосемейный Леня Адамчик уважительно потряс ему руку, а любвеобильный
Зурик, который на этот раз выходил из своей квартиры в сопровождении сразу двух пассий, на
прощание даже обнялся с ним.
- Вот уедешь, все им расскажу про тебя, - мстительно шепнул я, в самое сердце
пораженный такой народной любовью.
- Не старайся, не поверят, - с самодовольной ухмылочкой ответил он.
Но главное испытание еще только ждало меня. В десяти шагах от подъезда стоял задастый
"БМВ" цвета "металлик", и именно к нему, на ходу небрежно бренча ключами, направился
этот фат. Пусть не новый, пусть коцаный, с битым крылом и оцарапанной дверью, подобный
автомобиль посреди нашего помоечного, усеянного с прошлой осени не убранными жухлыми
листьями и прочим полусгнившим мусором двора смотрелся как, с позволения сказать, корова в
седле. Стрихнин ткнул кнопочку на брелоке, вздрогнули, словно глаза невиданного зверя,
габаритные огни, мягко щелкнул замок, и неторопливо раззявилась внушительная пасть
багажника.
- Купил, понимаешь, по случаю, - небрежно пояснил он мне, укладывая в машину свои
манатки. - Хотел сперва взять новье, но передумал: с моей специальностью лучше из толпы не
выделяться.
У меня не нашлось слов прокомментировать последнее заявление. Поверх всего он
аккуратно уложил кейс с деньгами и тщательно захлопнул крышку багажника. Потом протянул
мне руку:
- Ну, бывай!
- Чем теперь займешься? - поинтересовался я. - С такими-то деньжищами?
Стрихнин открыл переднюю дверцу, уселся за руль и повернул ключ зажигания. После
чего ответил, состроив на лице философическую мину:
- Видишь ли, мне тридцать три года. В этом возрасте Иисус Христос уже все тутошние
дела закруглил, а Илья Муромец только с печки слез... Железно могу одно сказать: ни стирки
метать, ни тем паче квартиры бомбить я больше не стану. - Подумал, ухмыльнулся своей
обычной ухмылочкой и добавил скороговоркой: - Бля буду, мент буду, зуб даю, век свободки
не видать!
Двигатель "бээмвухи" урчал, как довольный кот. В своем сером фланелевом костюме от
Версачи Стрихнин совсем не был похож ни на Иисуса, ни на Илью Муромца, а скорее тоже
смахивал на жирного довольного кота, добравшегося наконец до крынки со сметаной. Я поймал
себя на том, что уже смотрю на него отстраненно, как сквозь пыльное стекло набирающего ход
вагона, и прощально махнул рукой.
Все последующее происходило как бы и последовательно, и одновременно.
Машина тронулась, с хрустом давя широкими протекторами осколки битого стекла и
старые ржавые жестянки.
Одна из этих жестянок, кажется, от пепси, на вид поновее прочих, почему-то тоже
поволоклась в путь под самым брюхом "бээмвушки".
Скорее почувствовав, чем разглядев, тонкую проволочку, соединяющую ее с
автомобилем, я заорал:
- Атас, Стрихнин, бомба!
Я закрыл голову руками, круто повернулся и бросился в кусты, на землю.
Сзади бабахнуло, пнуло в спину, ослепило, оглушило, обдало жаром...
Когда я наконец осмелился обернуться и открыть глаза, то увидел, что "БМВ" горит и
трещит, как хорошая вязанка хвороста. На газоне в трех шагах от меня лежал Стрихнин. Слегка
шатаясь, я поднялся на ноги и пошел к нему. Его залитое кровью лицо искажала странная
гримаса, он что-то еле слышно бормотал, но я не мог ничего разобрать. Тогда я опустился перед
ним на колени, в жалкой попытке хоть как-то облегчить его последние мгновения подсунул ему
ладонь под голову и только тут разглядел, что он, оказывается, ухмыляется, а его разбитые
губы с трудом, но шепчут:
- Хорошенького понемножку... сказала старушка, выходя из троллейбуса и попадая под
трамвай...
Ф-1
Надо отдать ему должное, Стрихнин проявил в критический момент отменную реакцию
профессионального игрока. Как только я заорал про бомбу, он на ходу успел открыть дверцу и
вывалиться из машины. Так что в результате ему удалось отделаться легкой контузией, парой
ушибов и покорябанной физиономией. Юридические последствия инцидента также оказались
щадящими: из милиции нас выпустили довольно скоро, ничего толком не добившись. Я вообще
проходил как случайный свидетель, а потерпевший твердил, что не имеет ни малейшего
представления, кто именно мог покушаться на его скромную персону, и даже сделал
письменное заявление, что ничего ценного в сгоревшей машине не было, да и сама она была
развалюха из развалюх.
