Жанр: Электронное издание
poroki
...И никто не. топает!
Никто и не топал.
- Так, - сказал Владимир Петрович на площадке первого этажа. Спина болела, и он то и дело тер позвоночник
костяшками пальцев. Маша сочувственно ловила это его движение. - Маша, стой здесь и жди меня. Тинто, сидеть! Сидеть!
- Зачем нам тебя ждать?
- Я подгоню машину к окну.
- Мы полезем в окно?!
- Сами полезем и картины вытащим.
- Зачем?!
- Чтобы не выносить их на глазах у почтенной публики, - сердито ответил Архипов. - У Гурия Матвеевича в
особенности! Стойте и ждите!
Он бесшумно открыл окно, толкнул белые створки и выпрыгнул в заросли бузины и шиповника. Маша и Тинто
Брасс остались на площадке одни.
- Он странный, - тихо говорила Маша Тинто. - Зонт какой-то, картины, труп! Что с ним? Тетя считала, что он
здравомыслящий сверх всякой меры.
Тинто по-собачьи пожал плечами, но Маша не понимала по-собачьи.
Совсем близко заурчал тихий мотор, прошуршал песок под колесами тяжелой машины, стукнула дверца. Маша по
пояс высунулась в окно. Архипов вынырнул из бузины и крепко и неожиданно поцеловал ее.
- Прыгай.
За руку он потянул ее на себя, поймал и прижал - сильно. На одну секунду он изо всех сил стиснул ее, а потом
отпустил.
Привстав на каменный выступ, Архипов перегнулся через подоконник и вытащил картины. Последним в заросли
бузины перевалился тяжеленный Тинто, и окно Архипов прикрыл.
- Ты знаешь, - сказал он Маше, - с тех пор, как началась вся эта история, я только и делаю, что пользуюсь этим
окном.
- Володя, - пожаловалась она, - я ничего не понимаю.
- Сейчас мы все поймем, - пообещал Архипов. - Федор Кузьмич нам растолкует. Без него я пока тоже ничего не
понимаю.
- А что ты говорил... про тетю? Что она приходила? Про зонт? Про дождь?
- А-а, - отмахнулся Архипов, - я нынче как принц Датский. Меня то и дело тревожат призраки, вернее, один
призрак. Мне является призрак Лизаветы. Вот ты веришь в привидения?
- Н-нет. Не знаю.
- И я не знаю. То есть не верю. Но одно привидение существует совершенно точно - Лизаветино.
Тинто тоскливо вздохнул. Ему не нравились разговоры про привидения.
- Володя...
- Кризис наступит вечером, - отрезал Архипов. - Сейчас до кризиса еще далеко.
Он втиснул здоровенную "Хонду" на единственное свободное место в плотном ряду машин, как будто специально
оставленное для нее.
А может, и оставленное - Владимир Петрович теперь во всем сомневался.
Подъезд старинного купеческого дома был чистенько и уважительно отремонтирован. Так уважительно, что даже
фонарь остался таким, как при братьях Третьяковых, Сергее и Павле Михайловичах. И кокошничек над крылечком из
гнутой ажурной жести, и кованая чугунная решетка перед крохотным московским палисадничком, и мозаика на белой стене
- все ухоженное, добротное и славное, какой бывает старина в богатых волжских монастырях.
- Выходи.
Ореховые высокие двери казались закрытыми навсегда, но домофон сверкал вполне современными начищенными
кнопками - значит, кто-то все-таки сюда приходил.
Архипов нажал кнопку и покрутил головой в поисках камеры. Когда-то она находилась сверху и справа, но он
слишком давно сюда не заглядывал.
- Да, - вежливо сказал домофон.
- Мы к Монахову.
- Собачку придется оставить.
Архипов посмотрел вниз. Тинто Брасс, оказывается, тоже вылез из машины и теперь стоял на нижней ступеньке с
самым невинным видом.
- Собачка и так не собиралась идти. Давай в машину, Тинто! Быстро!
"Ну и пожалуйста, - сказал Тинто Брасс. - Мне вовсе и не хотелось сюда. Подумаешь".
Архипов загнал пса в салон и вернулся к уже открытой двери. Маша не решалась войти, смотрела растерянно.
