Жанр: Электронное издание
Kur-nov
... потратить несколько
минут, чтобы отдышаться. Уже придя в себя, я дернул за бронзовую цепочку, свисавшую из
дырочки в воротах, и тут же услышал мелодичный звон колокольчика. В особняке хлопнула
дверь и за воротами прозвучали шаги. Заскрипел плохо смазанный дверной засов - я весь
напрягся, ожидая увидеть перед собой, впервые так близко, ту таинственную незнакомку, о
которой так часто думал и мечтал - но врезанная в ворота калитка отворилась и я уперся
взглядом в пожилую женщину, одетую в темно-синее легкое платье, очень напоминавшее
покроем наряд монахини католического монастыря.
- Я по объявлению... - только и смог промямлить я, так быстро и резко сброшенный на
землю с высоты своего воображения.
- Господи! - радостно воскликнула женщина, сложив ладони в молитвенном жесте. -
Вы нашли ее!
- Нет... - поспешил разуверить ее я. - Но я видел собачку буквально вчера... Может,
хозяйке будет интересно узнать, где я ее видел?!
Лицо пожилой женщины приняло смиренное выражение и голосом великомученицы
она произнесла:
- Оставьте свой адрес, когда Адель вернется, я скажу ей... Боже, она так измучилась! С
утра до ночи ищет Эсмеральду, а потом всю ночь плачет!
Эта женщина с таким истинным состраданием проговорила все это, что я сам чуть не
выдавил из себя слезы. Я всегда был немножко сентиментальным и достаточно мне было
только услышать, что кому-то плохо, как я уже вовсю переживал за этого человека.
Благо нашел я в своих карманах и ручку, и кусок бумаги, на котором нацарапал свой
гостиничный адрес, понимая, что полетит этот клочок бумаги скорее всего в корзину для
мусора, потому что не пойдет нормальный человек просто так послушать рассказ другого
человека, последним видевшего пропавшую, пусть даже горячо любимую, собаку.
Вниз по авеню Цесаря я шел очень медленно. На душе было немножко противно.
Именно противно, а не грустно, но я никак не мог понять, откуда во мне возникло такое
ощущение. Я "перелистал" впечатления этого дня и нашел самое неприятное - это когда мне
показалось, что после упоминания Айвеном о том, что моя "балерина" станет хозяйкой кафе,
у нее вдруг стали тонкими обычно полненькие губы. И тут я понял, почему мне это
показалось и откуда взялась на душе эта "противность". Конечно, сегодня у Ирины губы
были накрашены. Яркая красная помада, именно она отравила сегодняшний день, вызвав из
прошлого, без моего на то желания, мои детские комплексы. А теперь еще этот глупый визит
сострадания, окончившийся ничем... Оставалось только надеяться, что "праздник" на вилле
генерала Казмо очистит мое настроение от губной помады и моей собственной глупости.
Придя на площадь святого Лаврентия, я увидел уже удаляющихся ребят и понял, что
немного опоздал. Догнал, извинился и зашагал вместе с ними. Айвен вел нас по незнакомым
мне узеньким улочкам, пока мы вдруг не вышли на "неаккуратную" (как я ее назвал) аллею
и уже по ней пошли дальше в сторону заброшенного ботанического сада.
Так вот, оказывается, почему я встретил здесь генерала, пившего в гордом одиночестве
приятное сухое вино! Стало быть, у него где-то здесь вилла!
- Направо, направо! - скомандовал Айвен, показывая на проем между двумя
близкорастущими магнолиями.
Ступив на едва заметную тропинку, мы начали спуск к морю. Прошли еще метров
триста по легкому склону, который, без сомнения, обрывался и летел вниз совсем близко от
нас. И действительно: на краю перед обрывом мы остановились на минутку полюбоваться
открывшимся птичьим простором для парения - обрыв был глубиной метров в пятьдесят, а
внизу, среди скал и желтого песка, на зеленом сказочном островке, соединенном с берегом
черным металлическим мостиком, маленьким средневековым замком возвышалась вилла
генерала Казмо: трехэтажный домик с арочными окнами, две башенки по бокам, терраса не
меньше чем та, на авеню Цесаря, и маленькая пристань, у которой качались на волнах две
небольшие яхточки.
