Жанр: Электронное издание
Kur-nov
...акие-то машины, рыча моторами, и что-то
они везли в своих, закрытых маскировочным камуфляжем кузовах, но я уже не играл в эту
игру.
Я спустился в свой номер, бросил прощальный взгляд на удобную кровать и побежал
вниз по лестнице.
Выйдя из гостиницы, я сразу повернул за угол, избегая открытых пространств, и пошел
по тропинке, петлявшей между кустов и деревьев и ведущей к набережной.
На пересечении тропинки с улицей пришлось остановиться, чтобы пропустить три
грузовика, два из которых не были военными. Это меня удивило - на открытых кузовах
машины везли кирпичи, металлические строительные леса и, кажется, мешки с цементом.
Оглядевшись по сторонам, я перебежал улицу и нырнул в продолжение этой тропинки.
Перестрелка еще продолжалась, но очевидно дело шло к концу. Вместо автоматных
очередей звучали одиночные выстрелы, да и они тонули в шуме моторов въезжавших в город
машин.
И вдруг совсем рядом раздался знакомый голос:
- Стоять! - по-командирски рычал на кого-то генерал Казмо. - Смирно!
Я осторожно пробирался на голос и внезапно остановился, пораженный.
На улочке перед генералом выстроились в шеренгу семь или восемь солдат. Все они
были в военной форме, которую я сам однажды носил во Вьетнаме.
- Сержант! - рявкнул генерал. - Ваше отделение должно прочесать все постройки в
конце набережной! Пленных не брать!
- Слушаюсь! - в свою очередь рявкнул сержант и побежал со своими подчиненными
выполнять приказ.
Мне захотелось убить генерала, но тут же я вспомнил о данном себе пять минут назад
обещании.
А в это время снова зазвучал его голос.
- Ко мне! Быстро! - кричал он, но я не видел, к кому он обращался, пока перед ним не
остановился Тиберий и еще один парень из его десятки.
- Где остальные? - строго спросил генерал.
- Там! - Тиберий показал рукой на небо.
- Патроны остались? - спросил Казмо.
- Нет, - сказал Тиберий.
- Хорошо! - генерал выглядел очень самоуверенно. - Быстро на виллу, передайте
Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не сдаваться! Исполняйте!
Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного домика, стены которого
радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали они медленно и видно было, как
Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается поддержать его, не дать ему
упасть.
Генерал тем временем посмотрел по сторонам и пошел себе спокойной походкой прямо
по середине улицы в сторону моего любимого кафе.
Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его спиной, но он не обернулся.
Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и там, увидев сарай и вход в
погреб, я решил спрятаться.
Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт и я спустился по
мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой крышку. Все сразу
погрузилось в полную темноту и я застыл на предпоследней ступеньке, боясь сделать
следующий шаг. Но очень быстро глаза мои стали привыкать к темноте и уже через минуту
или две я смог отличить самое светлое место в погребе - рядом с винными бочками из
потолка торчало отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но, по-видимому,
из-за того, что там, сверху, эта труба была прикрыта зонтиком-колпачком против дождя,
яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под этим отверстием темнота была более
разряженной и я подошел туда, еще раз осмотрел небольшой погреб, пытаясь найти
табуретку или хотя бы что-нибудь, на чем можно было сидеть, но ничего не увидел, и
прислонился к бочкам, прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или,
что вполне возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.
Я стоял в этой тишине и сырости, и ощущал своей кожей, как холод обволакивает меня,
как зябнут пальцы на ногах.
А там на город сейчас опускается вечер, и покрасневшее солнце готовится покинуть
небосвод.
Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли от холода,
удивлялся, что даже в такой темноте стекло может порождать блеск, матовый, но заметный
для глаз блеск.
Как раз, наверное, в это время на площади святого Лаврентия должен был бы звучать
выбранный мною гимн города, который так и не стал вольным. Странно думать, что именно
сегодня должен быть отпразднован первый День Независимости...
Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там, в погребе, я смог
по-настоящему ее оценить. Даже обидно стало, что, наслаждаясь собственной свободой и
мечтая о том, чтобы она продлилась до конца моей жизни, я практически ничего не сделал
для этого. Даже проблема создания или поиска гимна была для меня довольно
обременительной, а о чем-то еще я и думать не хотел: каждому свое - мне был поручен гимн,
Тиберию - герб, остальным - бескровная или "кровная" революция и последующее
построение свободного города-государства. Еще одна утопия окончилась приказом
"Пленных не брать!"