Ореховые снаружи двери оказались внутри металлическими, а сразу за ними начинался плиточный пол и
поднималась крутая лестничка с латунными шишечками и перилами.
Придерживая картины, Архипов быстро перескочил через лестничку и остановился перед вполне современной
железной рамкой, у которой стоял серьезный молодой милиционер.
- Федор Кузьмич ждет, - проинформировал милиционер. - Через рамочку, пожалуйста.
Архипов положил картины на широкий стол и прошел в рамку, которая немедленно истошно завопила.
- Ключи, телефон, кошелек, жевательная резинка есть?
- Как не быть, все есть.
- Девушка, а у вас?
В розовой Любаниной кофтенке карманов не было, а ключи у нее еще утром забрал Архипов.
- У меня ничего.
- Тогда проходите первой.
К Маше рамка отнеслась более благосклонно. Архипов вывалил поверх картин все из своих карманов, и на этот раз
бдительный прибор допустил его внутрь.
- Если будете выносить картины из здания, не забудьте пропуск. Федор Кузьмич должен подписать. Знаете, как его
найти?
- Знаем.
- Володя, - робко спросила Маша в богатом коридоре, застеленном ковром и освещенном невидимыми лампами, - а
что здесь такое? Гохран?
- Почти.
Архипов решительно постучал в одну из высоких дверей, толкнул ее и вошел.
- Володя! Архипов! Ах ты, сукин сын!
Почему Архипов "сукин сын", Маша так и не поняла - крепкий старик в белом халате и шапочке уже обнимал
Архипова, и тряс его, и отстранял от себя, и рассматривал, как будто Архипов был ребенком, до неузнаваемости выросшим
за лето на радость и гордость родителя.
- Здравствуйте, Федор Кузьмич!
- Вы посмотрите на него! Нет, вы только на него посмотрите! Вспомнил старика! А я думал, совсем пропал
Володька! Думал, придет на похороны, я ему тогда дам!
- Федор Кузьмич!
- И с барышней! Барышня, вы кто такая будете?
Любовь или так, временное увлечение?
Архипов что-то пробормотал, и с изумлением и восторгом Маша увидела, как он покраснел - до глаз, до белых
волос, и шея покраснела, и уши, как будто его за них драли.
- Как вас по имени-отчеству, барышня?
- Маша.
- Мария... как по батюшке, не расслышал?
Все он слышал, этот ехидный старик, и Маша моментально почувствовала себя дурой.
- Мария Викторовна Тюрина.
- Монахов Федор Кузьмич. Крестный отец, между прочим, кавалера вашего. Двух месяцев от роду крестился он у
Николы на Курьих ножках. А я его на руках держал. Мыслимое ли дело?
Маша покрутила головой в знак того, что - нет, не мыслимое.
Двухмесячный Архипов, розовый, белый, со сморщенными нежными пятками, бессмысленными глазами, в
кружевной крестильной рубахе, на руках у этого человека представился ей так живо, что теперь она покраснела и
отвернулась.
- Да-с, - констатировал Федор Кузьмич, - дело плохо.
И все некоторое время помолчали.
- Марья Никитична о тебе осведомлялась, - сказал наконец старик, - а я что? Я только и знаю, что ты есть
последний сукин сын и поганец! Не звонит, не пишет, говорю, сынок наш крестный.
- Я... не мог, Федор Кузьмич.
- А вот ждать, когда мы помрем, не надо, Володя! - резко ответил тот. - На похороны как раз можешь не являться,
мы переживем. Мы к тому времени уже в райских чертогах с Петькой будем "Столичную" кушать, как всегда, с селедкой да
с картошечкой, и над вами посмеиваться. А пока мы живы, ты про нас не забывай. Мы тебе не чужие.
- Я знаю, что не чужие. Я и не могу, Федор Кузьмич, потому что не чужие. Я только... сейчас привык, понимаете?
Старик посмотрел на него через очки, потом сдернул их и посмотрел просто так.
- Понимаю, - сказал он со вздохом. - В один год все убрались, ишь, подлость какая! Ну и ладно. А ты приходи.