Но как только мы оказались за воротами отделения, с его лица тут же слетела маска
напуганного обывателя, уступив место холодно-жесткому выражению.
- Натурально, мне сделали оборотку, - сообщил он. - Ну да я им тоже так оберну, что
жопа треснет. У тебя еще не пропала охота поглядеть на диспетчера по заказным делам?
- Нет! - встрепенулся я.
- Тогда сегодня можешь получить это удовольствие.
Сделав столь многообещающее заявление, Стрихнин весьма целеустремленным видом
куда-то отвалил, назначив встречу в моей квартире на одиннадцать вечера.
А я поехал в редакцию: мне было интересно, чего это оттуда так настойчиво звонили.
Но сенсаций там не оказалось. Просто Таракан напустил на меня свою секретаршу,
потому что редактору, во-первых, не терпелось поделиться со мной радостной новостью:
"Интертур" забрал из суда свое исковое заявление. А во-вторых, ему было страшно
любопытно, как все-таки мне удался сей Гераклов подвиг. Я скромно ответил, что пусть это
останется моей маленькой тайной. Но он продолжал настаивать, и пришлось мне объявить, что
все детали и подробности я берегу для своих мемуаров.
- Ты что, уже собрался на пенсию? - поразился Таракан.
Я сказал, что нет, пока не собираюсь, однако жизнь - сложная штука, во многия знания
- многия печали, и обстоятельства могут повернуться по-всякому. Но в любом случае, ежели
такие мемуары напишутся, я уже сейчас точно знаю, какая в них будет последняя фраза.
- Ну и какая же? - заинтересовавшись, спросил он, и я продекламировал с выражением:
- "С моих слов записано верно и мною прочитано".
Кажется, тут он наконец дотумкал. Потому что срочно свернул эту тему и переключился
на другую: есть ли у меня в данный момент над чем работать? Вот на этот вопрос, памятуя
предложение Стрихнина, я ответил со всей возможной искренностью:
- Есть!
Откровенно говоря, моя способность ничтоже сумняшеся влезать в любые авантюры
пугает меня самого. Правда, как правило, потом. После авантюры. Реже - в процессе. Но и это
не часто приводит к адекватному восприятию происходящего, по крайней мере настолько,
чтобы вовремя остановиться. Обо всем этом я с грустью размышлял, наблюдая за тем, как
Стрихнин бесшумно хлопочет, громоздя непонятную конструкцию из разнородных предметов.
Время - половина второго ночи. Место - чужая лестничная клетка, слабо освещенная еле
тлеющей под потолком пыльной лампочкой. Цель - проникновение в частное жилище путем
взлома.
Насколько я мог судить, основным нашим орудием на первом этапе должен был стать
обычный домкрат, позаимствованный из багажника моей машины. К нему Стрихнин с
пугающей меня ловкостью пристроил обрезок стальной трубы и внушительных размеров
изогнутую фомку. Все это сооружение одним своим концом упиралось в выступ кирпичной
стены, а другим - в край металлической двери, очень похожей на ту, что установил мне
Матюша. За всеми этими приготовлениями я следил с сомнением и надеждой. Сомнения мои
касались самой возможности одолеть эту преграду чем-нибудь, кроме динамита. Надежды же
состояли в том, что одолеть не удастся и мы с напарником уйдем отсюда побежденными, но на
этот раз не согрешившими.
Ни то, ни другое не подтвердилось. Закончив подготовку, поплевав зачем-то на ладони,
Стрихнин принялся крутить ручку домкрата. И, к моему изумлению, дверь, легонько
постанывая и покряхтывая, начала поддаваться.
- Когда войдем, молчи и не лезь, что бы ни происходило, - приказным тоном объявил
он мне.
- А там что, есть кто-нибудь? - запоздало поинтересовался я испуганным шепотом.
- Должен быть, сука, - злобно прошипел Стрихнин в ответ, и тут затрещало совсем уж
угрожающе.
Я даже не успел в полной мере ужаснуться от мысли, что мы, оказывается, ломимся не в
пустую квартиру, а к живым людям. Коротко, как выстрел, треснуло, и дверь распахнулась.
Стрихнин рванул в черный проем, в одной руке у него оказался мощный фонарь, в другой
многофункциональная, как выяснилось, монтировка. Я обреченно двинулся следом.
