Жанр: Электронное издание
optimist
...т в форме и приветливо ответил:
- Спасибо, Дарья Ивановна, простая ветрянка оказалась.
Я помахала ему, свернула влево и замерла у железных ворот, сверху
виднелась вывеска "Коттеджный поселок
Ложкино".
Очевидно, я бывала тут постоянно, потому что уверенно щелкнула брелоком,
висевшем на ключах. Створки
медленно открылись, я въехала на узкую дорогу, повернула направо, налево,
увидела большой двухэтажный дом светлопесочного
цвета, с темно-коричневой черепичной крышей.
- Муся приехала, - раздался крик.
От входа ко мне неслась девочка, крепенькая блондиночка, лет
четырнадцати, странно похожая на подросшую
Машку. Рядом бежали две большие черные собаки.
- Мать, - послышался голос Аркадия. - Сумки брать?
Сын, одетый в теплый бело-синий свитер, выглядывал из окна. У моего Кеши
никогда не было такого пуловера.
Меня затошнило. Это явно мой дом, мои дети и мои собаки, но я живу не
здесь. Мане всего десять лет, и у нас одна
Черри. Хотя вот же она!
Помахивая хвостом, пуделиха обнюхивала сумки. Откуда ни возьмись
вынырнула неизвестная девушка, худенькая,
с карими глазами, и сердито заявила: - Зачем покупать мобильный, если не
включать его!
У меня все завертелось перед глазами, вспыхнуло ярким огнем, потом
погасло. Я вновь очутилась на кровати в
реанимации, мокрая от пота, с трясущимися ногами.
Кучеренко во время сеансов частенько забрасывал меня в разные места, я
рассказывала об этом раньше, но сейчас я
очутилась в параллельной реальности самостоятельно и такие яркие видения не
посещали меня до сего момента никогда.
На следующее утро меня перевели в палату. Встав на дрожащие лапки и
засунув в карман халата болтавшуюся на
резиновой трубке банку, я побрела в холл, к телефону. Следовало поблагодарить
Кучеренко, который, бросив все дела и
пациентов, прикатил в больницу, чтобы держать трусиху Груню за руку.
Трубку сняла его мать и спокойно сообщила:
- Его нет в Москве, две недели назад он уехал отдыхать в Таиланд.
- Когда он отправился в Таиланд? - ошарашенно переспросила я.
- Ну если точно, пятнадцать дней назад, двенадцатого мая укатил.
- И он не приезжал шестнадцатого числа? - оторопела я.
- Нет, конечно, - засмеялась она. - Зачем?
Я повесила трубку. Значит, во время операции около меня стоял фантом. На
улице почти тридцатиградусная жара, а
психотерапевт явился в шерстяной красной рубашке. Могла бы раньше сообразить,
что он не настоящий. Кучеренко
великолепный гипнотизер, и проделать такой фокус ему как плюнуть.
Не успела я оказаться в палате, как ко мне косяком повалили люди.
Естественно, первой возле кровати очутилась
Машка, ближайшая подруга детства. Она влетела в комнату, сжимая в руках
трехлитровую банку с черной икрой, я не
успела рта раскрыть, как Машка затараторила: - Значит, так, это надо слопать
побыстрее, наворачивай половником.
Помните фильм "Белое солнце пустыни"? "Опять икра!" Вот, вот это про
меня. Машка с непоколебимой
решимостью впихивала в подругу рыбьи яйца. Я с тех пор шарахаюсь от икры в
сторону, я наелась ею на всю оставшуюся
жизнь. Но в своем желании поставить меня на ноги Манька была не одинока.
Засунув в меня граммов двести деликатеса за раз, Маня убегала на работу,
ей на смену являлся Александр
Иванович с кастрюлькой, в которой лежала слегка недожаренная телячья печенка.
Никакие мои вопли и стоны на тему:
"Терпеть не могу печень, никогда ее не ела и есть не стану", - на него не
действовали.
Со словами: "Надо, Федя, надо", муж утрамбовывал в меня "лакомство" и
уезжал на факультет.
Не успевал он выйти в коридор, как в палате возникал его ближайший друг,
Вовка Цехновичер, вместе с женой,
Катькой. Катерина специализировалась по рису с овощами, Вовчик выступал в роли
кондитера.