Марию Викторовну приводи, мы ей смотрины устроим. Как пол метет, как воду несет, как на стол собирает! А что? Так
всегда было!
И тут он засмеялся - понравилось ему, как славно он пошутил. Маша стояла вся красная.
- Ладно. Что тут у тебя за шедевры? Посмотрим.
- Это рисовал Александр Васильевич Огус, - пояснил Архипов и выложил картины на громадный лабораторный
стол, одну за другой, - а Маше они достались в наследство.
- Дочка, что ли? - нацеливая очки на картины, осведомился старик. - Да нет, не было у Сашки никаких дочек. Ни
сыночков, ни дочек, никого... Да и картин он не писал! Это я вам точно говорю, молодые люди! Он так же точно не писал
картин, как я никогда не пел в "Евгении Онегине", что-то тут другое...
- Маша - дочь его жены, - объяснил Архипов зачем-то.
- Лизы? - удивился старик и как-то очень плотно провел рукой по незабудкам, сверху донизу, потом зачем-то
понюхал свою руку и ловко перевернул картину незабудками вниз. Посмотрел холст, дотянувшись, взял лупу и уставился в
нее.
- Вы... знали Елизавету Григорьевну? - не выдержала Маша.
- Ну конечно! Не так, чтобы хорошо, но знал, конечно. Милая, и со странностями. Все гомеопатией лечилась. От
чего только, непонятно. А... где вы взяли сии творения?
- Мне Елизавета Григорьевна оставила их в наследство, а так они у нас на стенах висели. Много лет.
- Много лет, - повторил старик, - много лет. И дату поставил, умник! Ноябрь шестьдесят шестого.
Он колупнул холст и опять уставился в свою лупу.
- ...в седые дали ноября, - забормотал он, не отрываясь от лупы, - уходят версты, как слепые, без палки и поводыря.
Без палки и поводыря... Так-так.
Он разогнулся и кинул лупу на стол.
- Ну, ты прав, Архипов Владимир. Конечно, тут дело не в Сашкиной живописи, - ударение было почему-то сделано
на слог "пи". - Посидите. Я в лабораторию схожу. Только чудес от меня ждать не надо! Исследование надо поводить,
исследование, а сейчас только рентгеном просветим, поглядим. Посидите.
Двумя руками, осторожно он взял картины и вышел с ними за дверь - не ту, которая вела в коридор, а ту, которая
маячила в конце громадного, как университетский зал, кабинета.
Архипов посмотрел на Машу:
- Он... знал тетю, твой Федор Кузьмич? И ее мужа?!
- Знал, как видишь.
- Откуда?!
- Если Лизаветин супруг занимался живописью, значит, Федор Кузьмич его знал. Он эксперт высочайшего уровня.
По-моему, академик. С ним дружили мои родители. Монаховы в тридцатые годы из Лондона приехали, вместе с Капицами.
Отец Федора Кузьмича у Петра Капицы работал. Его, ясное дело, посадили и расстреляли, хоть Петр Леонидович и хлопотал
как мог.
- Володя, ты говоришь какие-то... странные вещи. Академики, Лондон, тридцатые годы...
Архипов улыбнулся:
- Я в этом вырос. Мы, когда в Лондон ездили, всегда в доме Капицы бывали. Он, кстати, до сих пор есть, этот дом.
- Володя!.. - жалобно вскрикнула Маша.
- Володя, - передразнил Архипов, потянул ее со стула, подхватил и поцеловал.
Сердце сильно ударило, вильнуло и уехало в позвоночник, где и разорвалось. Стало жарко и душно, хотя в
кабинете, похожем на университетскую аудиторию, вовсю работали кондиционеры.
Он погружался в поцелуй, как будто бездна заманивала его и наконец-то заманила, но это было совсем не страшно,
только радостно и немножко больно, и хотелось еще, и снова, и опять, и пахло от нее домом, чистотой и свежей прелестью,
как пахло в детстве, когда мать пекла на завтрак рогалики и не было в мире ничего лучше, чем этот горячий и радостный
запах, и сейчас он вспомнил его - без боли и тревоги, как будто воспоминания вдруг отпустили его, позволили жить дальше.
