Жанр: Электронное издание
Ustin-19
..., чем эта твоя
швабра, правда-правда!
И столько чувства было в ее голосе, столько мольбы, что он улыбнулся с нежностью:
- Всему свое время. Пока оно еще не пришло.
За дверью простучали каблуки, и Маша Вепренцева громко поздоровалась с
секретаршей:
- Настя, привет! Можно мне к Илье Юрьевичу?
- Да-да, он ждет, Маша. Заходите!
Родионов заторопился:
- Люд, значит, я часам к десяти приеду, договорились?
Дверь распахнулась, и влетела запыхавшаяся Маша с папкой под мышкой.
- Подожди, - заволновалась в трубке Люда, - как к десяти? Мы что, не поедем никуда?
Даже поужинать не поедем?!
- Ну все, - сказал Родионов Люде специальным, окончательным голосом, и, услышав
этот голос, Маша посмотрела на него вопросительно. - Пока.
Он даже не стал дожидаться ее ответа, нажал "отбой" и засунул трубку в нагрудный
карман. Маша Вепренцева проводила ее глазами, и у нее сделалось странное выражение
лица.
- Ну, наконец-то! - провозгласил из своего кресла Весник и поднялся, нажимая кнопку
на селекторе. - Настя, скажи всем, что можно совещание начинать. Ну что, Марья? Взгрел
тебя Марков?
- И не думал даже, - Маша улыбнулась резиновой улыбкой.
Телефонная трубка Родионова не давала ей покоя. Все было ясно и понятно, и
совершенно незачем страдать, но она все равно страдала так, как будто грубыми пальцами
покопались в ее свежей ране. И теперь и жжет, и больно, и дотронуться невозможно, и
самое главное, рана огнем полыхает, а недавно казалось, что нет ее совсем, успокоилась!
- Я ему рассказала, как нам сегодня полоумный звонил.
- Чего он хотел?
- Хотел, чтобы мы в Киев не ездили, - подал голос Родионов, - представляешь?
Угрожал, мерзавец!
- Тебе?! - поразился Весник.
- Ребят, я пошел, - сообщил Веселовский, наскоро докуривая свою загадочную
сигарету, и выбрался из-за низкого столика. - Бонжур, мадам! И, так сказать, сразу же
оревуар!
- Маша Вепренцева, - представил ее Весник, но хохотать не стал, а радостно
заулыбался. - Сей прекрасный принц есть мой давний друг Игорь Веселовский. Ты его
наверняка давно и хорошо знаешь, он у нас телевизионная звезда.
- Здравствуйте, - сказала Маша, покрутила своей папочкой, попыталась ее пристроить в
другую руку и в конце концов положила на столик. Рот у нее улыбался, а глаза как-то не
очень. - С удовольствием смотрю ваше шоу, правда. Вы просто замечательный ведущий!
Странно, но в ее устах банальный комплимент вовсе не звучал банально, а показался
самой лучшей похвалой. Она умела как-то располагать к себе людей, знала это и
виртуозно этим пользовалась.
- Я стараюсь, - потупив глазки, пробормотал Веселовский и даже по-гусарски
прищелкнул каблуками, вышло смешно. - А что-то мы господина Воздвиженского к нам
никогда не приглашали! Такое упущение!
Маша моментально, как фокусник из воздуха, вынула откуда-то визитную карточку и
вложила Веселовскому в приготовленную ладонь.
- Обязательно позвоню, - пообещал он так, что Родионов подумал про него равнодушно
- вот папильон, а? Еще, чего доброго, ухаживать за ней вздумает, заморочит ей голову, а
мне потом забот не оберешься! - Мы летом в основном в повторах выходим, а к осени
ближе начинаются съемочные сессии.
- Ты чего, Игорек? - радостно спросил Весник. - Это ты нас как бы предупреждаешь,
чтоб до осени мы ничего от тебя не ждали, так я понимаю?
- Мария Петровна, - сказал Веселовский, глядя Маше в лицо, - не слушайте вы его! Он
такой болван! Ему бы только своих авторов продвигать, и в этом весь смысл его
никчемной жизни!
