Жанр: Электронное издание
Kur-nov
...кая вывеска над входом: "У ИРИНЫ". Опешив,
я замер на месте.
Неужели, не смотря ни на что, она стала хозяйкой этого кафе?! А ведь и Вацлав пару
дней назад говорил мне: "встретимся у Ирины"?! Странно, революция подавлена, а ее цели
достигнуты? Айвен заварил всю эту кашу, чтобы остаться в городе навсегда, и остался. И я
остался, правда, в другом качестве. Ирина мечтала стать хозяйкой кафе, и, похоже, стала?! Я
ничего не понимал. Кажется, была разыграна какая-то удивительно сложная шахматная
комбинация, в результате которой, после принесения в жертву нескольких десятков пешек,
победителями были объявлены обе стороны. Какую-то роль в этой игре, по-видимому,
сыграл и я, но, будучи пешкой, я не знал заранее своих ходов, а когда ходил, то думал, что
хожу самостоятельно и только туда, куда считаю нужным.
Я осмотрел кафе. Стеклянная стенка, всегда удивлявшая меня своей прозрачностью,
отсутствовала. Но внутри все было по-старому. И даже столики стояли там же, где и раньше.
Я зашел через отсутствовавшую стенку и сел на свое обычное место лицом к улице.
В этом кафе всегда была какая-то особенная, расслабляющая атмосфера. Так уютно я
больше нигде себя не чувствовал. Для меня это место значило то же, что для верующего
человека - храм. Здесь я всегда был открыт для исповеди и готов был слушать исповеди
других. Здесь обитала моя "балерина", легкая, порхающая между столиков, не скупясь на
улыбки.
Но в это утро в кафе было пусто и тихо.
Я сидел, локтями упершись в поверхность стола и опустив лицо на ладони. Я
вспоминал прошлые дни.
Скрипнули двери - кто-то зашел в кафе. Шаги затихли в другом углу, там, где прежде
очень любил сидеть предыдущий инспектор по правилам поведения.
Не поднимая головы, я покосил глазом и увидел двух солдат. Они уже сидели за
столом, о чем-то негромко разговаривая.
Внутри кафе вдруг что-то звякнуло и по едва слышным щелчкам высоких каблуков я
узнал ее прежде, чем она появилась. Сначала она подошла к солдатам. Потом ко мне.
- Кофе покрепче, - попросил я.
"Балерина" удивленно смотрела мне в лицо. Ее ротик был открыт, словно она хотела
спросить о чем-то.
- Ты здесь?! - наконец шепотом выдохнула она.
Я молча кивнул.
- Только что привезли свежие пирожные... Будешь? Очень хороший "наполеон".
Я молча кивнул.
- Сейчас... - прошептала она и ушла.
Минуты через две она присела рядом.
- Поздравляю! - произнес я, поднося ко рту чашечку кофе.
- Ты уже знаешь?! - Ирина опять была удивлена. - Откуда?
- "У Ирины", - сказал я, показывая рукой в сторону дверей. - Так что, не трудно быть
хозяйкой?
Она махнула рукой.
- Никакая я не хозяйка. Это только новая вывеска! Я думала, ты о другом...
- О чем? - спросил я.
- Он был здесь... - сказала Ирина. - Оставил письмо.
- Он?! - переспросил я недоуменно. - Кристоф?!
- Да.
- Когда?
- Вчера.
- Он был среди... - я не договорил, заметив, что Ирина опустила взгляд.
Было и так ясно, что сюда он мог попасть только в военной форме. По крайней мере
вчера.
- Что он пишет?
- Обещал скоро приехать. Его рота будет патрулировать город через три месяца...
На улице напротив кафе затормозил грузовик. Я уловил запах выхлопных газов. На
мостовую спрыгнули трое рабочих в синих комбинезонах и стали снимать с кузова широкую
панель, упакованную в картон и перетянутую несколько раз жестяными полосами. Я узнал
одного из рабочих - это он мне утром объяснял, как дойти до гостиницы.
- Что ты будешь делать? - спросила Ирина.