Ну, вот и все. Ты пришел. Ты дома. Ты в безопасности.
Он целовал ее и знал, что его новая жизнь - продолжение старой, той, по которой он так тосковал, той, в которой
"мы все были вместе", - и она, наконец, нашлась, эта жизнь.
И все у него еще будет, будет, будет - вечер вдвоем, серьезный взгляд, обещание рая, и все обязательства на свете, и
уют дедовского дома, и яблоневый сад, и маленькие дети, и качели под елкой, и "папа приехал!", и рогалики на завтрак, и
длинный патлатый пацан, свалившийся невесть откуда, и английский стишок, и разгромленная постель - то, ради чего на
самом деле стоит жить, а не опостылевший "холостяцкий флэт", тренажер и вечная боль в спине.
Он перехватил ее поудобнее, под спину, и даже укусил, потому что совсем не знал, как обо всем этом ей сказать,
чтобы она поняла, но она, кажется, и так понимала, потому что прижималась к нему, трогала его, тискала и целовала так, что
зубы скрипнули о зубы.
...Он отвезет ее в Лондон, чтобы она полюбила все то, что любит он, - парки, белок, дождь, траву, каштаны, пабы,
смешных собак и старые машины. Он отвезет ее в Звенигород, на дачу, и покажет домик, где отсиживался, как раз когда
приезжали те самые Капицы, потому что он боялся старика и прятался от него. Он отвезет ее в Питер и покажет школу, где
учился, потому что был "одаренный", а самая лучшая школа для "одаренных" была тогда в Питере, на улице Савушкина. И
еще Неву, и Исаакия, и Каменноостровский проспект, и парк на Елагином острове, и Спас, и Сенатскую площадь в
сдержанном обрамлении европейских дворцов, и фонтаны, и скверы, и стрелку Васильевского острова, которую так гордо и
празднично омывает река, и Биржу, и кофейни, и дома серого камня, и крохотный дорогущий "Bed&Breakfast", где они
станут жить, и все на свете, а на свете так много всего, что он любит и что еще только будет любить - вместе с ней!..
И тут их, конечно, застукал вернувшийся Федор Кузьмич Монахов.
- Ишь ты! - удивился он издалека. - Вот как даже! Скажу, скажу Марье, что опоздали мы со смотринами!
Архипов открыл бессмысленные глаза и долго таращился в то место, где только что была его Маша, и ничего не
мог сообразить, а потом сообразил, наконец.
- Ну, задал ты нам задачу, крестник, - приближаясь и делая вид, что в его кабинете то и дело целуются какие-нибудь
влюбленные, а потому это дело привычное и его надо оставить "без внимания", заговорил старик. - И Сашка-то, Сашка!
Затейник, доложу я вам, молодые люди. Затейник.
Архипов продрал стиснутое горло громоподобным кашлем, покрутил головой и спросил независимо:
- Ну и что там, Федор Кузьмич?
- Точно не скажу, Володя. Предположительно Ватто.
- Что?!
- Не что, а кто. Где ты учился, мальчик?
- В физтехе, - буркнул Архипов, - вы же знаете.
- Да-с, - с жалостью сказал старик, как будто поставил диагноз, - Антуан Ватто, тысяча шестьсот восемьдесят
четвертый, тысяча семьсот двадцать первый. Жанрист декоративной школы. Ты что, даже "Жиля" не видел?
Архипов отрицательно покачал головой.
- Да-с, - повторил старик, - Клуэ, Пуссен, Клод Лоррен, затем Ватто. Великие французские живописцы. Ватто - это
жанровые сценки, тонкие душевные переживания, удивительная точность восприятия. "Паломничество на остров Киферу"
тоже, конечно, не видел.
- Не видел, - признался Архипов.
- Если все подтвердится, значит, вы стали обладательницей самой удивительной коллекции в мире, дорогая Мария
Викторовна. Никто и никогда не находил сразу трех неизвестных Ватто. Года три назад на аукционах ходили какие-то
слухи, но тогда они ничем не подтвердились. Да-с. Ну, ежели, конечно, подлинники и ежели допустить, что остальные три
того же автора.