Это была прекрасная мечта. Наверно, единственная в своем роде.
И именно за ее неудавшееся осуществление отдали свои жизни ребята, получившие из
рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст его - весь набор призывающих к подвигу слов. "До
последнего патрона... святая обязанность... свобода или смерть..." Ферзи никогда не
погибают. В крайнем случае, они сдаются. Погибают пешки...
Но все-таки это была прекрасная мечта.
Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки - гладко обтесанный дуб - потом
опустил ладонь на деревянный краник, находившийся почти на уровне днища. "Интересно, -
подумал я, - неужели вино в бочках не дает осадка?!"
А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.
Но ведь никто не отменял сегодняшний праздник. Никто не объявлял о том, что он не
состоится. Просто те, кто знал о нем, или погибли, или убежали, или, как я, где-то
прячутся... И никто не может мне помешать отпраздновать этот день здесь, в чьем-то
погребе... Никто?! Это я опять преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать,
обнаружив меня здесь и помня о приказе: "пленных не брать".
Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть последнего для меня праздника!
И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь на пол погреба. Я
подставил сложенные лодочкой ладони, подождал, пока они наполнились почти "до краев".
Потом поднес ко рту...
- За свободу! - произнес я и окунул губы в прохладное, чуть-чуть терпкое вино.
После двух жадных глотков мой "ручной бокал" опустел и я снова подставил его под
журчащую струю.
Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не думал о сырости.
Я пил, пока не почувствовал, как отяжелел мой язык. А когда почувствовал это, то
решил, что пришла пора петь гимн. И, выровнявшись, вытерев мокрые от вина ладони о
спортивные брюки, я запел, безбожно фальшивя, но совершенно искренне:
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду Я...
Ну вот, думал я допев гимн, торжественная часть праздника окончена и теперь можно
расслабиться. А как можно расслабиться, если ты сидишь в темном погребе, сидишь ночью,
и только в одном тебе повезло - это винный погреб.
И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина, "умываю" лицо. Потом
снова набираю и пью, пью. Потом облизываю ладони ленивым языком и снова подношу их
под краник.
Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и я смогу комфортабельно
устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.
А праздничное настроение уже при мне и я даже внутренностями своими чувствую эту
долгожданную независимость...
Эту полную независимость сегодняшних событий от меня...
И мою полнейшую зависимость от них...
И еще немного вина в мои ладони... Я выпью это вино в другом углу погреба. Я совсем
забыл, что спустился сюда по ступенькам.
Присаживаюсь на холодный бетон и думаю о том, что напоследок необходимо
произнести хотя бы один значительный тост.
А глаза слипаются и мысли мои скорее напоминают кроссворд, чем связную идею.
Но все-таки я разглядываю этот мысленный кроссворд и шепчу - произносить громко
мне уже не под силу - тост, кажущийся мне удачным:
- За День Зависимости!..
А глаза слипаются; отяжелевшие руки устали держать в сложенных лодочкой ладонях
вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно не выпить после такого тоста.
Еще один глоток и я снова вытираю мокрые ладони о свои спортивные брюки, а глаза
уже закрываются и я сдаюсь. Не осталось во мне больше бодрости, чтобы сопротивляться
наступающему сну. И, опустив голову на поджатые под себя колени, я ухожу в завтра.
Моя ночь длилась недолго. Холод оказался в конце концов сильнее сна.
Еще находясь в состоянии полудремы, чувствуя винную тяжесть в голове, я попытался
вырваться из этого холода и, превозмогая дрожь в коленях, поднялся по бетонным
ступенькам погреба к выходу и распахнул дверцу.
Низко свисавшие звезды заглядывали мне в лицо. Теплый, ласковый, как женские
пальцы, ветерок дотронулся до щек, до подбородка.
Густое черно-синее небо начиналось сразу над головой и я мог дотянуться до него
руками.
Выбравшись из погреба, я присел на скамеечку, вкопанную в землю около сарая и,
наслаждаясь южным ночным теплом, снова закрыл глаза.
Я не спал и даже не дремал. Я слушал ночь и слышал в ней что-то чужое, но не очень
громкое. Может быть, это был шум вчерашнего боя, все еще звеневший в моих ушах и моей
памяти.
Невесомое тепло воздушными потоками кружилось вокруг меня, укачивало, как
ребенка, но в то же время пробуждало во мне бодрость.