Дальше тропинка шла почти по краю обрыва и мы гуськом, стараясь не заглядывать на
ходу за этот край, не спеша двигались по ней, пока она не привела нас к более пологому
каменному спуску; в монолите этой горы были вырезаны ступеньки. Камень был невероятно
гладким и отполированным и, чтобы не соскользнуть вниз, нам приходилось спускаться как
по лестнице-стремянке, держась руками за верхние ступеньки и нащупывая ногами нижние.
- А-а-а! - донесся до нас радостный крик генерала, когда мы подошли к мостику. И тут
же в небо полетела, шипя, зеленая ракета.
Генерал стоял на своем островке и махал нам правой рукой, в которой держал
ракетницу.
Перейдя через мостик, мы оказались на гладко подстриженной лужайке, перечеркивая
которую, ко входу в дом вела дорожка, выложенная из красного шестиугольного кирпича.
Дальше, по ней, мы уже шли за генералом.
За парадными дверями с витражными стеклами нас ждали ковры, лестница из красного
дерева, ведущая на верхние этажи, древние картины, висевшие на стенах, и, конечно, другие,
менее величественные, но столь же прекрасные деревянные двери с инкрустациями из
полированного ореха и самшита.
- Я вам тут кое-что покажу! - задорно и немного хвастливо произнес Казмо, приглашая
жестом следовать за ним под лестницу.
Там, открыв низенькую дверцу, настолько низенькую, что проходя в проем, нам
приходилось пригибаться, он включил свет и повел нас вниз по высоким бетонным
ступеням.
- Я вам покажу мое именное оружие, - негромко, и не оборачиваясь, сказал он.
Мы с интересом ожидали увидеть обещанное и вот, открыв еще одни двери, он впустил
нас в большую комнату, стены которой были закрыты полированной древесиной и на этих
стенах, точнее на разных крючках и в различных пазах, и горизонтально, и вертикально
висели, лежали и стояли десятки карабинов, винтовок, автоматов, огнеметов, и особенно я
был поражен тем оружием, назначения которого я не знал и не мог понять. Айвен ходил
вдоль стен, причмокивая от удовольствия. У остальных тоже глаза горели. Кто-то гладил
приклад винтовки с оптическим прицелом, кто-то трогал холодный металл огнемета.
Проснулись военные инстинкты героев, ничего не скажешь!
- А там, - Казмо ткнул рукой в сторону еще одной двери, - там есть патроны ко всему,
что здесь!
Я не ходил вдоль стен, как Айвен, и не трогал пальцами красиво украшенный чернью
ствол старинного или сделанного под старину ружья, как это делал Тиберий. Я стоял и
наблюдал за будущим правительством. Это было намного интереснее. Одному господу было
известно, о чем они в этот момент думали, о чем вспоминали. Но здесь присутствовала такая
торжественность, такая многозначительная молчаливость, что вообразил я себе
происходящее как некий ритуальный танец, исполнение которого было необходимо для
благополучного совершения завтрашней революции.
- Ну хватит любоваться! - поторопил гостей хозяин виллы. - Теперь пойдем наверх.
Наверху, прямо на террасе, появился длинный стол, а на нем этакими
цветочками-ромашками были разложены открытые жестяные консервные банки и из каждой
торчало по ложке. Там же на столе стояли, по одной с каждого края, большие деревянные
тарелки с грубо нарезанным хлебом.
- Присаживайтесь! - скомандовал довольно вежливо генерал. - Сейчас подадут
остальное.
Пока мы сообразили, на что присаживаться, прошло минуты две - просто сразу не было
видно, что под столом в две шеренги стояли деревянные крепкие табуретки.
На террасу вышел седоватый мужчина лет сорока пяти во фраке с подносом в руках. На
подносе стояли стаканы, бокалы, фужеры; казалось, что все они разные.