- Ну-ка, - сюсюкали они, разворачивая свертки и вытаскивая банки, -
сначала риску, диетического, с морковочкой, а
уж потом пироженые.
- Сам пек, - сообщал Вовка, - крем из рыночного масла с яичками, просто
пух. Давай, Грушка, ням-ням...
Мой рост составляет всего один метр шестьдесят два сантиметра, я привыкла
есть мало, кошачьими порциями, но
ни Вовка, ни Катька, ни Машка не собирались меня щадить. И вообще все вокруг
были уверены, что Грушенька должна
есть как портовый грузчик.
Я давилась рисом, глотала пирожные. Вовка с Катькой умилялись, целовали
меня и убегали.
Дверь тут же распахивалась, и появлялись другие посетители. Народ шел ко
мне, как в былые времена в мавзолей к
Ленину. Вся волокли жратву. Коллеги Александра Ивановича, его аспиранты, мои
ученики и их родители. Из "Молодой
гвардии" прислали ящик книг, соседи по дому приволокли кипу журналов, знакомые
подруги, друзья приятелей... И
каждый вливал в меня сок, впихивал фрукты, мясо, сыр, йогурты,
салаты...Завершался день всегда одинаково. Появлялась
Оксана в сопровождении кого-нибудь из своих сыновей, проводила ревизию в моей
тумбочке и резюмировала:
- Хорошая еда, но без витаминов, на-ка немедленно ешь осетрину помонастырски...
Или - "говядину под соусом", "рагу из овощей", "ризотто из цыпленка",
"форель с лимоном"... Оксанка
великолепно готовит, блюда каждый день были разные, запивать все следовало
свежеприготовленным соком. Оксана,
человек обстоятельный и предусмотрительный, приволокла с собой сокодавку и
установила в палате.
- Отличная вещь, - радовалась она, вытаскивая фрукты, - чик-чирик и
готово, сплошной витамин.
Через неделю на двери отделения появилось объявление "К Донцовой больше
восьми человек в день не пускать",
но поток не иссяк. Единственное, от чего мне удавалось отбиться, это от букетов.
Они издавали такой аромат, что у всей
палаты начался кашель. Самое интересное, что у меня ничего особо не болело, так,
сущая ерунда, левая рука не поднималась
выше плеча, а ноги не держали. В основном же все шло просто прекрасно, я
валялась в постели и ела, ела, ела, ела...
Когда в десять вечера палата погружалась в сон, я лежала с раскрытыми
глазами, уставившись на белую стену. Я
очень хорошо знала: сейчас, когда останусь в одиночестве, появятся видения,
вернее, я перенесусь куда-то в параллельный
мир. Он не похож на настоящий, но я живу там, и мне там очень хорошо.
В конце концов раздвоение личности стало меня пугать, и я решила
посоветоваться с мужем. Он выслушал меня и
очень серьезно спросил:
- Картина, которую ты видишь, всегда одна и та же?
Я заколебалась, но потом ответила:
- Да.
- Опиши мне ее, - потребовал муж, - с самого начала.
Только он произнес эти слова, как передо мной возникла новая картинка,
невиданная до сих пор.
- Ну начинай, - поторопил Александр Иванович.
И я начала:
- Я много раз выходила замуж и каждый раз неудачно... Но, очевидно,
начав, трудно остановиться.
Слова лились потоком, картины сменяли друг друга, я торопилась,
проглатывала концы фраз, боясь потерять нить
повествования. Когда наконец я добралась до конца рассказа, стемнело. Я, только
что бегавшая по Парижу, вновь очутилась
в палате, соседки давно спали. Муж смотрел на меня молча.
- Это шизофрения? - робко поинтересовалась я, - я похожа на сумасшедшую?
Меня перевезут в Кащенко и станут
лечить электрошоком?
- Это книга, - ответил муж, - детективная история о женщине и ее семье, о
Даше Васильевой. Теперь ты должна ее
записать.
- Как? - удивилась я.
- На бумаге, - сказал Александр Иванович, - помнишь, ты рассказывала мне,
что в семидесятые годы относила в
"Юность" криминальный роман, а тебе сказали: "Бабы детективы не пишут".