- Антуан Ватто? - повторила Маша, пошарила рукой и приткнулась на высокую табуретку. - Это... его картины, а
не... тетиного мужа?
- Нет-с, не тетиного и не мужа. То есть Сашка их замалевал, конечно, но они от этого не стали хуже, уверяю вас.
Сашка был большой знаток французского искусства, ценитель, профессионал. Он знал, что прятал.
- Откуда у Лизаветиного мужа мог взяться Ватто?!
- Понятия не имею, - бодро ответил старик. - Полотна не краденые, прошу заметить, а именно - неизвестные.
Историческая ценность огромная. Художественная ценность огромная. Антуан Ватто! Сие вам не живописец Шилов.
- Да, но... откуда?
- Сашкин дед жил во Франции много лет, по-моему, там и скончался. В Россию наезжал по два раза в год. Сашка
говорил когда-то, что дед был банкир и собирательство.очень уважал. Его отец в русскую революцию ударился, тогда все так
делали, а что стало с дедовой коллекцией, и какова она была, и кто ею распоряжался - сие мне неведомо. Может, Ватто и
оттуда, а может, отец-революционер где цапнул, не знаю. Надо исследовать, искать пути, экспертов собирать... Такие
находки... раз в сто лет встречаются, да и то не в каждые.
Архипов присел на край стола и взялся за лоб.
Лизавета все знала. Ее муж оставил картины ей, а она - любимой "сироте".
Каждый получает по заслугам. Никто не может быть в обиде.
Маша Тюрина не может быть в обиде. Лизавета оставила ей в наследство миллионное состояние и мировую славу в
придачу.
Антуан Ватто, жанрист декоративной школы, под незабудками и грачами папаши Огуса!
Тот, кто убил Лизавету, знал про Ватто, и ему было наплевать на квартиру. Квартира - тысячная, десятитысячная
или какая там часть от Машиного наследства!
Вот вам и Лизавета, черт ее побери совсем! За квартирой охотился пучеглазый - пардон, лучезарный! - Добромир.
Кажется, Архипов уже понял, кто охотился за Ватто.
Давно бы ему понять, придурку! Сразу бы ему понять, ведь это так очевидно, да и Лизавета ему все время
подсказывала!
Книга. Ключи. Свет на лестнице. Пропавший дневник покойного Огуса. Нож под диваном в гостиной, а не в
Машиной спальне. Нотариальная контора, в которую точно в назначенное время прибыли представители "Пути к радости",
Маслов и второй, неизвестный Архипову.
Маслов обо всем догадался раньше, за что и поплатился.
И нож у него в боку! Никто не знал про этот нож под диваном, кроме того, кто сам его туда положил, и еще Макса
Хрусталева, который о него порезался!
Какой сложный, хитрый, медленный, как пыточный огонь, беспроигрышный план!
Антуан Ватто, удивительная тонкость восприятия, игра красок!
- Мне нужно позвонить, - попросил Архипов. - Кажется, я забыл телефон. Можно я позвоню, Федор Кузьмич?
- Звони, - разрешил старик, - только я аппарат за ширмочку направил. На столе мешает.
Архипов зашел за ширмочку и набрал номер.
- Расул, - заявил он, - я сейчас подъеду. Никуда не уходи. Федор Кузьмич, вы вот... Марию Викторовну к супруге
вашей не проводите? В крайнем случае смотрины можно без меня начать.
- Отчего же не начать, - пытливо рассматривая Архипова, пробормотал тот, - можно и начать.
- Тогда я поехал.
- Володя! - закричала Маша, но высокая дверь уже тихо притворилась за ним.
- Но почему, почему он?! - Костлявые кулачки сжались и стукнули по кожаной обивке кресла.
Звук вышел неубедительный. Чавкающий какой-то вышел звук.
Тогда она подбежала и стукнула по стойке. Чашка подпрыгнула на блюдце, вышло дребезжание - опять не то.
- На, - сказал Архипов благодушно и протянул ей тарелку, - кинь ее и разбей.
- Володя! Ты молчишь, как рыба, уже три дня...
- Два, - поправил Архипов, - мы с тобой вместе два дня и две ночи.
Она немедленно покраснела.