И отчетливее издалека звучали, отдаваясь эхом, чьи-то разговоры и какой-то шум.
Я сидел с закрытыми глазами, пока не услышал пробуждающуюся жизнь. Сначала это
была маленькая птичка, спрятавшаяся в винограде, потом - чайки.
А черно-синюю густоту неба уже растворяли первые солнечные лучи, и звезды гасли на
моих глазах, сначала поднимаясь высоко-высоко над землей, а потом исчезая, будто кто-то
вытягивал их на ниточках вверх, на другую сторону неба. Может быть, просто так, а может
быть, для того, чтобы начистить их до блеска для следующей ночи.
Город не спал. Он и ночью кажется не спал, а сейчас те самые шумы и голоса звучали
еще громче.
Но ни выстрелов, ни взрывов слышно не было, и мне вдруг показалось, что не было
никакого боя. Ведь вся вчерашняя боязнь ушла из моей головы вместе с хмелем.
Я поднялся и выглянул на улицу.
Несколько человек в синих рабочих комбинезонах копошились у двухэтажного домика
всего в нескольких шагах от меня.
- Поторапливайтесь! - говорил один из них, держа на ладони карманные часы. - Мы
должны все закончить к приезду отдыхающих...
Я вышел на улицу, перешел на другую сторону и оттуда посмотрел на рабочих.
Один из них, стоя на деревянной лестнице, вставлял новые стекла в окна второго этажа.
Двое других замазывали цементом выбоины от пуль на стене. Рядом на тротуаре стояла
банка с краской.
Да, похоже в городе начиналась новая жизнь, которая ничем не отличалась от старой.
Здесь снова ждали отдыхающих.
Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись в полном отсутствии людей в военной
форме, я не спеша пошел по улице.
Минут пять спустя я прошел мимо еще одной бригады в синих комбинезонах,
старательно занимавшейся уничтожением следов вчерашних событий.
На меня никто не обращал внимания и это придало мне смелости. Дальше я шел уже
твердым шагом, так, как ходил по этим улицам до вчерашнего дня.
- Эй, парень! - неожиданно окликнули меня.
Я вздрогнул, но обернувшись, увидел на другой стороне улицы еще одного работягу.
Это он меня звал.
- Что? - спросил я его.
- Помоги пожалуйста! - попросил он, показывая рукой на деревянную лестницу,
приставленную к стене.
Я подошел. Стал у основания лестницы, чтобы она не съезжала, а работяга, повесив на
плечо ящик с инструментом и взяв в одну руку квадрат стекла, полез наверх.
Глядя, как быстро и умело он работает, я даже позавидовал. Мне самому еще никогда
не приходилось брать в руки молоток и гвозди.
- А ты, парень, кто? - спросил, спустившись, работяга. - Отдыхающий?
- Ага, - я кивнул.
- Рановато приехал... - по-простецки сказал он. - Вот если б не спешил так, а приехал
бы часика через три - это был бы не город, а конфетка! Или уже так устал, что не мог больше
ждать?
- Да, - сказал я. - Устал.
- Ну ничего, - улыбнулся рабочий. - Здесь отдохнешь! Здесь прекрасное место. Только
вот каждый год приходится приводить все в порядок, стекла вставлять, дома ремонтировать.
Бывают люди как люди - приедут, отдохнут и уедут. А бывают, один на сотню, приедут и
только и думают о том, как бы здесь навсегда остаться! Одного не понимают, что отдых не
может быть постоянным! Но в семье не без урода... В прошлом сентябре один чех восстание
поднял. Целую неделю стреляли. Два дома пришлось наново отстраивать. И вот вчера
тоже... Но вчера хоть быстро справились - хорошо Америка и Советы помогли, а то б тоже
без пожаров не обошлось... А ты хоть город знаешь?
- Нет, - соврал я. (Откуда вновь прибывший может знать город?!).
- Ну тогда тебе надо до гостиницы добраться. Это здесь рядом. Пройдешь еще один
квартал по этой улице, а потом свернешь вверх на... Эй, Жора! - закричал вдруг работяга
появившемуся недалеко человеку в таком же синем комбинезоне. - Как ту улицу
переименовали сегодня?
- Какую? - переспросил Жора.
- Ну в честь того, что на вертолете разбился!
- А-а, - кивнул Жора и на мгновение задумался, а потом прокричал: - Муталибекова!