Я кивнула:
- Точно.
- Но теперь, - убеждал меня муж, - времена иные, вон у твоих соседок на
тумбочках лежат Маринина, Полякова,
Дашкова, сейчас женщины вовсю пишут криминальные истории. Времени у тебя
навалом, начинай!
- Все-таки это не нормально, видеть сначала картину, а потом "влезать" в
нее и жить в Ложкино, - пробормотала я.
- Ложкино? - удивленно переспросил муж.
Я осеклась, он ведь не знает, что историй очень много.
- Кто сказал тебе, что писатели нормальные люди, - усмехнулся Александр
Иванович и ушел.
На следующее утро он принес мне пачку бумаги, десяток самых простых ручек
"Корвина" и книгу "Двенадцать
подвигов Геракла", яркое издание большого формата, предназначенное для детей.
Я села в кровати, подпихнула под спину подушку, положила на колени книгу
и за четыре дня написала повесть
"Крутые наследнички".
Я не могу объяснить вам, какое это наслаждение писать. Я словно
раздвоилась. Одна часть меня, превратившись в
Дашу, жила и действовала в Париже и Москве, другая, полусидя в кровати, быстро
водила ручкой по бумаге.
Фразы вырывались на страницы, буквы путались, строчки сливались. Я бежала
по Парижу, разыскивая убийцу
Наташки и Жана Макмайера. Прыгала с лестницы, кокетничала с комиссаром, жила в
огромном доме, гладила Снапа и
Банди. Я была так счастлива, что у меня нет слов, чтобы описать вам это
состояние.
Поставив последнюю точку, я отложила рукопись. Одна из моих соседок,
Танюша, с любопытством спросила:
- Что ты там настрочила?
- Хочешь, возьми почитай, - сказала я и провалилась в сон.
Часа в три меня разбудил хохот. Танюшка, вытирая слезы, дочитывала
последние страницы.
- Класс, - простонала она, - а продолжение будет? Дико интересно, что с
этой идиоткой Дашей случится.
- Будет, - кивнула я, хватаясь за ручку, - непременно.
"За всеми зайцами" тоже родилась в больнице. Как наркоман, подсевший на
иглу, я уже больше не могла не
писать, меня влекло к бумаге и ручке, словно алкоголика к бутылке.
Впрочем, днем особого времени писать не было, оттягивалась я после отбоя.
Игорь Анатольевич Грошев сначала
сердился и упрекал меня:
- Вы же мешаете остальным спать!
Но мои соседки в один голос кричали:
- Нет, нет, пусть пишет!
Ночью я писала, а днем читала соседкам по палате вслух, потом стали
подтягиваться женщины из других палат, им
тоже было интересно. В конце концов Игорь Анатольевич сдался и отдал мне со
своего стола маленькую лампочку на
прищепке, которую я прикрепляла в изголовье кровати.
Теперь, когда ко мне приходили друзья и родственники, я быстро, не
сопротивляясь, проглатывала очередные
котлеты и стонала:
- Устала что-то!
- Ты поспи, - заботливо восклицали посетители и тут же испарялись.
Я, не испытывая ни малейших угрызений совести, вытаскивала рукопись и
уносилась в Ложкино.
Один раз Димка, пришедший меня навестить, решил вывезти больную во двор.
Я отказалась садиться в кресло на
колесиках, оперлась на его руку и, звякая банкой, потащилась на улицу.
Мы прошли метров сто и наткнулись на Игоря Анатольевича.
Хирург шутливо погрозил мне пальцем:
- Ох, Агриппина Аркадьевна, только из реанимации вышли, а уже с молодым
человеком роман крутите.
Я хихикнула:
- Точно, нельзя же терять квалификацию!
Димка внезапно обиделся. Он то ли не понял, что врач шутит, то ли решил,
что смеяться вовсе не над чем, и
сердито заявил:
- Вы с ума сошла! Это же моя мама!
И тут я зарыдала. Игорь Анатольевич, перепугавшись, побежал в корпус за
инвалидным креслом, Димка доволок
меня до скамейки, усадил на деревянное сиденье и сурово спросил:
- Отчего у нас истерика?