- Я хочу знать! Я тоже имею право знать! Почему ты мне не рассказываешь?
- Потому что все кончилось и мне не хотелось, чтобы мы... в первый раз занимались не любовью, а разговорами!
- А во второй?
Он поймал ее за руку, разжал кулачок и захохотал.
- Машка, ты смешная! Конечно, я тебе расскажу. Просто меня это больше не интересует, понимаешь? Совсем не
интересует.
- А что тебя интересует?
- Ты меня интересуешь. И еще, почему наш мальчик гуляет с нашей собакой по пять минут? Почему он не гуляет с
ней по три часа?
- Ты же все равно с ней потом бегаешь!
- Бегаю, - согласился Архипов и поцеловал ее в ухо. - Как же мне с ней не бегать!
Маша помолчала.
- А почему ты называешь его - она?
- Кого?
- Нашу собаку. Она же - он.
- Он.
Так как Архипов все пытался как следует с ней поцеловаться, она, в конце концов, вырвалась и ушла за стойку.
- Володька, расскажи мне! Вот клянусь тебе, что, если ты мне не расскажешь, я тебя... я с тобой... я больше
никогда...
Архипов слушал с интересом. Маша долго бормотала, потом наконец запуталась и остановилась.
Владимир Петрович и сам понимал, что слишком затянул финал представления, но ничего не мог с собой поделать.
Во-первых, вожаком стаи был именно он, а во-вторых, ему неожиданно понравилось ее дразнить.
- Ладно, - сказал он, устыдившись своего юношеского пыла, - все довольно очевидно. Кто самый первый пришел ко
мне и стал рассказывать про то, что у тебя в квартире поют хором и практически курят гашиш? И еще что все соседи
волнуются и так далее? Гаврила Романович Державный, милейший старый чудак в пальто и шляпе! Я бы, по своему
обыкновению, и не заметил ничего, если бы он мне не сказал!
- Зачем он пришел к тебе?
- Да затем, чтобы подготовить меня ко всему остальному - к тому, что ты бросишься с лестницы, например. Ну,
представь, ты бы... умерла следом за Лизаветой. Подозрительно? Подозрительно. Да ничего подозрительного, она же в секте
состояла и вообще малость чокнутая! Владимир Петрович Архипов своими глазами видел и своими ушами слышал, что по
нашей площадке шатаются какие-то странные люди, поют странные песни и так далее! Мало ли безумных, которые в этих
сектах состоят, а потом с собой кончают!
Вдруг он очень разозлился, потому что все могло бы так и получиться и он прошел бы мимо, не остановившись и
не оглянувшись. Если бы не Лизавета с ее идиотским требованием написать расписку, что он станет оберегать бедную
"сироту".
Если бы не Лизавета, Маши уже не было бы на свете, а у него, Архипова, до конца жизни остался бы один
"холостяцкий флэт"!
- Потом дверь, - продолжал он в сильном раздражении. - Когда я ночью застал у тебя в квартире Макса, он сказал,
что вошел в открытую дверь. Я ее потом закрыл, и замок был не поврежден. Из этого, между прочим, я сделал блестящий
вывод о том, что ее открывали ключами. У кого были ключи? У Гаврилы Романовича и Елены Тихоновны!
- Ну и что? У меня тоже! И у тети были ключи!
- Тетя к тому времени уже умерла. А тебя я подозревал, кстати. Долго подозревал. До ботинок.
- До каких ботинок?! Ах да, до ботинок...
- Когда я пришел и попросил у них ключи, они по ошибке отдали мне дубликаты - те самые, что сделал дядя Гриша
с тех, что ты принесла им. Это была большая ошибка. Принципиальная и роковая. Я понял, что Гаврила Романович зачемто
заказывал еще одни ключи - новые, а ты отдала им старые!
- Зачем заказал?
- Затем, что Лизавета в любой момент могла их забрать. Она же была... непостоянная особа. Забрала бы, и как бы он
тогда попал в квартиру с драгоценными картинами? В первый раз его спугнул Макс. Потом дверь сторожил Тинто. Потом
ты пришла с дежурства, и он заглянул к тебе по-соседски, чтобы выяснить, кто ночью находился рядом с его драгоценными
картинами. Ты ему сказала, что в три часа едешь в нотариальную контору, где станут читать завещание Ли-заветы.