Когда этот человек, по-видимому, слуга генерала, приблизился к столу, я заметил
что-то неладное в его походке и каково же было мое удивление когда я увидел, что из двух
ног этого слуги одна была деревянная! Боже! - подумал я. - Неужели нельзя сейчас, в конце
двадцатого века, сделать ему нормальный протез, чтобы он не мучился со своей деревяшкой,
более подходящей для участия в фильмах о пиратах.
Расторопно расставив стаканы, бокалы, фужеры, слуга ушел с террасы, но буквально
через пару минут вернулся, на этот раз принеся стопку тарелок и две бутылки вина.
- Это для начала! - генерал кивнул на бутылки. - А вы давайте, раскладывайте! Здесь
лучшие виды тушенки, какие я только пробовал. А вот та, самая широкая банка - гвоздь
программы! Ей сорок восемь лет - американская лендлизовская помощь Западной Европе.
Замечательная вещь! Не то, что всякие ресторанные куры и фазаны!
- О! - воскликнул удивленно Айвен, держа в руках промасленную банку, размером
поменьше лендлизовской. - Наша, ей богу наша!
- От родины не уйдешь! - полушутя-полусерьезно произнес Вацлав.
Слуга принес еще шесть бутылок на подносе и поставил их на стол.
- Садись с нами, Феликс! - по-отечески сказал ему Казмо.
- Слушаюсь! - отрывисто ответил Феликс и, выкинув деревянную ногу вперед под
стол, опустился на табуретку, а потом придвинулся поближе к краю стола.
- Налили? - спросил Казмо.
Ребята торопились. Бутылки громко булькали, делясь содержимым. Наконец все
застыли, держа бокалы и стаканы в руках.
- За успех! - сказал Айвен.
- Подожди! - оборвал его генерал. - Сначала скажет президент...
И он замолчал, задумавшись, но все терпеливо ждали его слов.
- Я хочу торжественно пообещать вам, - наконец заговорил Казмо, - делать все, что
угодно, для процветания и счастья нашего города! И, если надо, я готов взять в руки любое
оружие, чтобы с ним в руках повести вас на защиту отечества, на защиту наших интересов!..
Давайте выпьем за нас, за наш город и за наше великое будущее!
Стекло, из которого были сделаны бокалы и стаканы, звенело очень глухо. Все-таки не
хрусталь.
Генерал, допив вино, положил себе на тарелку большой кусок лендлизовской тушенки,
разломал его вилкой и, заедая хлебом, стал жевать громко и смачно.
Мне попалась банка с японскими иероглифами. С осторожностью я выложил из нее
кусок чего-то на свою тарелку и понюхал.
- Китовое мясо в соевом соусе! - заметив мои подозрения, сквозь набитый едою рот,
сообщил мне генерал.
- Только вы не подумайте, - дожевав, вновь заговорил хозяин виллы, - не подумайте,
что я так каждый день питаюсь, да и вообще, что это всегда было моей любимой едой. На
фронте я любил ресторанную кухню, а эти вот консервы терпеть не мог. Это нормально: на
фронте что-то должно тебя связывать с мирной жизнью, ну а здесь, в мирном городе, у меня
всегда возникала необходимость в чем-то военном... И мне, слава богу, всегда шли
навстречу...
Мы пили и закусывали. Китовое мясо отличалось почти полным отсутствием вкуса, и
если бы не соевый соус, его, должно быть, вообще нельзя было бы есть. Добросовестно доев
кусок японского кита, я для разнообразия положил себе немного русской тушенки, но в этот
раз мой выбор заставил меня скривить губы - русская тушенка оказалась жиром с редкими
сгустками мяса, настолько редкими, что я так и не разобрал его вкус.
Как раз под эту чертову русскую тушенку кто-то предложил тост за генерала, что,
конечно, Казмо очень понравилось и он потребовал налить "по полной". Заедать вино жиром
было малоприятно, и я дотянулся до лендлизовской банки.
- Феликс, а помнишь наш последний бой?! - обратился слегка охмелевший генерал к
своему слуге.