Я молча лила сопли. Отчего истерики? Да от умиления. Димка всегда называл
меня Груней, я и предположить не
могла, что мальчик в душе считает мачеху родной матерью.
Наконец меня отпустили домой. Александр Иванович торжественно привез меня
в квартиру, уложил на диван и
сказал:
- Мы все убрали! - Замечательно, - кивнула я.
- Может, поспишь? - поинтересовался муж.
Я поняла, что ему не терпится удрать на работу, и кивнула:
- Правильная мысль, я очень устала.
Он мигом убежал. Я осталась одна и незамедлительно принялась изучать
обстановку. Меня не было в родных
пенатах три месяца, и с первого взгляда стало понятно, что без хозяйки все
пришло в упадок.
Правда, муж и дети постарались, как могли. Зеркало в ванной было покрыто
грязными разводами, по нему явно
водили мокрой тряпкой. Раковину отмыли до блеска, но краны были покрыты ржавым
налетом. Середина гостиной сияла
чистотой, под диваном и креслами серым одеялом лежала пыль, пуделиха выглядела
словно худой валенок, кошка
потускнела, а тефлоновые сковородки кто-то от души поскреб железной мочалкой.
Следовало, засучив рукава, приниматься
за работу.
Я распахнула холодильник и покачала головой. Все полки девственно чисты,
только на одной лежало яйцо,
шоколадное, киндер-сюрприз. Я захлопнула дверцу и увидела на подоконнике гору
пустых лоточков, очевидно, мои
домашние питались лишь быстрорастворимой бурдой под названием "обед Магги".
Сдерживая гнев, я позвонила мужу и спросила:
- Папа, а где продукты?
Повисло молчание, потом Александр Иванович воскликнул:
- Господи, я так и знал, что мы не обо всем вспомнили.
Ситуация напоминала известный анекдот про молодых родителей, которые
приходят к педиатру и жалуются:
- Мы моем ребенка каждый день, гуляем с ним, читаем ему книги, а малыш
отчего-то все худеет.
- Сколько раз в день кормите младенца? - поинтересовался доктор.
Муж повернулся к жене и с укоризной воскликнул:
- Ведь говорил же, что мы забываем какую-то процедуру!
Повздыхав, я вытащила сумку на колесиках и почапала на рынок. Вообще-то
мы жили от него в двух шагах, еще в
апреле месяце я долетала до торговых рядов в одно мгновение, но в тот день
ползла туда больше часа.
Потом началась химиотерапия. И уж тут я во всей красе столкнулась с такой
вещью как бесплатная медицина.
Меня прикрепили к диспансеру на улице Лизы Чайкиной. Обстановка в этом месте
была гнетущая. Врачи злые как собаки.
Ежу понятно, что в онкологический диспансер на уколы химии не станут ходить
симулянты. На мой взгляд, к людям, тихо
сидевшим в километровых очередях можно проявить хоть каплю жалости, но нет, бабы
в белых халатах кривились, на их
лицах явно читалось: вам давно всем помереть пора, чего заявились?
Оказавшись впервые в длинном хвосте страждущих, я была беспредельно
удивлена, когда часов в одиннадцать утра
дверь кабинета распахнулась, оттуда вышла толстая тетка в мятом халате, оглядела
ряды ждущих приема людей,
гаркнула:"Скоро приду" и исчезла за поворотом коридора.
Через полчаса я стала проявлять беспокойство, но более опытные больные
мигом ввели меня в курс дела.
- Она чай ушла пить, - прошелестела бабуся в платочке, - через час
вернется. Хорошо бы всех приняла, а то ехать
далеко, сил никаких нет!
- Надо пойти к главврачу и рассказать о безобразии, - возмутилась я.
- А то он не знает, - вздохнула бабушка, - сиди, дочка, а то она
обозлится и лекарства не даст.
- Права не имеет, - возмутилась я.
Бабуся махнула рукой:
- Молодая ты! Скажет, что в аптеке ампулы кончились, и все. Нет уж, нам
только терпеть осталось.
Терпеть надо было и в процедурном кабинете. Медсестра, увидав меня на
пороге, орала:
- Живо, там людей полно, повернулась задом!