- Илья Юрьевич болван?! - ужаснулась Маша притворно. - Вы говорите какие-то ужасы,
Игорь!
"У него изумительные глаза, - отметила она машинально. - У героя-любовника в
романе только и могут быть такие глаза - очень зеленые, яркие, как крыжовник, с
темными зрачками. Омут, а не глаза. Казнь египетская".
А писатель Воздвиженский слушал их препирательства, чем-то напоминавшие все его
телефонные разговоры с Людой, Олей, Леной, Ирой, которых попадалось много, и еще с
Тамарой, которая попалась одна. Он слушал и скучно думал, как это людям не надоедает
такую ерунду молоть и вздор. Все ведь наперед ясно, и отклонений никаких от маршрута
быть не может.
Ну, позвонит он завтра же, этот бонвиван телевизионный. Назначит Маше свидание.
Она потащится, конечно, потому что как же ей устоять, ведь красавец, и в магазине, где
он покупает колбасу, поди, дамы бальзаковского возраста за автографами выстраиваются,
а девицы возраста Джульеттиного в обморок хлопаются. Во второй раз он поромантичнее
что-нибудь придумает, не просто ресторанчик в центре, а, скажем, приватную вечеринку.
Она потащится и на вечеринку. Там они станут танцевать, и его шершавая и тонко
пахнущая щека будет рядом с ее щекой, а пальцы что-то такое нащупают на спине, и ноги
у нее начнут подкашиваться, и глаза закатываться, и от его близости она вся будто
подтает, и...
Вот гадость какая. Какая гадость и, главное, бессмыслица!
Переспят они раз, другой, третий, потом вместо очередного свидания ей понадобится к
детям, а ему станет скучно, и уже следующая Джульетта или, напротив, мадам Бовари
замаячит на горизонте, и все.
Все!! Все!!!
Себя Родионов почитал куда как более честным мужчиной. Он романтики никакой не
признает. Он завел себе Люду, к примеру, и спит с ней, когда время есть. Нет времени -
не спит и не звонит, и ничего. Люде он тоже сразу объяснил, что досаждать ему звонками
не нужно, что он сам, когда сможет, тогда и выберется, потому что время у него есть не
всегда, а когда есть, тогда он сам даст знать... По крайней мере, в этом нет лжи и
ханжества.
Это Дмитрий Родионов так думал, что их нет. Думал и очень гордился собой и
собственной чрезвычайной честностью.
Веселовский еще долго расшаркивался, никак не мог откланяться, все строил Маше
глазке, а Родионов в это время скучал, и наконец телеведущий ушел.
Столкнувшись с ним в дверях, вбежала Таня Табакова, похожая на Клаудию Шиффер,
беловолосая, длинноногая и высокая, принесла кучу каких-то бумаг, моментально
рассовала всем участникам совещания по экземпляру, уселась и посмотрела
вопросительно - приготовилась работать. Еще сказала, что Сильвестр разгромил каких-то
монстров и продвинулся на третий уровень.
Маша Вепренцева вдруг вспомнила о сыне, словно могла про него забыть, и
заторопилась. Надо бы еще матери позвонить, узнать, как там Лера!..
- Значит, так, - начал Весник, когда вся его команда, а также великий писатель с
секретаршей заняли наконец наиболее подходящие каждому позиции, - послезавтра у нас
начинается визит в Киев. Про то, что это стратегически важный для нас город, мы уже
говорили не раз, и всем об этом известно. Дмитрий Андреевич, не знаю, рад ты будешь
или не рад, но в Киев с тобой лечу я.
Воцарилась тишина. Слышно было, как в приемной разговаривает народ, а в соседней
комнате распевает радио.
Родионов глянул на Машу, и напрасно, потому что поддержки никакой не получил -
она смотрела в сторону, а Весник его взгляд заметил.
- Ты на Марью Петровну не взирай, - сказал он серьезно. - Она ничего не знает. Мы
только вчера решение приняли.
Родионов понимал, что спрашивать, почему они приняли такое решение, нельзя. Это
неправильно. В конце концов, именно он, Родионов, великий писатель Аркадий
Воздвиженский, а Весник и его служба работают на него, вернее на его имидж, и
оправдываться ему перед Весником незачем и не в чем, но не удержался и спросил:
- Илюш, ты же никогда сам не ездишь. Что случилось? Мы что-то делаем неправильно?