- Ездить на джипе, - ответил я машинально, наблюдая, как рабочие распаковывали
свой груз.
- Я не об этом... - грустно произнесла она.
- А о другом я ничего не знаю... - монотонно проговорил я. - Буду жить, наверное...
Когда рабочие сняли весь картон, я увидел, что привезли они новую стеклянную
стенку. Они приставили ее к проему. Двое держали стенку снаружи, третий, мой знакомый,
зашел внутрь. Пользуясь ручками-присосками, они установили ее в резиновые пазы,
повозились еще минуты три, подравнивая и укрепляя ее. Работяга, который трудился внутри
кафе, вышел на улицу и, бросив удовлетворенный взгляд на только что поставленную
стенку, заметил меня. Помахал мне рукой, широко улыбаясь. Что-то сказал.
Я замотал головой, показывая указательным пальцем на свое ухо. Стенка была
слишком толстой, она не пропускала звуки.
Он закивал и, еще раз махнув рукой на прощанье, залез в кузов грузовика.
Машина уехала.
Я повернулся к Ирине, но ее уже не было рядом.
В дальнем углу все еще болтали солдаты.
Я подождал несколько минут, но Ирина больше не появлялась. Вместо нее, конечно,
могла бы прийти "балерина", спросить: "не желаю ли я чего-нибудь?" и через минуту
принести кофе и взбитых сливок. Но я уже ничего не желал. Надо было уходить, и я встал
из-за стола, громко отодвинув стул.
Вернувшись на улицу Вацлава, я зашел в ворота гаража и посреди небольшого
тесноватого двора увидел Айвена. Он энергично беседовал с мужчиной лет сорока, одетым в
черный комбинезон.
Я подошел и стал чуть сбоку, не прерывая их разговора, а просто ожидая, когда на меня
обратят внимание.
Разговор касался запасных частей для двух грузовиков и Айвен твердо обещал
мужчине, который оказался главным механиком гаража, что требуемые запчасти на
следующий день прибудут в город.
Чего я не мог понять, так это одного: какое отношение инспектор по правилам
поведения может иметь к снабжению гаража запчастями.
- Ты вовремя! - бодро сообщил мне Айвен, глядя на свои часы. - Познакомься, это
Георгий, он здесь главный.
Меня Айвен представил этому мужчине в более простых выражениях:
- А это наш новый курьер! - сказал он и дружески похлопал меня по плечу.
Через минут пять я уже держал в руке ключи зажигания от джипа и слушал
наставления главного механика.
- Скорость по городу - сорок миль в час, - инструктировал меня Георгий. - За городом
- сколько хочешь. По своим делам можешь ездить, если нет других поручений. Дальше
семидесяти миль от города не выезжать - там военные посты и могут быть неприятности.
Никаких документов с собой не иметь. За пределами города попутчиков не брать и, тем
более, в город никого не подвозить. Заправляться будешь у военных на восточной трассе.
Там же будешь забирать почту для города. Остальное по ходу дела. А пока можешь
покататься, привыкнуть к машине. Вечером поставишь джип во дворе. Ворота всегда
открыты.
Я подошел к машине, завел мотор и выехал со двора.
Ехал сначала совсем медленно - все-таки года два за рулем не сидел. На булыжнике
трясло неимоверно, но чувствовал я себя за рулем уверенно и уже через минут десять
выжимал сорок миль по узким улочкам города.
Машина всегда хорошая игрушка для мужчины. Держась за руль, легко забыть обо
всем, даже о женщине. Хотя опять я преувеличивал. Об Ирине я думал каждую минуту после
нашего последнего разговора в кафе. Даже слушая инструкции Георгия, я думал о ней. И,
поворачивая с одной улочки на другую, я смотрел по сторонам в надежде увидеть ее. Так
хотелось увидеть ее у дороги, остановить машину и предложить ей проехаться. Детские
мысли, конечно, но куда денешься от ребенка, постоянно в тебе живущего?! Если машина -
игрушка, то уж тот, кто ее ведет, просто должен иметь что-то детское в своем характере.
Иначе он не получит никакого удовольствия от этой игрушки.