Укол она вкатывала, не давая пациентам лечь. Через секунду начиналась
дикая боль, ногу сводило, и я, еле-еле
ковыляя, выпадала в коридор. Вскоре мне стало ясно: если я встречаю в диспансере
сильно хромающего человека, он бредет
из процедурного кабинета.
Не лучше обстояло дело и в лаборатории. У онкологических больных в
процессе химии надо тщательно следить за
уровнем лейкоцитов в крови. Если он падает, уколы прекращают.
Я, естественно, аккуратно сдавала анализы, потом мне стало плохо, и
Оксана, качая головой, предположила:
- Наверное, лейкоциты обвалились, сходи на анализ.
Я послушно сбегала в лабораторию, получила выговор за то, что явилась не
в срок, и бумажку, из которой
явствовало: полный порядок, кровь как у космонавта. Но Оксана, повертев клочок
бумаги в руках, отвезла меня к себе в
больницу, и мы выяснили: лейкоциты просто на нуле.
Очевидно, сотрудницы лаборатории перепутали пробирки или не захотели со
мной возиться.
Химиотерапия самое неприятное, что мне пришлось испытать в жизни. Тем,
кому предстоит такое лечение, могу
лишь посоветовать сцепить зубы и думать о том, что рано или поздно это кончится.
Тошнило меня ужасно от всего. Любая еда вызывала судороги, запах жареной
картошки доводил почти до
обморока, вид фруктов заставлял птицей лететь к унитазу. Я пожаловалась врачухимиотерапевту,
та презрительно
прищурилась:
- Скажите пожалуйста, какая нежная! От уколов циклофосфана ей плохо!
Нечего выдумывать! Небось зоофран
хотите!
- Это что такое? - поинтересовалась я.
- Лекарство от тошноты, - свысока бросила врачиха, - вам оно не положено,
их дают только тем, кому на самом деле
плохо! А вы притворяетесь, я знаю, от циклофосфана так не тошнит!
Но мне было дико плохо, и Александр Иванович ухитрился где-то за бешеные
деньги достать ампулы зоофрана.
Стало чуть полегче.
В разгар лечения я зашла в магазин "Сад и огород", уж не помню, что меня
туда привлекло. Кажется, моя дочка
Маня собралась пересаживать пальму, и я явилась за землей. Первое, на что
наткнулись глаза в торговом зале, был мешок с
надписью "Циклофосфан. Яд для борьбы с садовыми грызунами".
Я пощупала бумажную упаковку и усмехнулась, значит, меня травят, как
крысу.
Потом я сильно простудилась, не сумела вовремя прийти на укол,
химиотерапевт наорала на меня так, что я чуть не
упала в обморок. Узнав про это, Оксана, откуда-то добыв все лекарства, заявила:
- Пошли они на фиг, сволочи. Сама тебе курс проведу.
И тут я сделала потрясающее открытие. Оказывается, если ты лежишь и
циклофосфан вводят медленно, укол не
превращается в мучение, ногу не сводит...
Тридцатого августа я, проснувшись утром, пошла в ванную, глянула в
зеркало и заорала от ужаса. На меня
смотрела абсолютно лысая женщина. Понадобилось минут пять, чтобы сообразить: это
носатое, жуткое существо - я.
Никогда не думала, что отсутствие волос способно до такой степени изуродовать
внешность.
Из ванной я вышла, замотав башку полотенцем, тюрбан не сняла и тогда,
когда села пить кофе. Было воскресенье,
Маруся выглянула из своей комнаты и спросила:
- Почему ты в этой тряпке?
Я поколебалась мгновение и сдернула розовую ткань. Дочь ойкнула и
убежала. Я осталась наедине со своими
горькими раздумьями. Спустя минут двадцать Машуня влетела в квартиру, неся
кудрявый, светло-каштановый парик.
- Мусик, - завопила она, - померяй!
Я хотела было оказать сопротивление, но дочка мигом натянула мне на
голову парик и затрещала:
- Великолепно, лучше не бывает! Тебе так идет!
Я глянула в зеркало и не сумела сдержать смех. Больше всего в этот момент
я походила на нашу пуделиху Черри.
Из шапки мелко завитых кудрей торчит длинный нос.