Феликс и так был бледным, но после этих слов как-то весь сжался и еще больше
побледнел - воспоминания, должно быть, не были слишком приятны.
- Это было уже двадцать три года назад, - продолжал генерал. - Даже не верится! Да,
двадцать три года назад. Я как раз обедал - я это прекрасно помню - в палатке-шатре стоял
крепкий дубовый стол на одну персону... мой стол, одним словом. А Феликс тогда
приготовил удивительное блюдо - поросячьи ушки в... в каком-то сногсшибательном
соусе...
- В апельсиново-спаржевом... - подсказал глухим голосом Феликс.
- Да-да... Ты-то, конечно, помнишь! - генерал на мгновение замолчал, будто сбился с
мысли, но тут же, сделав здоровый вдох, продолжил. - Феликсу было нелегко работать, ведь
в той обстановке он должен был постоянно иметь на плече автомат. А попробуйте
приготовить что-нибудь изысканное, когда у вас такая тяжесть болтается и мешает и рукам,
и спине! Но он все-таки приготовил эти ушки! Я до сих пор чувствую на языке их вкус... Эта
память неистребима! И я сидел за столом и ел их специально медленно, чтобы продлить
удовольствие. А запивал я обед настоящим "Шато де Мутон". Это был удивительный букет.
И вот в тот момент, когда я только-только принялся за третье ушко - а было их не меньше
двенадцати - поганый неприятель решил атаковать... не наши, а именно мои позиции. Они
не пошли на специально для них построенные укрепления, но покарабкались, черт побери,
на тот самый холм, который я облюбовал для своего командного пункта. И вот тогда мой
верный Феликс совершил свой подвиг. Он с автоматом в руках оборонял мою палатку, чтобы
враг не смог прервать мой обед. Когда бой был уже позади, я специально вышел из палатки,
чтобы посмотреть; чем же там все кончилось. И что я увидел?! Это было невероятно:
двенадцать вражеских трупов и в двух метрах от палатки истекающий кровью Феликс -
последний, уже к тому времени смертельно раненный враг бросил гранату... И вот с тех пор
мой Феликс уже двадцать три года живет без ноги... Но живет здесь, потому что я не предаю
и не бросаю настоящих друзей! Да, Феликс?!
- Так точно, - кивнул слуга.
Мне показалось, что слуга даже улыбнулся - видно ему было приятно, что сам генерал
рассказывает о его подвиге. И бледность куда-то пропала с лица Феликса, или, может быть,
ее заменил пьяный румянец?!
- А помнишь, я просил тебя отдать мне свою оторванную ногу?! - Казмо повернулся и
пристально смотрел на Феликса. - Просил! Но ты отказал! И совершенно зря!..
Уловив после этих слов странные взгляды гостей на себе, генерал поспешил объяснить:
- Я хотел высушить ее и оставить на память, как свидетельство его подвига, но
Феликсу взбрело в голову похоронить ее со всеми воинскими почестями... И я пошел у него
на поводу. Мы заказали маленький гроб, положили туда его ногу и забили гроб гвоздями, а
спецкоманде объявили, что там останки убитого разрывом снаряда офицера... Ну, а
действительно, сколько вы найдете останков, если снаряд упал прямо под ноги! Шиш вы
найдете, а не останки! Но, во всяком случае, похороны были торжественные, с залпом в
небо, как полагается. Феликс плакал, я тоже не удержался от слез... Это было просто
невероятно - хоронили часть живого человека! Там теперь памятник безымянному герою и
наверно местные жители приносят иногда цветы...
В глазах у Феликса блеснули слезы. Мне стало как-то не по себе. Что-то неладное
творилось в желудке, подташнивало, и я стал подозревать в этом тушеночный коктейль.
- Давайте выпьем, друзья! - закончил свой рассказ Казмо. - За президента!
