Жанр: Электронное издание
gotodeat
.... - Давай дело. Есть у меня что ему
сказать. Мне, бляха, за державу обидно... Я у этих говнюков никогда задницу не лизал и не собираюсь.
Чью задницу имел в виду Федорович, Виригин уточнять не стал.
- Давай, Федорович, попробуй, мы помолимся за тебя. Если что - бутылка как с куста.
Старый следователь вылез из-за стола, подошел к шкафу, открыл рассохшиеся створки, извлек "малек", закупоренный
свернутой бумажкой, стакан, засохшую луковицу.
- Обойдусь... Адвокаты, они, конечно, ушлые, особливо если за деньги. Будьте здоровы.
Хлопнув одним махом стаканчик, Федорович закусил луковкой, убрал инвентарь в шкаф, после чего сунулся в сейф и
достал тонкую папочку. Присоединив ее к делу, громко икнул, сунул в карман полинявшего пиджака пачку папирос и вышел
из кабинета.
Виригин в предвкушении праздника потер руки, он почему-то не сомневался, что Федорович доведет дело до ума. Сняв
трубку телефона, он стал звонить Плахову. Ни фига! За так бить по шарам старшего оперуполномоченного еще никому не
позволялось!
- Можно, Анатолий Львович?
- Да, Иван Федорович, пожалуйста. Что по изнасилованию?
- Нормально все. Сама дала.
- Ну и славно. Это сразу чувствовалось. Сучка не захочет... Прекращайте дело.
- Да это со слов подозреваемого сама дала. А по жизни-то не сама. Стремно в подвале самой давать да со связанными
руками. Мазохистка, что ли?
- Вот как? Хм... Оставьте-ка мне дело, я повнимательнее изучу.
Районный прокурор достал из висящего на спинке стула пиджака носовой платок и вытер вспотевший лоб.
- Жарковато сегодня. К дождю.
Аркадий Львович занимал свое кресло с полгода, после смещения предыдущего прокурора, который пошел на повышение.
До этого Аркадий Львович, как водится, был замом, а еще раньше - следователем. Он увлекался поэзией и любил
подекламировать позднего Шарля Бодлера.
- Я, Толь, вот что заглянул, - размеренно начал Иван Федорович, перекатывая между пальцами папиросу. - Ты чего
санкцию на этого мокрушника не даешь?
- На которого? - удивленно-непонимающе спросил прокурор.
- Да на этого, - Федорович положил на стол дело. - Там ведь нормалек полный. Мало ли что он в отказ пошел? Первый раз,
что ли? Его на одном стволе упаковать можно, без всякого риска. Не вменит суд мокруху, за ствол все равно сядет. Чего ты
выкобениваешься? Заслали, может?
- Вы что себе позволяете? - нервно вспыхнул Анатолий Львович. - Если вы заслуженный работник, это еще не дает вам
право делать всякие грязные намеки... Я не собираюсь перед вами отчитываться о своих решениях. Санкцию не дал и давать
не намерен. Там все шито белыми нитками. Я знаю этого Виригина, он не только ствол способен подсунуть, но и целую
бронетанковую дивизию. А как чистосердечные признания получаются, не мне вам объяснять. Я закон не нарушаю и другим
не дам. Идите к себе и работайте.
- Да я, конечно, пойду, - стоптанным ботинком Иван Федорович пристукнул торчащую паркетину. - Но обидно получается.
Толь. Ты про белые нитки Орешкину талдычь, а я-то все как сквозь стекло вижу. Либо дрейфишь, либо заслали. Ты не
сердись, Толь, напрасно. Я что вижу, то и говорю, у меня выслуга давным-давно имеется, хоть завтра уволюсь. Да и годы
позволяют. Не надо, Толь, людей за скотину-то держать.
- Я подозреваю, Иван Федорович, что вы приняли. Немедленно идите домой и ложитесь спать, иначе я напишу служебную
записку в городскую прокуратуру.
- Ой, испугался... Ну принял грамм пятьдесят, так оно стимулирует. Трезво-нормость жизни. Закон, значит, блюдешь?
Может, все же подпишешь санкцию, раз по закону?..
- Вас кто, Виригин послал? Так вот учтите и передайте, что я у него на поводу не пойду, как бы ему этого ни хотелось.
- Меня еще никто никуда не посылал. Нет, посылали, конечно, но я не шел. Потому-то и могу теперь говорить что угодно
кому угодно. А то служебная записка... Хе-хе. На меня в свое время агентурные сообщения строчили. С кем спал, с кем пил, у
кого брал. За одну такую бумажку четвертак давали. Да только мне до задницы было, потому что не брал. И сажал супостатов
по делу...
- Послушайте... И не дымите здесь своим ужасным "Беломором", потом неделю не проветрить, - Анатолий Львович
брезгливо помахал рукой, разгоняя едкий дым.
- Прости, разволновался, - Иван Федорович крючковатыми, сухими пальцами вмял окурок в пепельницу. - Я тут одну
историю вспомнил. Чисто между делом. Очень такая смешная история. Я тебе ее расскажу, а потом действительно спать
пойду, а еще лучше - на пенсию. Сколько можно? Пора на рыбалочку, поудить да внучат уму поучить, а то растут оболтусами,
сплошные танцульки на уме. Все, все, не отвлекаюсь... Году эдак в позапрошлом, когда мы с тобой. Толя, в одном кабинете
следачили, жил в Новоблудске паренек один. Да ты ж должен его помнить! Тезка мой, Ваня Сарафанов. Он же как раз по
твоему делу и проходил. Да и в школе вы вроде вместе учились! Шебутной такой малый, вспомнил?