Весник помедлил с ответом, и Родионову показалось, что медлит он специально, ведет
некую игру, смысл которой пока неясен:
- Я хочу посмотреть, как все это происходит, своими глазами. А то все рассказывают,
рассказывают, как вас, великих, там на части рвут, а мне бы хоть одним глазком глянуть.
Ведь и мы пахали!.. - Тут он тона не выдержал и захохотал.
Начальство, в лице Ильи Весника, в издательстве все любили, хотя и бывало, что из его
кабинета выскакивали, как из бани, красные и взмыленные, а за стеной топало, гремело и
орало так, словно туда ворвался боевой слон из войска Александра Македонского.
- Дмитрий, - начала Таня Табакова, - программу мы утвердили. Конечно, по ходу
визита она может меняться, но только в частностях. Маше я все сказала, и билеты на
самолет сегодня отдам, они уже куплены. Откройте, пожалуйста, первую страницу.
Все послушно открыли. Родионов тоже открыл, хотя он "неорганизованный" и ему без
толку что-либо толковать. Он или все забудет тут же, или перепутает, или неправильно
поймет. Но Таня Табакова говорила как-то так, что ослушаться ее не было никакой
возможности.
- В Киеве немного другие книжные магазины. Не такие, к которым мы привыкли в
Москве и вообще в России. Там нет книжных супермаркетов, а в основном книжные
отделы в больших магазинах. У них есть только один специализированный книжный
магазин "Олимп", он очень хорошо расположен, рядом с одним из самых крупных
рынков, и метро там рядом.
- И директор душка, - подал голос кто-то из отдела рекламы.
Родионов их и не заметил. Они пришли и парой стали у двери, девочка и мальчик.
Некоторое время великий рассеянно вспоминал, как их зовут, не вспомнил, поморщился и
вновь стал вполуха слушать Табакову:
- ...называется "Квартира Бабуин". Это очень хорошее литературное кафе,
стилизованное под коммунальную квартиру. Я ездила, смотрела все площадки, оно мне
очень понравилось. И хозяева замечательные, и персонал, так что там все будет отлично.
Там у вас практически целый день, в этом кафе.
- Как день? - неожиданно встрепенулась Маша, перелистывая программу. - Ты же мне
говорила, что у нас в первый день телевидение!
- Машунь, мы тут все поменяли. У вас в первый день заявочная съемка, утренняя, где
будет объявлено, что Воздвиженский приехал. Вот, видишь, как она называется...
"Будинок", да? Потом вы до вечера в "Бабуине", а на следующий день у вас телевидение и
радиостанции. Нам показалось, что так логичнее, чтобы с места на место не метаться.
- А машина большая?..
Табакова улыбнулась. Родионов со своими ста девяноста пятью сантиметрами не во
всякую машину помещался. Особенно в японские. Видно, ни один нормальный японский
автомобильный конструктор даже вообразить не мог, что бывают люди такого роста, и
поэтому в любой японской машине Родионову приходилось сидеть не иначе, как высунув
голову в люк, если таковой имелся.
- ...встречи с читателями. Дмитрия там хорошо знают и любят, у нас на этот счет
проведено целое исследование, поэтому мы уверены, что они будут более чем
многочисленные. Затем, двадцать восьмого, встреча с украинской литературной
общественностью.
- Там массовая литература организована совсем по-другому, нежели у нас, поскольку,
во-первых, много русскоязычных тиражных авторов, следовательно, мало украинских, а
во-вторых, местных пиарщиков и рекламщиков всех надо перетопить, а новых нанять, -
вступил в беседу Весник. - Мы работаем с Алексеем Фурманом, он, кстати сказать,
отличный мужик! Под него бы целую службу создать, но у партнеров на Украине денег
нет! Дим, ты послушай, послушай!..
- Да я слушаю.
- Ни фига ты не слушаешь!
- Все равно ты со мной летишь, - уколол его Родионов, - в случае чего подстрахуешь.