- Ну вот, - снова обернулся ко мне работяга. - Значит, свернешь на улицу
Муталибекова и пройдешь еще два квартала, а потом там же на углу слева увидишь
гостиницу. Часа через два она откроется, ты уж подожди там...
- Спасибо! - сказал я.
- Давай, отдыхай! - добродушно произнес работяга и по-дружески хлопнул меня по
плечу.
И я пошел дальше, в сторону улицы Муталибекова.
Свернул на нее, но пройдя один квартал, снова повернул направо.
Зачем мне гостиница? Кто меня там ждет? Свое я уже отдохнул, а что делать теперь -
не знал.
И поэтому шел дальше по узенькой улочке, обе стороны которой были уставлены
низенькими одноэтажными домиками. И окна в этих домах были целы, и следов от пуль на
стенах не было видно. И хозяев у этих домов, наверно, не было. А куда они делись? Или куда
их дели, перед тем, как превратить этот город в курорт для отдыхающих героев? Кто знает?!
Солнце уже поднялось достаточно высоко, а я думал о том, что уже много лет не
слышал детских голосов.
Со стороны моря привычные слуху доносились крики чаек.
А я, стараясь не слышать их, пытался представить себе голоса моих собственных детей.
Которых не было.
Нет, не получалось.
А если уж даже вообразить трудно эти голоса, то стоит ли надеяться, что в этой жизни
меня кто-то маленький назовет "папой"?!
И опять замельтешили, забегали в моей голове беспокойные мысли. И, повинуясь их
импульсам, я опасливо огляделся по сторонам, но никого не увидел. А ноги, словно были
сами по себе, вдруг свернули за угол, на другую улицу, и в конце этой короткой улицы я
увидел начало той самой "неаккуратной аллеи". Ноги помнили эту аллею, они знали, что мне
эта аллея нравится.
Расстояние между последними домиками города и моей спиной увеличивалось с
каждым шагом. И дышалось мне легче среди кипарисов и магнолий, а беспокойные мысли
таяли, но вместо них ничего не возникало, а оставалась какая-то пустота. И нельзя было
назвать эту пустоту гнетущей, но и радости она не приносила. Может быть потому, что для
радостных мыслей просто не было причин. А то, что я остался жив?! Неужели это не
причина? Неужели это не счастье?! Странно, я даже понять не мог, почему меня самого не
радует то, что я остался жив. Ведь я страшно люблю жизнь и умирать, пусть даже за самые
светлые идеалы, никогда бы не согласился.
Мои ноги остановились вдруг перед узеньким проходом между двумя магнолиями,
перед началом тропинки, ведущей к вилле генерала Казмо.
Не раздумывая, я ступил на эту тропу и повела она меня по краю обрыва, с которого,
полное глубокой синевы, виднелось море, спокойное и словно очищенное от волн. На его
отутюженной глади белели треугольные паруса двух яхточек, застывших у маленького
причала островка, на котором игрушечным замком стояла вилла генерала. И черный мостик,
соединявший берег с островком, тоже казался игрушечным. И столик на террасе.
Опускаясь по вырезанным в камне ступенькам, я не сводил глаз с этого сказочного
островка. Трудно было поверить, что в нем кто-то живет.
Но вот я подошел к черному мостику и вся сказочность исчезла, оставив меня в
тревожном состоянии. Я не знал, что меня ждет здесь.
Но я все-таки пошел через мостик.
Парадные двери легко открылись. Внутри было прохладно и тихо.
Лестница из красного дерева звала меня подняться наверх.
Хрустнули ступеньки под моими ногами.
Остановившись на втором этаже, я услышал звяканье посуды.
Оно доносилось из-за узковатой украшенной лаком двери.
Я прислушался, надеясь услышать чей-нибудь голос, но там завтракали молча.
Сделав глубокий вдох и собрав все свое мужество, я постучал в дверь и открыл ее.
На меня сразу уставились две пары глаз.
Это была кухня. На стенах висели начищенные до блеска бронзовые сковородки - они
висели "по росту", от малюсенькой - для яичницы из одного яйца, до огромной, сантиметров
восемьдесят в диаметре. Дальше висели ножи. Тоже "по росту". Полки с посудой, блюда,
соусницы, супницы, дуршлаги... И среди этого кухонного развала, за маленьким квадратным
столиком на табуретках сидели Айвен и генерал. Оба были в трусах. Оба ели яичницу и
запивали ее молоком. И лица у обоих были опухшие. То ли от бессонной ночи, то ли от вина.