Выпили, хотя я только пригубил. За столом поднялся говорливый шумок. Вацлав
спорил о чем-то со своим соседом, Тиберий расспрашивал Феликса о его жизни. Генерал
молча жевал тушеное мясо, заедал его хлебом и взгляд его был направлен в сторону
горизонта. И был этот взгляд какой-то застывший и холодный.
Я встал из-за стола и подошел к бортику террасы. Внизу на волнах качались две яхты.
Низко летали чайки, то и дело ныряя в воду и иногда выныривая с мелкой рыбешкой в
клюве.
- А ты мне дашь рецепт поросячьих ушек в том соусе?! - донесся до моих ушей голос
Вацлава.
Постояв минут пять, я не почувствовал себя лучше и решил уйти. Слава богу, никто на
меня не смотрел и я, спустившись по деревянной лестнице, нашел выход из дома и, перейдя
черный мостик, стал подниматься по вырезанным в камне ступенькам. Поднявшись к той
тропинке, что бежала по краю обрыва, я посмотрел на виллу генерала - застолье
продолжалось, Феликс, выбрасывая вперед свою деревяшку, нес на подносе еще несколько
бутылок вина, а генерал так же неподвижно сидел, уставившись в горизонт. Но только с
этого расстояния ничего, кроме крика чаек, не было слышно, и поэтому картина казалась
более привлекательной и даже соблазнительной в каком-то смысле. Пир над морем...
В город я возвратился, когда солнце уже начало краснеть, наклоняясь все ниже и ниже
к земле. Было тихо и спокойно. И голова моя, после того, как нашел я наконец гимн,
находилась в состоянии просветления. Брожение в желудке прекратилось, настроение опять
приподнялось, а вместе с ним появилась уверенность, твердая уверенность в завтрашнем дне,
в том, что с завтрашнего дня жизнь моя станет еще лучше и свободнее. Подумал было зайти
к Ирине в кафе, но снова внутри возникло непонятное сопротивление, и поэтому, чтобы не
попасть в разлад с самим собой, я отложил встречу с моей "балериной" на завтра, если она,
конечно, не придет ко мне ночью, а этим вечером решил погулять вдоль моря по своей
излюбленной набережной.
Я шел и смотрел на сгущающиеся воды моря. Сумрак опускался так медленно и мягко,
что если смотришь не моргая, то и разницы не замечаешь между светом дня и светом вечера,
пока вдруг не ударит тебя по глазам густой южной темнотой.
Уже вернувшись в свой номер, я отгородился от кровати Айвена ширмочкой и,
выключив свет, улегся. Первые минут пятнадцать бодрился и заставлял себя не закрывать
глаза, ожидая, и в то же время побаиваясь прихода Ирины. Но было так тихо вокруг, что
очень скоро мои глаза сомкнулись. Через открытое окошко в комнату струился прохладный
и чистый воздух, откуда-то сверху, может быть с неба, доносилось едва различимое
жужжание и подумалось мне, что это восходящий морской воздух соприкасается с
раскаленными добела звездами.
А в коридоре и на улице было тихо, и тишина эта усыпляла и создавала некую
сказочную иллюзию, готовя меня к вступлению в сон, который опустит меня на совершенно
другую землю и еще раз докажет, что нет пределов ни мечтам, ни желаниям.
И действительно, пролетело как будто несколько мгновений, и я уже вступал в иной,
сказочный мир, полный зелени и неба. И был я сильным и счастливым, а навстречу мне,
приветливо улыбаясь, шла русоволосая Ирина. И я шел навстречу ей и чувствовал на себе
еще один чей-то взгляд, и ощущение это могло сравниться только с ощущением солдата,
пробирающегося ночью к позициям противника и вдруг освещенного лучом мощного
прожектора. И я обернулся и тут же увидел недалеко от себя, на невысоком холме девушку,
черная косичка волос которой торчала вверх. На руках она держала маленькую рыжую
собачонку. На лице ее не было улыбки.
Я остановился. Показалось, что расстояние между мной и каждой из девушек было
равным, но Ирина шла мне навстречу, а та, вторая, имя которой я не знал, стояла на месте и
взгляд ее, словно сотканный из безразличия и одиночества, пронизывал меня насквозь,
пропитывал мои чувства жалостью к ней, жалостью, в которой она, возможно, и не
нуждалась.