- Вот мерзавец какой, а? - сказал Весник с чувством, обращаясь к коллективу, и весь
коллектив изобразил вежливые улыбки. Улыбаться во всю ширь было несколько опасно.
Может, Илья Юрьевич и имел полное моральное право называть великого мерзавцем, но
остальные-то его не имели!..
Родионова не слишком интересовал график, он все ждал, когда Весник перейдет к
главному, то есть к Тимофею Кольцову и кандидатам в президенты, а он все тянул, и ясно
было, что тянет неспроста.
- ...ужин в "Красном селе", это очень вкусное место. Правда, на ужин отведено всего
полтора часа, потом еще один вечерний эфир, и все.
- Таня, а полтора часа с дорогой? Если с дорогой, то мы точно не успеем, и даже
закладывать ужин в программу не нужно.
- Машенька, а как же иначе?.. Мы всегда стараемся, чтобы вам хоть поесть можно было
нормально.
- Мы все равно нормально не поедим, если до этого "Села" еще придется сколько-то
ехать. Мы же туда с "Авторадио" потащимся, да? А где там "Авторадио"? Далеко от
ресторана?
Весник помалкивал и посматривал на Родионова. Тот думал о том, что рукопись надо
сдать через две недели, и хорошо бы до этого ее закончить. Если еще задержать, Марков
откусит ему по очереди оба уха, пожует и выплюнет.
Родионову не хотелось, чтобы ему откусили оба уха.
- ...и получается, что в субботу выходной.
Весник крутанулся в кресле, дотянулся до непочатой пачки сигарет и неторопливо стал
ее разворачивать.
- На этот выходной были запланированы Лавра, днепровские кручи и все в этом духе. В
общем, знакомство с достопримечательностями и прочая красота, но...
- Но, - перебил Табакову Весник, - мы программу изменили. В Киеве в это время будет
Тимофей Ильич Кольцов. Все знают, кто это, объяснять не надо. Не надо объяснять, а,
мальчики и девочки?
Мальчики и девочки вразнобой помотали головами - не надо, зачем же объяснять,
когда и так все ясно!
- Он очень хотел познакомиться с Аркадием Воздвиженским. Или его жена, что ли?
Потому что он сам вроде никаких книг не читает и вообще малограмотный. Марков ему
обещал. Поэтому мы этот выходной проводим на даче у каких-то местных знаменитостей,
которые с Кольцовым то ли дружны, то ли просто знакомы. Там же будет Борис
Дмитриевич Головко, это кандидат в цари. То есть в гетманы. То есть кто там у них?..
- Президент там у них, как и везде, - сообщил Родионов мрачно.
- Кольцов с этим самым Головко бизнес имеет или только намеревается завести, но в
общем все совпадает один к одному. На даче будет прием, и мы на него приглашены. И
все это в обстановке строгой секретности, как все понимают.
- А когда об этом стало известно? - осведомилась Маша тихонько. - О том, что будет
прием и Тимофей Кольцов?
- Да... на днях, - Весник закурил и пустил к потолку струйку дыма.
- Ты никому не говорил об этом, Илья Юрьевич?
- А что?
- Да ничего, - ответил Родионов, - только нам сегодня позвонили и сказали, чтоб я ни в
какой Киев не ездил, сидел бы в Москве и не рыпался. Я Маркову об этом сообщил, и он
обещал что-то выяснить. По крайней мере, Ушакова по следу отправить.
- А есть след? - спросил Весник серьезно.
Родионов пожал плечами:
- Ну, какой след, Илья! Определитель у нас не сработал, разговаривала Маша, да и
разговора-то никакого не было, как я понял!.. Одни угрозы.
- Чем он угрожал? - деловито спросила Табакова.
Маша помолчала, рассматривая красиво отпечатанную страницу программы. Ей не
хотелось об этом говорить, и странно и неприятно было, что Родионов как будто выставил
ее, голую, на всеобщее обозрение.
Впрочем, тонкостью восприятия он никогда не отличался.
- Тань, он... что-то такое ужасное говорил про моих детей. Я не хочу повторять. Я уже
Маркову повторила и потом Ушакову. Мне это... неприятно.
- Не говори, не говори, - быстро сказала Табакова, - конечно, не надо!