Похоже, мой подельник неплохо здесь ориентировался. Фонарь мазнул лучом по
застекленной двери в кухню, прошелся по коридору, уверенно нащупал спальню и
бесцеремонно вломился туда. Нашим взорам предстала занятная картинка. На широченной
кровати в круге света застыли три совершенно голых человека: мужчина и две девицы. Их позы
не оставляли сомнений в том, что мы застукали их в самый неподходящий момент.
- Полиция нравов! - заорал Стрихнин, размахивая фонарем и монтировкой. - Никому
не двигаться!
О том, чтобы двигаться, никто, по-моему, и не помышлял, вся троица буквально
оцепенела. А Стрихнин подскочил к ним поближе, ткнул одну из девиц фонарем и заорал еще
пуще:
- А ну, прошмандовки, брысь отседа!
Прошмандовки, следует отметить, повторять не заставили. Кубарем скатились с кровати,
опрометью бросились разыскивать в темноте по углам свои манатки.
- Быстро, быстро, биксы майданные, бебехи в грабки и пошли! - подгонял их
Стрихнин. Потом обратился ко мне: - Доведи их до лестницы и дай по валторне, чтоб через
минуту запаха ихнего тут не было!
Но выполнять это поручение в полном объеме не потребовалось: майданные биксы с
бебехами в охапку сами выскочили из квартиры как ошпаренные, забыв одеться. Но и за то
время, что я отсутствовал, сцена разительно переменилась. Теперь фонарь больше был не
нужен, потому что в комнате горел свет, а герой-любовник переместился с кровати на стул, к
которому его уже заканчивали приматывать тонкой капроновой веревкой, предварительно
связав ему руки за спиной. Покончив с этим делом, Стрихнин отступил на два шага, как
художник, любуясь своим произведением, и неожиданно заговорил спокойным, даже почти
любезным голосом, словно не он тут только что вопил благим матом:
- Привет, Кулек. Извини, если оторвал. Срочный базар к тебе.
Однако тот, кого назвали Кульком, похоже, был еще не вполне готов тоже перейти к
любезностям. Он молча сидел на стуле, выкатя на нас безумные глаза, мелко-мелко тряся
нижней челюстью. Зато я наконец смог разглядеть его.
Кулек представлял собой скомканного (пардон за каламбур) человечишку средних лет с
покатыми по-бабьи плечами, кривоногого, вислобрюхого, обладателя на редкость пустой,
смазанной физиономии, точно кто-то нарочно поработал над ней ластиком. Впрочем, сейчас его
бесцветную рожу украшали два все больше расцветающих с каждым мгновением ярких синяка,
из чего я заключил, что перемещение с кровати на стул было действием хоть и стремительным,
но отнюдь не добровольным.
Стрихнин взял еще один стул и уселся напротив своего пленника.
- Ты чего трясешься? - миролюбиво поинтересовался он. - Думаешь, я жмурик? Не
жмурик я, на, дотронься! А то, хошь, для убедительности еще раз в хавальник дам?
Голый, принайтованный к стулу Кулек в ужасе отрицательно затряс головой. Больше
всего он походил сейчас на собственный пенис - маленький, дряблый и скукоженный.
- Ну вот, молодец, - похвалил Стрихнин. - Начал соображать! Я ведь, собственно,
чего к тебе заглянул? Я к тебе заглянул сказать: хоть ты, волчара позорная, и сдал порядочного
клиента, а один хер, замикстурить вам меня не удалось!
- Я-то при чем? - протяжно всхлипнув, наконец-то подал голос Кулек.
- Странно, - поджал недоверчиво губы Стрихнин. - Давай разбираться. Я через тебя
сделал заказ, так? Так. Проплатил бабки, при этом сказал, что, если не приду до определенного
срока, заказ надо выполнять. Потом позвонил, заказ отменил, но бабки забрать не успел: между
прочим, тридцать штук баксов, в дровах не найдешь. Куш, вполне достаточный за такого бобра
залетного, как я, а? Так. Позвонил, значит, отменил - и прямо на следующий день мне под
жопу суют хлопушку, вона, в качестве доказательства он продемонстрировал на лице свои
боевые царапины и подвел окончательный итог: - Ты говоришь - ни при чем, кто ж тогда при
чем? Сказка. Тыща одна ночь.
Поискав вокруг себя глазами, Стрихнин неожиданно ни к селу ни к городу кивнул
подбородком в сторону тумбочки:
- Вон тот будильник у тебя ходит?
- Ходит... - эхом откликнулся Кулек, - как еврей на войну.
Не вставая с места, Стрихнин правой нанес ему короткий, но мощный хук в ухо, от чего
тот вместе со стуком полетел на пол и оттуда жалобно захныкал:
- За что сейчас-то?