Но Ирина приближалась, и я уже мог считать, сколько шагов осталось ей преодолеть,
чтобы дотронуться до меня.
И она дотронулась, она взяла меня за руку, и я послушно пошел за ней, все еще кося
взглядом на ту, оставшуюся стоять. И слышал как отрывисто и кратко взвизгнула собачонка
- может быть ее хозяйка, повинуясь собственным мыслям, совершенно случайно, но
довольно больно ущипнула ее?!
А я шел за Ириной по зеленому лугу и слышал звуки из жизни насекомых, и
вылавливал взглядом среди зелени желтые пятна одуванчиков.
И вдруг услышал вокруг себя леденящий топот марширующих ног, обутых в тяжелые
походные ботинки. Бросал взгляд на Ирину, но она, казалось, ничего этого не слышала. А
топот тем временем нарастал, и я даже сквозь сон почувствовал, как меня бросило в
холодный пот, и наволочка, и простыни мгновенно пропитались им и я заерзал от
неприятных ощущений, не будучи в состоянии проснуться в той степени, когда движения
тела тебе полностью подчинены. Так мой сон неожиданно превратился в заурядный кошмар,
продержав меня в том состоянии до утра.
А утром в окно снова светило добродушное солнце, и начинавшийся день ничем не
отличался от предыдущих.
Айвена в кровати не было, и я подумал, что он вовсе не приходил в номер - может быть
так и заночевал у генерала, а может быть, после моего ухода они со всей серьезностью
разрабатывали план действий на сегодняшний день?! Во всяком случае, если в городе к тому
утреннему часу что-то и происходило, то лишним шумом оно явно не сопровождалось.
Выйдя на улицу, я тут же обратил внимание на развешанные на дверях и стенах домов
листки бумаги. Только начав читать один из них, я сообразил, что это и было то воззвание,
или, если быть точнее - декларация о независимости города, о которой я уже слышал от
Айвена. Но кроме присутствия этой декларации никаких изменений, по крайней мере
внешних, в пространствах, доступных моему взгляду, я не наблюдал.
Захотелось поесть, и ноги сами привели меня в то просторное кафе, где три раза в день
кормились, если не все, то уж наверняка почти все герои, отдыхавшие в городе.
Внутри кафе было непривычно спокойно. Только несколько столиков были заняты
посетителями, да и то, посетители эти, вопреки уже утвердившейся в городе традиции, ели
молча, и, казалось, как-то сосредоточенно.
Я присел за свободный столик и принял позу нетерпеливо ожидающего клиента: уперся
локтями в полированную поверхность стола и покрутил головой, нащупывая взглядом следы
официантки.
Она не заставила себя долго ждать. Но вместо того, чтобы предложить мне меню, она
опустила на столик поднос и поставила молча передо мной тарелку овсянки, два кусочка
хлеба и стакан чая.
Я поднял на нее вопросительный взгляд, но она устояла и только перед тем, как
развернуться, проговорила тем же глуховатым голосом, которым однажды произнесла
"слонятина...": "Если бы не объявили ночью о своей независимости, то и продукты бы
вовремя прислали..."
Вкус овсянки напомнил мне о моем недавнем прошлом и я, еще не доев ее, уже
забеспокоился - нынешнее меню пахло приближающейся войной.
Я поискал среди посетителей кафе знакомые лица, но никого из друзей не увидел.
Вышел на улицу, вспотевший после чая.
Город был тих и ласков. Он лежал, расслабившись под лучами солнца, на относительно
пологом спуске. В мареве, испаряемом землей, линии стен и крыши домиков теряли
правильность и ровность, они пульсировали, дышали, тяготясь, возможно, этой влажно
соленой жарою.
Этот город за пару минут успокоил мои нервы лучше валерьянки и я, поначалу
медленно, а потом все свободнее и раскованнее зашагал назад, к своей гостинице с надеждой
встретить там Айвена или Вацлава и разузнать у них, что происходит.