- Я не помню...
- Я помню! - возразил Архипов с досадой. - Я отлично все помню! Я встретился в ними возле лифта, и Гаврила
Романович мне сказал, что он к тебе заходил. Смотри. Нотариус вряд ли раззвонил всей Москве, что сегодня состоится
историческая читка завещания гражданки Огус. Макс - если отбросить предположение, что преступник - он, - в Москве
вообще никого не знает. Я точно ни с кем это не обсуждал. Значит, остаешься ты. Макс мне потом сказал, что вы
разговаривали, вешали картину и никто не заходил, кроме соседа, и телефон не звонил. Вывод... какой?
- Какой?
- Что ты поделилась с соседом. Просто так. Он милый и участливый человек, а ты замученная горем сирота. Он
моментально позвонил Добромиру и компании. Когда мы приехали к нотариусу, там - оп-ля! - уже сидели готовенькие
юристы из "Радости". Я все никак не мог понять, откуда они узнали, что именно сегодня, и именно в три часа, и у Грубина,
а потом понял! О времени ты ему сама сказала, а о Грубине он знал из записки, которую Лизавета оставила вахтеру.
Интеллигентнейший Гаврила Романович ее попросту спер со стола дедка. Но завещание, черт его побери, оказалось совсем
не таким, как ожидалось! Лизавета всех обхитрила. Когда счастье было уже так близко, так возможно, прямо посреди
дороги вдруг очутился я!
Архипов поднялся, пошуровал в холодильнике и достал пузатую зеленую бутылку с французской минеральной
водой.
- Хочешь?
- Хочу.
Он налил ей в стакан, а сам попил прямо из горла. Холодная вода драла глотку, как наждак.
- Гаврила Романович нашел Добромира сам, когда супруги узнали о Ватто.
- Откуда узнали?
- Из дневника Огуса, который стащила Елена Тихоновна, когда приходила делать уколы. ...И предложил
комбинацию - полоумная старуха без наследников. Приемная дочь не в счет. А если станет возникать, это проблемы
Гаврилы Романовича. Старуха помирает и оставляет квартиру "Пути к радости", а Добромир в обмен отдает Гавриле
Романовичу, великому комбинатору, всего три картины. Картины никакой ценности не представляют. Просто так, рисунки
старого друга или что он там придумал... А чтобы не было подозрительно, попросил десять тысяч долларов на старость.
Отличный план. Добромир начинает обхаживать Лизавету, а Гаврила Романович наступает с другого направления. Елена
Тихоновна набивается постоянно делать уколы. Носит Лизавете книжки. Детективы, романчики любовные, прочую ерунду.
Наконец под большим секретом она приносит книгу "о таинствах". Лизавета вполне подготовлена Добромиром, и вообще
она со странностями. Всякие тайны, ритуалы, черные силы ей страшно нравятся. Гаврила Романович, кстати, тонкий
психолог.
- Это точно, - пробормотала Маша, маясь над своим стаканом с минеральной водой.
- Потом, в точности по книге, является нож. Ну, круг и колебание материи Лизавета сама изобрела. Впрочем,
колебания там, по-моему, описывались. Но колебания придумал не Гаврила Романович, а строители с отбойным молотком.
- А зачем он... подсунул ей нож?
- Я думаю, что подсунула его Елена Тихоновна, а не он. И опять все совпадает. Говорю же, что я кретин. Кто был
вхож в дом? Никто. Никаких сектантов, пока она была жива, в квартире сроду не водилось! Значит, или ты, или Елена
Тихоновна, или Гурий Матвеевич, который всем таскает журналы. Скорее Елена Тихоновна, потому что наш вахтер вряд ли
сидел у Лизаветы в спальне.
- Но... зачем?! Зачем нож?
- Затем, чтобы она готовилась к смерти и знала, что скоро непременно умрет. Чтобы с завещанием не тянула.
Гаврила Романович уверен, что завещание будет в пользу Добромира.
- То, что ты говоришь, ужасно.
- Ужасно, - согласил
Закладка в соц.сетях