- О! - первым заговорил Айвен. - А мы думали: куда ты пропал!
Я молча смотрел ему в глаза. Не верилось, что он действительно обо мне думал.
- Да, - кивнул генерал. - Мы думали, ты сбежал...
- А почему вы думали, что я сбежал?!
- Среди убитых тебя не было, значит, ты был среди живых... - произнес Айвен.
И все-таки его интонация была странной. Он словно оправдывался.
- А когда вы видели убитых? - поинтересовался я, несколько озадаченный последними
словами Айвена.
- Часа два назад... - медленно ответил он. - Мы только вернулись, приняли душ и сели
поесть. Со вчерашнего дня не ели...
- А кого вы видели?
- Всех, - устало выдохнул генерал. - Всех, кроме тебя и Тиберия.
Я замолчал. Генерал, подумав, что мои вопросы окончились, снова принялся за
яичницу.
- Может, ты есть хочешь? - спросил Айвен, отпив молока из глиняной кружки.
- Нет. Спасибо.
- Как хочешь, - небрежно бросил мой бывший сосед по номеру.
- Лучше поешь! - посоветовал генерал, прожевывая яичницу.
Я еще раз вежливо отказался.
Ножи и вилки звякали о фарфор. Глиняные кружки тяжело опускались на дерево стола.
А меня беспокоило мое неведение. И, нарушая "благородные" столовые звуки, я
спросил:
- А что будет дальше?
Генерал посмотрел на меня удивленно.
- Все будет хорошо, - сказал он. - Да, инспектор? - и он обернулся к Айвену.
- Какой инспектор?! - я тоже уставился на Айвена, ожидая объяснений.
- С сегодняшнего дня, - заговорил генерал. - Айвен - инспектор по правилам
поведения в городе.
У меня отнялся язык. И они, кажется, это почувствовали.
- Ты тоже без дела не останешься! - генерал улыбнулся, но улыбка его была натянутой
и неохотной.
- Радуйся! - покончив с яичницей, чуть ли не приказал мне Айвен. - Мечта
исполнилась!
- Мечта?! - переспросил я.
- Ты мечтал остаться здесь навсегда? Мечтал! И я мечтал. И теперь мы останемся
здесь... - говорил он. - Ты машину водишь?
- И машину, и танк... - ответил я.
- Мой курьер вчера погиб... - грустно покачал головой генерал, - хороший был парень.
Будешь вместо него... Согласен?!
- А что... все будет по-старому... и мне ничего не будет... за вчерашний... - в моей
голове никак не соединялись воедино день вчерашний с днем сегодняшним и то, о чем
говорили генерал и Айвен казалось бредом сумасшедшего.
- Забудь о том, что было вчера! - настоятельно посоветовал генерал. - Раз тебя не
убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня - новый день. Представь, что ты только что
приехал в город и тебе предложили в нем остаться. Представил?
Я представил себе эту картину и кивнул генералу.
- Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться? - продолжил он.
- Да, - сказал я.
- Вот и хорошо, - облегченно выдохнул генерал.
- А где я буду жить?
- Пока там же, в гостинице, но без меня, - ответил Айвен. - Чаю выпьешь?
- Да.
- А о ребятах мы не забудем! - задумчиво склонив голову на бок, сказал Казмо. - Это
были настоящие герои и они умерли за правое дело... Это судьба...
- А в городе все будет так, как и прежде? - снова спросил я, все еще не веря, что это
возможно.
- Да. Сам увидишь, - генерал допил молоко и встал из-за стола.
- А где Феликс?! - спросил я, внезапно обратив внимание на его отсутствие. Все-таки
было необычно видеть генерала, который сам себя обслуживает за едой.
- Спит, - сказал Казмо. - Он до трех часов ночи на яхте катался. Теперь отдыхает. Да
садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!
Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу, присел.
Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор грудился в центре
столика.
Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может и генерал, и Айвен только
сейчас понимали свою вину?! Я-то все время ее чувствовал, но после этого разговора
казалось мне, что их вина больше моей.
Чай не был очень горячим, но мы так долго пили его, и такими маленькими
глоточками, словно боялись обжечь горло.
Прошло, наверно, полчаса перед тем, как мы встали из-за стола.
- В одиннадцать тебе надо быть в гараже, - твердо, по-командирски сказал мне
Казмо. - Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с мотором. Знаешь, где гараж?