- Только я все думаю, - медленно произнес Родионов, - если встреча будет в обстановке
строгой секретности, то откуда эта сволочь узнала, что я в Киев лечу? Вот что любопытно.
- Да, - согласился Весник задумчиво. - И в связи с Тимофеем Ильичом и этим...
кандидатом в гетманы вся история приобретает другую окраску.
- Вот и Марков так считает, — вставила Маша. - И Ушаков. В Киев мы уже полгода
собираемся, и сколько раз визит переносили?
- Раза четыре, - подсказала Табакова.
- Вот именно. И никаких звонков, и никаких угроз. А тут - на тебе!.. Как только
выяснилось, что нас там будут принимать политики и олигархи, позвонил некий
сумасшедший! - сказал Родионов.
- Спрашивается, - подхватила Маша и отодвинула от себя пепельницу, которая
невыносимо воняла. На ее хрустальном дне морщились три коричневых окурка
диковинных сигарет, которые курил телевизионный красавец Веселовский. Отодвинув
пепельницу, она еще некоторое время с неодобрением рассматривала окурки. - Если он
сумасшедший, то откуда узнал про визит? Это первый вопрос.
- Второй, ясное дело, это как связаны звонок и визит, - перебил ее Родионов. В конце
концов, именно он писал детективы, а не его секретарша! - И связаны ли!
- Ну, это ты загнул, - задумчиво протянул Весник. - Совпадение, и все тут!
- Не знаю, - сказал Родионов. - Странное какое-то совпадение.
Расходились все задумчивые, словно отправляли великого на войну, а не в мирную,
теплую и добродушную Украину.
- Я сегодня на ночь заберу автомобиль, - проинформировал Родионов Машину спину,
когда они подошли к джипу. Маша пристраивала на заднее сиденье Сильвестра и его
портфель. - Так что, если хочешь, я вас довезу до дома и уеду.
- Завтра эфир на НТВ, - ответно проинформировала она его и вылезла из салона. Как
оказалось, вылезла уже в темных очках. Вид у нее был совершенно невозмутимый, и это
обмануло его. Он так и не понял, что ковыряется в старой ране, и она уже вовсю
кровоточит, и Маше больно, и обжигает почти до слез, а отшвырнуть эту жестокую
грубую руку, которая делает так больно, нельзя. Не получается отшвырнуть.
- У них запись в полвторого, мы должны быть в час. Вы... прямо туда приедете или
сначала домой?
- Я еще не знаю, - капризно сказал Родионов. - Я тебе позвоню.
Она сосредоточенно кивнула.
Значит, все правда.
Значит, ей ничего не показалось.
Значит, на самом деле звонила дама его сердца.
Значит, у него свидание.
Маше Вепренцевой моментально стало неинтересно и незачем жить.
А зачем тогда все?! Зачем она так старается быть полезной, зачем она знает его вдоль и
поперек, зачем она думает его мыслями и говорит его словами, если она просто...
работник?! Очень хороший, грамотный, профессиональный и еще невесть какой, но всего
лишь работник?!
Его личная жизнь ее не касается.
У него сегодня свидание.
- Давайте я пока за рулем поеду, - предложила Маша своим самым обыкновенным
голосом, - а то вы же не любите!..
- Не люблю, - согласился Родионов. - Поехали, поехали!
Он не замечал, как из ее раны капает кровь - большими, горячими, красными каплями.
Прямо на асфальт.
- Мам, ты чего такая грустная?
- Я не грустная, Сильвестр. Я просто устала.
- Ты отдохни, мам. Хочешь, я за Леркой сбегаю, и мы по дороге в булочную зайдем и
сухариков купим? С дымком. Или с беконом. Ты какие больше любишь?
- Никакие не люблю.
- Да ладно, мам! Или с чесноком? Хочешь с чесноком? Они вонючие, ужас!
- Это точно.
- Дай мне рублей тридцать. Или пятьдесят. Мы еще можем за мороженым зайти.
Хочешь мороженого, мам?
- Хочу.
Сильвестр деловито похлопал себя по карманам, что-то искал.
- Так я пойду за Леркой, мам?