Мне стало очень жаль себя. Ах бедная Грушенька! И тошнит ее, и шов болит,
и рука плохо поднимается, и волос
теперь нет, как жить дальше?
Внезапно жалость сменила злость. Именно жить дальше, в любом состоянии, с
тошнотой, лысиной и
неработающей рукой! Я только теперь сообразила, что имел в виду доктор Грошев,
предупреждая меня: - У вас будет иное
качество жизни.
Но ведь я не умерла, мои дети не плачут на могиле матери, нужно
посмотреть на ситуацию иначе, не жалеть себя, а
радоваться.
Нечего завидовать здоровым людям!
- Не смотри на тех, кому лучше, гляди на тех, кому хуже, - говаривала
Фася.
Я топнула ногой и сама себе показала кулак. Хватит, милая, ты дышишь,
двигаешься, давай-ка выходи на работу,
ученики заждались, нечего из себя инвалида корчить. Все будет хорошо, волосы
вырастут, рука поднимется. Вперед и с
песней на службу. Больше к теме онкологии я на страницах этой книги возвращаться
не стану, но мне кажется, что, пройдя
через все испытания, уготованные онкологическим больным, я могу давать советы
тем женщинам, которые только что
услышали из уст врача диагноз: "рак молочной железы". Это не смертный приговор -
рак успешно лечится, и большинство
из вас через какое-то время вновь станут здоровыми людьми.
Узнав о том, что результаты пункции плохие, немедленно соглашайтесь на
операцию. Чем раньше попадете на
операционный стол, тем лучше. Ни в коем случае не идите к экстрасенсам, хилерам,
колдунам и бабкам-шептухам -
упустите время. Да, хирурги люди жесткие, если не сказать грубые. Они с
обескураживающей простотой сообщают:
"Отрежем "верх", а может, "низ", потом пройдете химиотерапию, облучение, сядете
на гормоны..."Воображение рисует
толстую, лысую, изуродованную тетку, в которую вы должны неизбежно превратиться
после операции. И тогда очень
многие кидаются к тем, кто обещает с ласковой улыбкой: "Дорогая, я просто повожу
вокруг тебя ручками, и болезнь сама
пройдет". Вот так человек и попадается на крючок.
Не верьте, сам по себе рак молочной железы не пройдет. Если явитесь к
докторам на начальной стадии заболевания,
то почти со стопроцентной гарантией выживете. Если позже - ваши шансы
уменьшаются, и не дай бог вам обратиться к
врачам совсем поздно. Вы наверняка слышали от кого-нибудь фразу: "Ох уж эти
хирурги! Не сумели спасти Анну
Ивановну, скончалась бедняжка!" Извините за грубость, но скорее всего,
несчастная Анна Ивановна сама виновата,
запустила болезнь. А умереть можно и от аппендицита, если ждать, пока разовьется
перитонит.
Теперь позвольте развеять кое-какие мифы. И первый из них: операция
радикальной мастэктомии - так понаучному
называется удаление молочной железы - непереносима, страшно болезненна,
а период реабилитации мучителен
до крайности.
Чушь собачья. Уж не знаю, кто и зачем распространяет эти слухи. Впрочем,
вам, наверное, встречались на
жизненном пути бабы, беспрестанно ноющие и рыдающие? Скорее всего, таким и
впрямь будет тяжело, но нормальная,
спокойная, не истеричная женщина легко перенесет посланные испытания.
Операция проходит под глубоким наркозом. И вы ничего не почувствуете:
методика отработана, не вы первая
ложитесь на стол. Да и перевязки потом не превращаются в кошмар. Конечно,
страшно смотреть на залитый йодом шов с
торчащими нитками. Отвернитесь в сторону! Потом, когда снимут швы, а йод
улетучится, останется только белая нитка,
пересекающая грудную клетку.
Безусловно, очень неприятное испытание - химиотерапия. Постоянная
тошнота, слабость, скорее всего, заболит
желудок и выпадут волосы. Но неудобства временны. Кудри появятся вновь, желудок
наладится, и через год вы забудете
про уколы циклофосфана, как про страшный сон. Что касается тошноты - это
состояние похоже на токсикоз беременной.