Я отрицательно мотнул головой.
- Как теперь эта улица называется? - генерал обернулся к Айвену.
- Вацлава Вишневского, - ответил новый инспектор по правилам поведения.
- Улица Вацлава?! - переспросил я.
- Да, - подтвердил Айвен. - Ночью, когда заседал штаб победителей, они хотели
переименовать все улицы города только в память о своих погибших... Мы с генералом
заявили, что Вацлав погиб, пытаясь остановить революцию, и одну улицу отвоевали.
- Правда, паршивая улица... - недовольно буркнул генерал. - Короткая...
- Да, - вздохнул Айвен. - Там только три дома и гараж. Но зато ее очень легко найти -
как раз напротив кафе, где мы завтракаем...
- Разрешите идти?! - спросил я у генерала, понимая, что отныне я - его подчиненный.
- Иди! - сказал генерал.
Я развернулся и пошел к двери.
- Стой! - скомандовал за моей спиной Казмо.
Я остановился.
- Если увидишь в городе военных - не пугайся! Они подчиняются инспектору, -
говорил мне в спину генерал. - Теперь в городе будет постоянно находится патрульная
рота... Сейчас это американцы. Хорошие ребята. Теперь можешь идти.
Я спустился по деревянной лестнице. Вышел из дома. Перешел через мостик.
И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так любил.
Тропинка вливалась в "неаккуратную" аллею. Аллея впадала в низкорослую улицу. А
улица стремилась к морю.
Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.
Я без труда нашел улицу Вацлава, прошел ее за полторы минуты. Вернулся и заглянул
в кафе.
Морально я уже был полностью готов к овсянке и жидкому чаю, но, к моему
удивлению, мне подали "дореволюционный" завтрак.
Рыбные палочки с французской горчицей, апельсиновый сок, тост с красным чеддером
и хороший крепкий кофе.
За соседним столиком кушали два парня, одетые в спортивные костюмы. Их лица были
мне не знакомы. Оба ели жадно, не пользуясь ножом. Они разламывали рыбные палочки
вилками и, окунув в горчицу, отправляли их в рот. И глотали, даже как следует не прожевав.
Это был их первый завтрак в городе мира.
Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за минуту и
теперь давились рыбными палочками, стесняясь, или не зная, что они имеют право
попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической задумчивости, не замечала,
что их стаканы пусты.
У одного из парней на правой руке было только два пальца: указательный и большой.
Поев, я вышел на улицу.
Город уже нагревался лучами утреннего солнца.
Город был чист и опрятен, и свеж, как только что испеченный торт. Даже деревья
казались тщательно причесанными и подстриженными.
Город оставался таким же, каким он был позавчера, и, наверно, десять и двадцать лет
назад.
Это моя жизнь снова изменилась. Снова полетел я под откос, неполные двадцать дней
побыв свободным человеком. Утешало меня лишь то, что мои новые обязанности исключали
участие в боевых действиях.
Но все равно, был я кажется еще не готов, если не сказать - совсем не готов, к
исполнению новых обязанностей. И мое безропотное "да", сказанное генералу, являлось
всего лишь обратным отражением моего внутреннего "нет". Я просто пребывал в том
странном состоянии, когда смерть, по-дружески пожав мне руку, вдруг исчезла, отложив
наше с ней свидание на более позднее время. Она словно испугалась кого-то, и теперь я
чувствовал себя в долгу перед этим инкогнито. Я хотел благодарить, но не знал кого. И хотя
здравый смысл подсказывал, что над всеми нами висит дамоклов меч случая, и что жив я
остался совершенно случайно, мне в это не очень-то верилось. С одной стороны я сам сделал
все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись пробирался городскими тропинками,
прятался в погребе. Но это было вчера. А сколько сотен дней я отстреливался, наступал и
отступал, не зная, за что и с кем воюют люди, поставившие меня в строй. И каждый раз пули
не трогали меня. Они проносились мимо и падали на землю наступавшие со мной, а я
оставался.
Раздался неожиданно гулкий хор шагов - знакомый звук, отбиваемый сотней пар
походных ботинок о булыжники мостовой.
Я занервничал. Не хотелось встречаться с теми, против кого мы вчера воевали. Я
быстро свернул на соседнюю улочку, бегущую к набережной, и направился в сторону своего
любимого кафе.
Первое, что меня поразило, это новая яр
...Закладка в соц.сетях