- Когда узнаю, за что - убью, - бодро пообещал Стрихнин, как неваляшку, возвращая
привязанного Кулька в прежнее положение. - Так ходит или нет?
- Батарейка села...
Стрихнин снова пошарил глазами по комнате, обнаружил пульт от телевизора, извлек
батарейку, приладил ее к будильнику, после чего поднес его к уху и радостно сообщил:
- Ходит, родимый! Как еврей на войну!
Я ничего не мог понять, Кулек, видимо, тоже. Но гадать, что на уме у Стрихнина, нам
оставалось недолго. Сначала он вытащил из кармана перочинный ножик и ловко отщелкнул у
будильника стекло. Потом оттуда же извлек шпульку ниток и моток липкой ленты. Подтянул
поближе к Кульку тумбочку, установил на ней будильник, привязал к минутной стрелке нитку,
укрепил ее для надежности скотчем, подергал - держится крепко. С удовлетворением оглядел
всю конструкцию и из другого кармана вынул гранату.
У меня перехватило дыхание. Это была натуральная граната Ф-1, оборонительного
действия, радиус разлета осколков двести метров. Ее ребристые бока тускло поблескивали,
пока Стрихнин устанавливал ее рядом с будильником и привязывал другой конец нитки к
дужке чеки. Установив, он начал медленно, миллиметр за миллиметром, вытаскивать чеку из
гнезда. Я заметил, как дрожат в напряжении его пальцы, и мне захотелось одного:
быстро-быстро оказаться на лестнице, по ту сторону железной двери. Но ноги не слушались
меня. Мельком взглянув на Кулька, я увидел, что тот и вовсе ходит ходуном, словно в
малярийном припадке.
А Стрихнин, оставив чеку держаться на последнем издыхании, аккуратно развел
будильник и "лимонку" в разные стороны так, что нитка оказалась провисшей лишь чуть-чуть,
выдохнул и сказал, сильно понизив голос:
- Я так думаю, Кулек, минуты через три-четыре твои яйца будут на соседней крыше. В
жареном виде.
После чего поднялся и коротко кинул мне:
- Пошли. Только ногами не топай.
И тут Кулька прорвало. Потекло сразу и по щекам, и по ляжкам.
- Стрихнин, миленький... да я... да ни в жисть... откуда мне... ни сном ни духом, -
заблеял он.
- Верю, верю, - успокоил его Стрихнин, - сам трепло. Значит, ни в жисть, говоришь?
Кулек яростно закивал головой.
- Кто ж тогда?
Если б у Кулька не были связаны руки, он бы ими в отчаянии развел, а так это выразилось
в жалобном дергании плечами.
- Правильно, - одобрил Стрихнин. - Сам погибай, а товарища выручай. Салют
Кибальчишу!
Он повернулся, чтобы уходить, и тут Кулек в голос завыл ему вслед.
- Ну хорошо, - Стрихнин как бы нехотя вернулся и сел обратно на стул. - Давай я тебе
подмогну. Ты ведь лично на исполнителей не выходишь, передаешь заказики по инстанции,
верно?
Кулек судорожно кивнул.
- Вот и скажи - кому передаешь?
- Я его не знаю. Только в лицо... Звоню на пейджер, сообщаю время, он приходит -
плюс-минус два часа. В условленное место.
- Какое место?
- На Чистых прудах, - нехотя выдавил из себя Кулек. - В скверике у воды, напротив
театра "Современник".
Стрихнин удовлетворенно кивнул:
- А теперь ну-ка опиши его похудожественней, - и, видя, что Кулек молчит, глядя на
нас с мольбой и болью, подбодрил его: - Что, боишься, художественно не получится? Давай,
давай, дерзайте, вы талантливы!
Кулек обреченно открыл было рот, но тут Стрихнин неожиданно сам оборвал
неначавшуюся исповедь, для вящей, вероятно, убедительности переходя на феню:
- Только без понтов, не вздумай дурочку накатить! На этот случай процедура такая: ты
его описываешь, говоришь номер пейджера и что должен сообщить. Я звоню и иду с ним на
"стрелку", а тебе завожу будильник на... - он задумался, прикидывая, - плюс два часа после
"стрелки", к примеру. После этого можешь спать спокойно: если ты честный фраер, я вернусь и
тебя разбужу. А если прогнал мне фуфло, тебя разбудит вот это.
При этих словах мы все непроизвольно обратили взгляды к адской машине. Будильник
тикал как ни в чем не бывало, но ниточка уже почти перестала провисать,
...Закладка в соц.сетях