Врачи выписывают лекарства, но лично мне хорошо помогали народные средства:
кислая капуста, стакан кефира, острый
маринованный перец.
Сильно преувеличено и мнение об обязательном ожирении в процессе
гормонотерапии. До операции я весила
пятьдесят килограммов и сейчас, после пятилетнего курса гормонов, вешу сорок
девять. Да, пришлось отказаться от
мучного, сладкого, жирного, жареного и превратиться почти в кролика, питаясь
овощами без масла и майонеза. Но
результат-то налицо, то есть, простите, на теле. Кстати, на макаронах с
калорийным соусом и пирожных со взбитыми
сливками вы раздобреете и без гормонов.
После операции, когда появилась масса свободного времени, можно наконец
отдаться любимому хобби. Я начала
писать книги. Поверьте, я никогда не думала, что стану писательницей, просто
использовала любую возможность, чтобы
забыть о болезни, а потом увлеклась. Но для того, чтобы выжить, совсем не
обязательно писать книги: одна из моих подруг
начала разводить кактусы, другая возила кошку на выставки, третья бросилась в
церковь. Правда, батюшка не позволил ей
рыдать перед иконами, а, узнав, в чем дело, велел: "Ступай-ка, голубушка, в
трапезную да помоги нищих кормить".
Ни в коем случае не изводите мужа и детей, ежеминутно напоминая: "Я
умираю, а вы! Неужели трудно хоть раз
убрать за собой посуду". Милые мои, не ждите, что вас будут жалеть, гладить по
голове и выполнять все ваши прихоти. Да
этого и не надо. Чем больше о вас станут заботиться, тем хуже, как ни странно,
пойдет процесс реабилитации. У меня
хорошая семья: любящий муж, двое взрослых сыновей и дочь. Когда мне делали
операцию, девочка была еще мала, и ее
отправили к моей подруге, а сыновья и муж принялись за мной ухаживать. Я не
стану рассказывать вам о литрах
несоленого бульона, в котором плавали перья, и о других деликатесах, которые
отважно готовили для больной жены и
матери никогда раньше не подходившие к плите мужчины. Даже неизбалованные
больничные кошки шарахались от темнокоричневых
кусочков чего-то непонятного, оказавшегося в конце концов печенкой.
После операции плохо поднимается рука с той стороны, где шов. Вам
предлагают заниматься гимнастикой, ходить
на плавание. Спору нет, полезные занятия, но ничто так не приводит руку в норму,
как развешивание после стирки белья,
мытье полов и приготовление еды. Через три месяца я забыла про то, что рука
болела, а все потому, что не улеглась в
кровать.
Есть еще один момент, от которого страдают женщины, - внешний вид. Но
сейчас делают такие замечательные
протезы и шьют такое красивое белье, что никто не заметит отсутствия у вас коекаких
частей тела. Лично я совершенно
спокойно снимаю кофточку при посторонних. Ничего, кроме кружевного лифчика и
просвечивающего бюста, окружающие
не увидят. И уж естественно, никому из прохожих на улице не придет в голову, что
вы не совсем целая.
Что же касается мужа или любовника, то когда я выписалась из больницы,
встретила в Переделкине одну из подруг
моей матери, вдову писателя Х.
- Что ты такая грустная? - поинтересовалась она.
Я рассказала ей про операцию. Дама засмеялась и задрала кофточку.
- Ну и ерунда! Нашла о чем жалеть! Мне это хозяйство отхватили то ли в
44-м, то ли в 45-м - извини, забыла.
Я разинула рот. О любовниках этой невероятно красивой даже сейчас женщины
слагались легенды. У ее ног стояли
на коленях писатели, композиторы, актеры, журналисты, космонавты... Ее муж
дрался на дуэли с соперниками и охапками
носил супруге цветы и драгоценности, чтобы удержать любимую.
- Но... э... как... - забормотала я.
Дама опустила кофточку и рассмеялась:
- Видишь ли, душечка, мужчины спят не с твоим телом, а с душой. По
большому счету, несмотря на то что пишут
глянцевые журналы, лицам сильного пола наплевать на размер бюста и даже на его
присутствие.
...Закладка в соц.сетях