Но на улицах города я увидел всего лишь пару человек - из новых отдыхающих.
Заметив джип, они так резво прыгнули в сторону, чуть ли не прижались к стене дома,
вытянувшись, как по команде. Видно было, что они прибыли из очень дисциплинированной
армии.
Покатавшись в свое удовольствие почти по всем городским улочкам, я поехал в
верхнюю часть города.
Я мчал на авеню Цесаря, но все равно постоянно думал об Ирине.
Было ясно, что я ее потерял.
Было ясно и то, что ее любимый герой вчера сражался против меня, Вацлава, Тиберия и
остальных ребят. И, может быть, он даже убил кого-то из наших. Но это не заставляло меня
думать о нем с ненавистью. Вчера шла война, и можно было считать эту войну честной.
Никто никого не обманывал.
Но огорчала другая мысль меня: не начнись вчера революция - не появился бы и
Кристоф со своими однополчанами. А тогда бы и Ирина не узнала о том, что он все еще жив.
Но все уже произошло. Неудавшаяся революция лишила меня друзей. Лишила она меня и
Ирины. И надо было уже забывать о ней. Сначала надо было забыть ее имя, оставив лишь то
ласковое прозвище, которым я наградил ее в первый день своего пребывания в городе.
Пускай останется "балериной", пускай спрашивает о моих желаниях, и я буду рассказывать
ей, что мои желания обычно состоят из хорошего кофе, взбитых сливок с тертым шоколадом
и изюмом и прочих сладких вещей. Пускай мы будем улыбаться друг другу, но улыбки наши
должны быть легкими, ничем не обязывающими. И надо будет вернуть ей китайскую
ширмочку - боюсь, она мне уже не понадобится.
Я выехал на авеню Цесаря и дальше, вверх по ней, поехал помедленнее. Я не хотел так
быстро оказаться у ворот виллы "Ксения". Я хотел остановиться первый раз на полпути к
вилле, там, откуда хорошо виднеется терраса. Я очень хотел увидеть Адель, загорающей
среди своих четырех пальм. И только насмотревшись на нее, я поехал бы дальше и
остановился у ворот. Может, ее собачка наконец нашлась, и если она там, она наверняка
учует меня и залает, обратив внимание своей хозяйки на неожиданного гостя.
Впереди из-за крыш домов вынырнула знакомая терраса.
Я остановил джип, стал на подножку машины, но ничего, кроме пальм, не увидел.
И из-за этой неудачной попытки мое желание увидеть Адель еще больше усилилось, и
я, оставив машину, прошел между домами с левой стороны авеню и вышел на тропинку,
которая вела на мусульманское кладбище.
Я карабкался по ней вверх с такой скоростью, словно с детства занимался
скалолазанием. И все это время я смотрел под ноги, не позволяя себе даже глазом покосить
на террасу. Я помнил то место, с которого я уже однажды видел Адель и только там я
собирался остановиться и оторвать свой взгляд от тропинки.
А солнце уже поднялось на середину неба и разморенная под его лучами земля слушала
песни насекомых. Поднимаясь, я то и дело встречал настороженно-любопытные взгляды
ящериц, гревшихся на камнях. Из-под ног выпрыгивали кузнечики. Ветер шевелил
высохшими желтыми травами.
На душе снова было спокойно. Я наслаждался остатками своей свободы. Я поднимался
над городом, оставив внизу машину, патрульную роту, свои новые обязанности. И было
немного грустно, потому что пропало приятное ощущение своей тесной связи с этим
городом, пропала боязнь потерять его или потеряться.
Но город был по-прежнему красив. Он лежал под солнцем барельефной мозаикой,
ласкающей взгляд удивительными южными красками. Он отражал лучи своими окошками и
морем, послушно и мирно лежащим у его берегов. Он звал к себе, но было в этом манящем
зове что-то странное, что-то от пустынного миража. И, любуясь городом, я начинал
понимать, что его теплота, его доброе гостеприимство, его очарование - все это зиждется на
моем воображении. Все эти человеческие качества приписаны городу моей мечтой о своей
неизвестной, не выбранной до сих пор родине, родине, которая в реальном мире просто не
существует, если это только не какой-нибудь необитаемый остров, ждущий меня. Но что мне
может предложить остров? Полную свободу? Покой? Полное одиночество?!