В гостинице было безлюдно. Деревянный пол коридора потрескивал под моими
ногами, и из-за того, что кроме своих шагов я ничего не слышал, на душе снова стало
немного тревожно.
В моих дверях торчала записка и, взяв ее, я заметил, что пальцы мои дрожат.
"Очень жаль, что вы не застали меня. Если возможно, придите сегодня вечером.
Адель".
Я зашел в комнату, перечитывая на ходу эти два предложения.
Конечно, это было больше, чем неожиданностью.
Убрав ширмочку, я присел на кровать и задумался.
В голове не укладывалось, что сегодняшний день, такой до странности обычный,
должен был изменить мою жизнь.
Я встал с кровати и выглянул в окно. И увидел Айвена, Вацлава и других ребят,
деловитою походкой двигавшихся по другой стороне улицы. Держа в руках какие-то бумаги,
они на ходу о чем-то спорили.
Оставив записку на кровати, я выбежал из номера. Догнал всю компанию, остановил их
и потребовал, именно потребовал сообщить мне: что происходит.
- Самое интересное ты проспал! - сразу ошарашил меня Айвен. - Еще ночью мы взяли
телеграф, радиостанцию и все остальное.
- Как "взяли"?! - вырвалось у меня.
- Совершенно спокойно... - ответил Айвен.
- И без единой капли крови! - добавил Тиберий.
- А телеграфист даже поздравил нас с независимостью и в нашем присутствии отстучал
на своей машинке текст декларации, который мы направили во все основные
информационные агентства мира...
- Только арабы нас подвели... - чуть грустновато произнес Вацлав. - Ушли все
ночью...
- Черт с ними! - махнул рукой Айвен.
- Не черт, а Аллах! - поправил его кто-то.
- Прошли ночью маршем через весь город! Напугали всех! Те, кто спал - подумали,
что войска вводят! - сказал коренастый парень с татуировкой якоря на предплечье.
- А в остальном - все в порядке! - подытожил Айвен. - Теперь ждем, когда нас начнут
признавать другие державы... Вечером приходи на площадь святого Лаврентия - будем
праздновать День Независимости. Будет, кстати, первое исполнение нашего гимна!
- Ну, а сейчас вы куда?! - спросил я, поняв, что самое важное к этому часу уже
произошло.
- Выбираем дома для правительства, штаба и т.д., - объяснил Вацлав, - потом будем
выбирать дома для себя...
- Не бойся, о тебе тоже не забудем! - пообещал Айвен бодрым голосом.
- Ага, - кивнул я сам себе, переваривая новости.
- Ну до вечера! - крикнул мне Вацлав и вся компания будущих министров и просто
жителей вольного города, отвлекшись от меня, направилась дальше.
Я еще постоял минут пять, пытаясь разложить по полочкам несколько сумбурные
мысли, возникшие в моей голове после разговора с ребятами.
Наконец, начав привыкать, а главное - уже твердо поверив во все происшедшее, я
вспомнил о той неожиданной записке, оставшейся на кровати в моем номере.
- Ну, - подумал я, - если происходят чудеса, то обязательно много и сразу!
Записка была для меня чуть ли не официальным приглашением, и я, перед тем, как
пойти вверх на авеню Цесаря, вернулся в гостиницу и так долго мылся под душем, словно
старался "очистить" себя не только снаружи, но и изнутри.
Наконец, я даже погладил свою цивильную одежду - дар Айвена - и только после этого
снова вышел на улицу.
Поднялся к уже знакомому особняку (интересно, а не выберут ли его ребята под
какое-нибудь административное здание?!) и дернул цепочку колокольчика. Затем услышал
легкие спешащие шаги.
- Хорошо, что вы меня застали! - вздохнула, увидев меня, девушка по имени Адель. -
Я же просила вас прийти вечером!
Я стоял перед открытой калиткой и чувствовал себя полным идиотом. Ведь в записке
действ
...Закладка в соц.сетях