- Подожди, - остановила его Маша. - Они сейчас с бабушкой сами придут. Я бабушку
попросила, чтобы она Леру привела.
- Ну, тогда я в булочную, мам. Ладно, да? За сухариками? - Он вытащил из кармана
связку ключей, посмотрел на нее и сунул обратно. Вытащил носовой платок, такой
грязный, что невозможно понять, какого он был когда-то цвета, и тоже вознамерился
сунуть его обратно, но Маша платок отняла. Сильвестр проводил его глазами. Потом он
достал калькулятор с западающими клавишами, сложенный вчетверо листок в клеточку,
два рубля и подушечку жвачки без обертки.
- А дохлая крыса где? - спросила мать рассеянно. - Или ты ее выложил где-то?
Сильвестр быстро отправил в рот завалявшуюся подушечку. Странно, как это он про
нее позабыл?! Надо быстро съесть, пока мать не отобрала, а то скажет, что он всякую
грязь в рот тащит, и не даст! А подушечка очень даже ничего, в крошках немного, потому
что в кармане были сухари и до этого еще чипсы. Паштет их покупал, и они все поровну
разделили, ну жвачка и растаяла слегка, жарко же в кармане-то!..
- Не было у меня крысы, - сказал он невнятно из-за жвачки, которая почему-то вязла в
зубах, - а Христине хомяка купили. То есть не хомяка, а хорька!
- Крыса была у Тома Сойера, - пояснила мать, - а зачем Христине хорек?
- Ну как зачем, мам?! Так я за мороженым иду или не иду?!
- У нас все есть, - сказала Маша. - И мороженое есть, и сухари. Не жевал бы ты ничего,
Сильвестр, сейчас ведь ужинать будем!
- Нет у нас сухарей, я вчера все съел. С Леркой.
- Есть.
- Нет!
- Есть.
- Нет!
Мать открыла выдвижной ящик, пошарила в глубине и вытащила три совершенно
целых пакетика сухарей.
- О! - сказал Сильвестр и вытаращил на пакетики шоколадные глаза в длиннющих
девчоночьих ресницах. - А я и не знал!
- Если бы знал, ты бы их съел все!
- Я без спросу никогда не ем!
- Я знаю, зайка. Это я просто так. Дразнюсь.
- Не называй меня зайкой! Какой я тебе зайка!
- Не буду.
- И мороженое есть?
- Ага.
Сильвестр не стал спорить - сухари-то объявились, хоть он был уверен, что они с
сестрой вчера сгрызли все до одного!
Поглядывая на пакетики и прикидывая, разрешит мать открыть хоть один до ужина или
лучше к ней и не приставать, он уселся на широкий подоконник и стал качать ногой.
Ногой почти сорокового размера.
Нога сорокового размера, взгляд томный, на День святого Валентина полон рюкзак
красных дамских сердец - "тебя люблю я до могилы, так приходи ко мне, мой милый!", -
и дополнительные сердца вываливаются из карманов и чуть ли не из рукавов, на майке
"Рамштайн", в ушах плеер, в компьютере самая последняя версия "Андеграунда" -
отличной "стрелялки"!
Сильвестр плачет, когда по телевизору показывают тонущих лошадей, или
беспризорников, откусывающих от булки, или ничейных собак, греющихся на решетках
метро. Он сразу начинает смотреть в потолок, или у него находятся неотложные дела в
ванной, или ему срочно нужно собирать портфель. Он очень справедлив и прямолинеен и
даст в ухо любому, кто обижает малышню или ведет себя неправильно. Высунув от
усердия язык, он выпиливает лобзиком какую-нибудь трудно определимую ерунду,
заданную на "труде", и потом ею очень гордится. Он любит кататься на машине, и любит,
когда к чаю есть что-то вкусное, и еще любит, когда мать никуда не спешит и вечером
дома. Еще он очень любит, чтобы бабушка пришла и читала им с Леркой книжку. Лерка
маленькая, не понимает ничего, перебивает, спрашивает, но он готов все терпеть, лишь бы
бабушка читала. Он учит стихи, монотонно повторяя: "В тот год осенняя погода стояла
долго на дворе", при этом качается на стуле и косит глазом по сторонам, нет ли чего, на
что можно было бы отвлечься. Он любит первым подходить к телефону и очень не любит
быть один. Когда по телевизору умные дядьки и тетки рассуждают о подростковых
проблемах и переходном возрасте, он слушает, сделав ироничное лицо, а потом говорит:
"Мам, у меня не будет никакого переходного возраста. Что я, дурак, что ли?" Еще он
любит новогоднюю рекламу и очень озабочен подарками ко всем праздникам, и задолго
до них начинает переживать - вдруг не успеют купить, что тогда делать?!