Тропинка нырнула налево, потом направо, забралась на каменную площадку -
маленькую, не больше квадратного метра. И здесь я остановился. Разогнул спину и
обернулся к лежавшему внизу особняку.
На его террасе за пластмассовым столиком спиной к городу сидел мужчина в шортах,
пил кофе и что-то писал.
Мне стало холодно. Холод пришел откуда-то изнутри.
Я смотрел на этого мужчину и старался ни о чем не думать.
А холод уже опускался в ноги, словно вместо крови по сосудам лился вытащенный из
холодильника апельсиновый сок.
И вместе с этим холодом ко мне приходила свежесть. Я почувствовал, каким легким
стало вдруг мое дыхание. И мысли мои зазвучали яснее и возник в них незнакомый мне
прежде порядок.
А чувства, они покинули меня. Вернее сказать: они ушли в память, став частью
прошлого. Я, конечно, помнил. Помнил и Ирину, и Адель. Помнил ту радость, которую мне
доставляли мысли и мечты, связанные с ними. Помнил созданную мной самим
таинственность Адели, эту игру в тайну, разгадку которой я растягивал на как можно
дольше. Впрочем, эта тайна осталась неразгаданной и поныне. Если человек хочет
наслаждаться тайной, он не должен пытаться раскрыть ее. Разочарование неизбежно. Я
избежал его и был этому рад.
- Ну как машина?! - спросил меня Георгий, когда я вернулся в гараж.
- Хорошая, - ответил я.
- Сейчас можешь быть свободен, а утром в десять часов поедешь за почтой. Я тебе
завтра все объясню!
Выйдя из ворот гаража, я прошел мимо "обеденного" кафе, даже не остановившись -
не было аппетита.
Свернул на улицу, ведущую к гостинице и поплелся по ней вверх под нещадно
палящим солнцем. Охлаждающая свежесть, которую я ощущал полчаса назад, сменилась на
усталость. Хотелось закрыться в своей комнате и лежать, глядя в потолок, но даже это
желание невозможно было исполнить полностью: двери в номерах замков не имели.
В холле гостиницы сидели несколько парней в спортивных костюмах, таких же
казенных, как и тот, что был на мне. Они сидели в креслах, а рядом на полу лежали сумки с
вещами и один чемодан, которому на вид было лет сорок: он был полностью оклеен
перебивными картинками - девичьими мордашками, украшенными старомодными
прическами. Новички ждали расселения. Не дай бог, подумал я, чтобы ко мне кого-то из них
подселили!
Поднялся в номер. Распахнул окно и лег на кровать.
Потолок был хорошо оштукатурен - ни одной трещинки, ни одной грязной точки. Его
стерильность начинала раздражать меня и я повернулся на бок.
Надо было успокоиться, представить себе что-нибудь хорошее из недавней свободной
жизни, но перед глазами - хоть закрывай их, хоть нет - за красным пластмассовым столиком
спиной ко мне сидел мужчина в шортах и что-то писал.
Я пытался думать о чем-нибудь другом, но внезапно понял, что я не думаю о нем, он
просто застрял в моей зрительной памяти, как иногда на киноэкране застывают какие-нибудь
кадры и их дергает то вверх, то вниз, пока не порвется пленка и хвостик ее не мелькнет,
оставив экран белым. Я мог думать о чем угодно, но этот мужчина все равно сидел ко мне
спиной и что-то писал. Хотя бы увидеть его лицо! Посмотреть, что он там пишет?!
Опять со мною было что-то не в порядке. Зародившееся внутри возбуждение росло,
будто я только что выпил пять чашек крепкого кофе. Я крутился с одного бока на другой,
пытался лежать на животе - думал, что, уткнувшись в подушку, я смогу успокоиться, может
быть даже задремать. Но тут же новая волна раздражения подкатывала к горлу и уже на
кончике языка ощущал я реальную горечь, а вместе с ней охватывала меня и другая горечь,
близкая к отчаянию, горечь от потери друзей, от того, что и сам я уже был, кажется,
окончательно потерян, горечь от того, что и свобода моя, и любовь, а если даже и не любовь,
то уж точно - искренняя влюбленность, оказались столь кратковременными и ненадежными.
Все ушло, осталось за календарной чертой вчерашнего дня. И только я, оставив все это в
прошлом, чудом перекочевал в день сегодняшний, избежав пули. Банальная мысль тут же
вопросила меня: а не лучше ли было геройски погибнуть, или даже не геройски, а просто
"по-человечески"? Стать невинной жертвой и лежать на чьей-нибудь совести красным
пятном до конца его дней?! И странно, что не возмутился я этой мысли, не вымолвил
внутренне: "чушь"! А снова повернулся, лег на спину, покосил на окно в ожидании вечера.
Но на улице было светло и солнечно.
А он все сидел за этим красным столом и писал что-то. Я видел, как рука его плавно
передвигалась от начала строчки до ее конца, а потом к началу новой строчки. Кто он такой?
Писатель? Может быть... Сколько писателей творили под южным солнцем, наслаждаясь
горами, морским бризом, загорелыми красавицами. Может и этот один из них? Новый
Хемингуэй? Чехов?..
Я уже чувствовал дрожь от накопившегося во мне раздражения. Сел на кровати, снова
лег, снова уставился в потолок. А вечер никак не наступал.
Я почему-то был твердо уверен, что низко опустившиеся звезды на ночном небе
подействуют на меня успокаивающе. Наверно потому, что имел привычку легко засыпать в
любой темноте, даже если это было в три часа дня и просто окна были хорошо зашторены.
Но все еще было светло, и свет этот резал глаза.
Я опять уткнул лицо в подушку.
Я хотел спать, но мое тело было настолько наэлектризовано нервной энергией, что
возьми я в руку обычную лампочку, она бы наверняка зажглась.
Я уже жалел о своей поездке на авеню Цесаря и, конечно, о последующем карабкании
вверх по тропинке. В своем нынешнем состоянии я был сам виноват.
А он потянул со стопки бумаги еще один листок, отложив исписанную страницу в
тоненькую стопку слева от себя. И снова писал, чуть наклонившись вперед, чуть нависая над
бумагой. И вдруг в комнате, дверь и окна которой выходили на террасу, зажгли свет и сразу
стало желтее. Именно желтый свет залил террасу и небо над ней сразу стало красивее,
глубже и ниже.
Я лежал и уже не пытался убрать эту картину с моих глаз. Я был утомлен и
беспомощен: мое ужасное состояние побеждало меня. Но я все-таки лежал, уткнув лицо в
подушку и сцепив зубы, молча наблюдал за спиной пишущего человека.
Кажется, это длилось вечность. Но в конце этой вечности я расслабился и
почувствовал, что приближается сон. Нервы как бы успокоились и я терпеливо ждал тепла,
которое свяжет мое тело и мое сознание в один узел. Но тепло не приходило. Длилось
состояние ожидания тепла. Было оно несомненно приятней предыдущего состояния.
Но он все еще писал и стопка бумаги слева от него росла, в то время, как вторая стопка,
та, что была справа, уменьшалась.
Первый раз в своей жизни я чувствовал приближение умопомешательства. Первый раз
я не мог ничего себе приказать, и, естественно, ничего не мог делать. Я только лежал и ждал.
И то, чего я дождался, меня еще больше удручило.
Я не ориентировался во времени и заметил только, что у мужчины, сидевшего ко мне
спиной в этот момент закончились в ручке чернила и он, встав из-за красного стола, ушел с
террасы.
Он ушел, а я услышал вдруг снизу, с улицы этого города, какой-то до боли знакомый
звук. Даже не один звук, а целое собрание звуков, которое создает как бы атмосферу места.
Основным звуком в этом собрании было марширование нескольких десятков пар походных
ботинок. Но остальные составные повергли меня сначала в панику, а потом просто в ужас.