И какой-то неизвестный идиот посмел сегодня ему угрожать! Да еще так...
отвратительно и гадко!
Сильвестр выплюнул в ладошку жвачку, перестал качать ногой и спросил с интересом:
- Мам, а я твоего начальника вчера по телевизору видел. А мама Паштета спрашивала,
можешь ли ты у него книжку подписать. Ты можешь?
- Могу.
- Тогда я завтра принесу.
- Давай, неси.
- А машина у него классная, да?
- Это точно.
- Мам, а у него дети есть?
- Нет, Сильвестр. У него нет детей.
- А откуда он тогда в компьютерах понимает?
Маша задумчиво насыпала в кипящую воду макароны. Она любила "Макфу", и дети
любили, но за разное. Маша любила потому, что она готовится быстро и от нее не
толстеешь - инструкция на пакетике была прочитана десять раз и практически выучена
наизусть!.. Там говорилось, что эта самая "Макфа" сделана из "твердых сортов пшеницы"
и есть ее можно сколько угодно. Дети любили ее за картинки на пакетах - мельница, поле
и еще что-то такое летнее и приятное, и еще за то, что варить очень просто. Насыпал в
кипяток - и готово дело, можно поражать материнское воображение своими
хозяйственными успехами.
Сегодня "Макфа" была извлечена из шкафа под плохое настроение, ведь известно
всем, что от плохого настроения самое верное средство - вкусно поесть.
- С чего ты взял, что он понимает в компьютерах? Ничего он в них не понимает!
- Он все понимает! Он в "Квейк-3" играет!
- Да ладно тебе!
- Точно, мам, - сказал Сильвестр и убежденно покивал головой. - Он мне сам
признался.
- Пошутил, наверное, - рассеянно заметила Маша, - давай на стол накрывать,
Сильвестр. Уже почти все готово.
- Как же готово, когда ты только поставила!
- Это на пять минут!
- Мам, а можно мне сухари открыть?
- Ну вот еще! Ужинать садимся, а ему сухари! Давай-давай, Сильвестр, лучше огурец
помой и хлеба нарежь!
Закатив глаза, он вздохнул, изображая покорность судьбе и одновременно
демонстрируя явную несправедливость жизни, однако с подоконника слез, раскопал в
холодильнике огурец и спросил, нельзя ли и ему тоже хорька. Как у Христины.
Потом пришли бабушка с Лерой, и вечер покатился своим чередом, обыкновенный
семейный вечер, и все было бы хорошо, если бы он не чувствовал постоянно, что мать
чем-то обеспокоена.
Он все понимал, двенадцатилетний Сильвестр Иевлев, любитель хорьков. Он-то сразу
заметил, что у матери испортилось настроение, когда ее начальник сказал, что должен
забрать машину. Сильвестр поначалу решил было, что матери просто тоже хочется
покататься на "бумере", а не толкаться в метро, но даже после того, как начальник сказал,
что подвезет их домой, настроение у нее не улучшилось.
Значит, дело не в машине.
Значит, в чем-то еще. Он знал, что она ему не скажет - давно бы сказала, он же ее друг!
- и потому волновался за нее.
Все-таки она девочка, а он мальчик, значит, он сильнее и за нее в ответе!
Бабушка тоже была какая-то взбудораженная и все посматривала на мать, и от ее
взбудораженности Лерка вела себя плохо - все время куда-то лезла, что-то роняла, а потом
прищемила себе палец и долго ревела. Надоела страшно. Сто раз ей говорили - не суй
пальцы куда ни попадя, а она все не поним
...Закладка в соц.сетях