Это была песня. Если быть точнее - походный марш. Этой песне было уже много лет,
родилась она в 1967 году, и с тех пор я ее ненавидел, и когда я думал о ней, то также
ненавидел и себя. Потому, что это была моя первая и единственная песня. Потому, что она
так понравилась моим братьям по оружию, что они пели ее всякий раз, когда находились в
строю.
Я помнил очень хорошо свою неудачную попытку написать слова и музыку гимна. Это
была мука, и если бы не русская детская песенка, мне бы не избежать позора. В отличие от
гимна, ту песню я написал за полчаса, и мне не пришлось думать над ней ни минуты больше.
Слова сами просились на бумагу, ритм был известен, мелодия сама родилась из интонаций, с
которыми я читал сам себе эту песню первый раз, сразу после ее написания.
И вот теперь, столько лет спустя, она звучала здесь, под окном моего номера.
Патрульная рота - теперь я уже знал, что это были американцы - маршировала на ужин.
А песня звала в бой, срывала с плеча карабин, предупреждала о низкорослых стрелках,
прячущихся в рисовых чеках.
Холодный пот залил лоб и я вытер его о наволочку подушки.
А рота орала так громко, словно маршировала на месте.
И некоторые слова в песне уже звучали по-другому, видно были кем-то изменены.
Наверно, каждая рота поет эту песню по-своему.
Я молил бога, чтобы наступила тишина. И она наступила через несколько минут, но в
моих ушах эта песня звучала до утра. Я так и не заснул, пребывая в каком-то
полуобморочном состоянии. Иногда мне казалось, что губы мои нашептывают слова из этой
песни.
Утро я встретил с облегчением и головной болью. С трудом встал с кровати.
Умываясь, посмотрел в зеркало и стало мне себя жалко. Таким я, кажется, еще никогда
не был.
Есть не хотелось. Ничего не хотелось, но надо было идти в гараж и ехать куда-то за
почтой.
Шатаясь, я вышел на улицу. Надеялся, что свежий утренний воздух ободрит меня.
В гараже меня ждал Георгий.
Мы поздоровались.
- Вот тебе карта дороги. Приедешь сюда, в эту точку, там военный городок. Скажешь
им, что за почтой для Джалты. Это как пароль, а потом привезешь почту сюда. Если будут
посылки, то развезешь по адресам, а письма отдашь мне. Вопросы есть?
- Никак нет... - устало проговорил я, взял из рук Георгия планшет с картой и поплелся
к джипу.
Дорога до военного городка оказалась слишком короткой. Практически там, где
кончался город, в двух милях от последнего фонарного столба на набережной, начинался
военный городок. Длинные одноэтажные бараки стояли торцевыми стенами к морю, чуть
глубже за ними находилось несколько сборных складских зданий, и самую выгодную
позицию с военной точки зрения занимал небольшой домик штаба: задней стенкой он
соединялся со склоном горы. Туда я и подъехал.
За дверью меня встретил часовой.
- За почтой для Джалты, - объявил ему я, опережая возможные вопросы.
Часовой кивнул и показал мне ленивым жестом руки на вторую дверь справа.
За нею, в довольно маленькой комнате, на полках, идущих в несколько рядов по всем
трем стенам, были разложены посылки, бандероли, запечатанные сургучом ценные пакеты и
обычные холщовые мешки.
За маленьким столиком сидел солдат - его точно специально подобрали для этого
помещения: он тоже был удивительно малого роста.
- Джалта?! - переспросил он меня, поднимаясь из-за столика.
Подставив стремянку к правой стенке, он забрался на лесенку, подозвал меня и
нагрузил на мои подставленные руки три посылки и запечатанный мешок с письмами.
Посылки я бросил на заднее сиденье и тут же посмотрел, кому они предназначались.
Как и следовало ожидать, все три были посланы Айвену. Рядом с кириллицей тот же адрес
был написан латинскими буквами. Адрес у этого места был странный: ЗАКРЫТАЯ
НЕЗАВИСИМАЯ ТЕРРИТОРИЯ, ЮГ-0991, авеню ЦЕСАРЯ II, АЙВЕНУ ГРЕМИЦКОМУ.
Опять авеню Цесаря. Хорошо, что это где-то в начале улицы. По крайней мере оттуда я
не увижу террасы.
Дорога от военного городка до набережной была залита асфальтом. Машина катилась
по ней мягко. Асфальт еще не успел расплавиться под лучами солнца.
А в голове моей все еще стоял шум, легкое гудение из-за бессонной ночи. Вот сейчас я
бы смог заснуть без проблем, если бы не служба. Но надо было ехать на авеню Цесаря -
интересно, что там делает Айвен? - потом возвращаться в гараж и спрашивать, есть ли
другие задания...
Колеса джипа снова запрыгали по булыжнику узеньких улочек и я поменял скорость.
Теперь машина ехала медленно, но зато не так трясло.
Выехал на авеню и остановился около одиннадцатого номера. Этот номер на овальной
табличке был прибит к воротам высотой в полтора человеческих роста. Я нашел взглядом
звонок, нажал на его кнопку.
Здесь было тихо.
Ожидая, пока кто-нибудь подойдет к воротам с другой стороны, с опаской, медленно
повернул голову и покосил взглядом в сторону террасы.
И облегченно вздохнул - отсюда ее не было видно.
Напряжение продлилось может быть минуту и тут же отпустило меня, оставив во
власти легкой головной боли.
Еще раз нажал на кнопку звонка.
Услышал грубые гулкие шаги - к воротам подходил мужчина.
- О! - обрадовался, увидев меня, открывший калитку Айвен. - А ты как меня нашел?!
- По адресу на посылках... - ответил я.
- А, посылки... Ну давай, тащи их сюда! - и он пошел по дорожке к видневшемуся в
глубине двора большому дому, с одной стороны украшенному башенкой, поднимавшейся на
несколько метров выше конька крыши.
Я взял с заднего сиденья посылки и зашел в калитку.
Айвен открыл двери и пропустил меня в дом.
- Сейчас налево! - говорил он мне в спину.
Я зашел в просторную комнату и остановился.
- Положи их в угол и пойдем бахнем вина! - предложил Айвен.
Я опустил посылки на пол.
- Хотя ты же на службе, - вдруг припомнил мой бывший сосед. - Ну давай выпьем
чаю! Пошли!
Мы поднялись на второй этаж, прошли тесным - двум встречным не разойтись -
коридором и снова покарабкались вверх по узкой винтовой лестнице.
Мне уже казалось, что эта винтовая лестница никогда не кончится. Даже голова моя
закружилась от спирального вращения.
- Ну вот! - произнес вдруг поднимавшийся впереди меня Айвен. - Теперь можно и за
стол сесть.
Преодолев последние ступеньки, я очутился в совершенно круглой комнате, посреди
которой, как и положено, стоял круглый стол. На стене, а в этой комнате, благодаря
отсутствию углов, была только одна стена, висело несколько фотографий мужчины в зрелом
возрасте с роскошными седыми усами, чуть вздернутым кверху орлиным носом и
самоуверенным взглядом.
- Садись к столу, я сейчас самовар поставлю! - сказал Айвен.
Я обернулся и увидел, что он действительно включил электрический самовар.
- Здесь у меня "русская комната", - продолжал Айвен. - По вечерам я здесь пью чай и
слушаю радио... Ты, кстати, какой национальности?
Я пожал плечами, присаживаясь к столу.
- Еврей?! - спросил Айвен.
Никогда бы не подумал, что пожимание плечами может обозначать национальность.
- Нет, - произнес я, считая, что если я еще раз пожму плечами, это может ввести
Айвена в полное заблуждение.
- Ну, а родители у тебя кто?! - продолжал он, добавляя в самовар воды из большого
кувшина.
- Отец - поляк, мать - палестинка...
- А! - кивнул сам себе Айвен. - Значит полуславянин!
- Нет, - не согласился я, - скорее на три четверти славянин...
- Почему?! - искренне удивился инспектор по правилам п
...Закладка в соц.сетях