- Ну... - Анатолий Львович вновь полез за платком. - Обычное изнасилование. С отягчающими. И чего?
- Да ты мне тут про закон толковал, а в том деле с доказательствами-то похуже было, чем сейчас по Вентилятору. Ну, бляха,
кликуха... Вентилятор.
- Нормально там было все. Его кровь нашли у бабы на платье, она ему морду расцарапала. А то, что он пьяный в говно был,
дела не меняет. Водку меньше жрать надо.
- Ай, молоц-ц-ца! Действительно, полный ажур! И баба, Катька, кажись, Ваньку опознала, и кровь совпала, и рожа
расцарапана. Воистину, сгубила водка человека. Он ведь, бедняга, даже до суда не дотянул, повесился в камере от обиды.
Первый раз попасть в "хату", да с такой неавторитетной статьей... У парня ни одного ребра целого. Тут в петлю не то что
полезешь - запрыгнешь. Ты вот, я гляжу, хорошо это дело запомнил.
- Я все свои дела хорошо помню, - торопливо ответил прокурор, давая понять, что ему надоели бредни выжившего из ума,
да к тому же пьяного следователя. - И всякие истории мне слушать некогда.
- Да погодите вы, ваше преосвященство. Ты ведь, Толик, тогда, как Орешкин сейчас, к прокурору с делом ходил, санкцию
просил.
- Ходил, потому что были основания. И получил, между прочим.
- Между чем? Хе-хе. Еще бы не получить, экспертиза - штука точная, не обманешь. Верно?
С этими словами Иван Федорович раскрыл принесенную им папочку и вытащил пару листов, сцепленных скрепочкой.
- Мой сын, не дай постели датских королей служить кровосмешенью и распутству... Вот она, родимая. Настоящая. С
подписью, со штемпелем. Давай-ка почитаем, поинтересуемся.
Иван Федорович нацепил очки.
- Так, цифры пропускаем, в пролетарскую суть вникаем... Ага, вот. Выводы. "Направленные на исследование следы бурой
жидкости, изъятые с платья гражданки Райман Е.М., являются кровью второй группы, резус положительный. Кровь,
принадлежащая гр. Сарафанову И. В., относится к первой группе..." Тыры-пыры, тыры-пыры... Во как! Это, стало быть вовсе
и не сарафановская кровь на Катьке-то была? А Ивана-то арестовали! Значит, то ли прокурор слепой, то ли я идиот. Как
думаешь, Толик? Я идиот?
Анатолий Львович обильно увлажнился потом, еще раз промокнул лоб и выжал платок. Щеки порозовели, - видно,
общение с коллегой вызывало раздражение кожи.
- Может, магнитные бури тогда налетели, или затмение луны приключилось, раз прокурор группы крови перепутал? Ан
нет! Не было тогда ни бурь, ни затмений. Это хитрожопый следователь Толя затмение устроил, сунул в дело совершенно
другое заключение. Где и группы совпадали, и резусы. Тип-топ. Ай, молоц-ц-ца! Глупо волноваться из-за каких-то там пятен.
Будут пятна какие надо. А как следователь эксперта сумел уговорить, без разницы. Главное, что поехал Ваня Сарафанов в
тюрьму. Выпить, конечно, Ваня любил, особенно на халявку. Как уж его к этой Катьке занесло? Чего он там у нее пил и
сколько? Не известно. Проснулся, в итоге, с ширинкой расстегнутой да рожей расцарапанной. Катька сопли утирает горючие,
а в дверь участковый стучит-барабанит. "Что, Катюша, случилось?" - "Да как же, Иванушка? Ведь домогался ты до меня
грязно, а потом и вовсе надругался над девичьей честью. Трахнул, короче. Неужто не помнишь?" А Иванушка до того
уставший был, что действительно не помнил. Участковый Ваню - в кандалы и в участок. Следом Катенька с заявлением. А
потом и следователь Толя подключился, дельце возбудил. Такая, блин, вечная молодость.
Анатолии Львович больно переваривал услышанное - капельки пота, будто сережки, повисли даже на мочках прокурорских
ушей. Его, как истинного любителя поэзии, не могло не огорчить услышанное. Особенно тот факт, что первое, настоящее
заключение эксперта сейчас вдруг оказалось у этого старого козла.
А старый козел Иван Федорович не унимался:
- И чего это следователь Толя такое рвение проявил? Он все дела по изнасилованиям еще на начальной стадии разваливал -
"сама дала!". А тут... Какого, спрашивается, члена? Как раз дело в нем, в члене. Ведь кроме того, что Толя с Ваней в одной
школе учились, так еще и за одной и той же дивчиной бегали. А дивчина гарна взяла да и Ваню выбрала, не понимая, что
страдает Толя и мучается душою. И ни на какие Толины уговоры не поддавалась, и слушать-то ничего не желала. Обидно
стало Толе, что его, крупного следственного работника с отдельной квартирой, променяли на какое-то быдло из общежития.
Не по-взрослому это, не по-серьезному. И стоит, наверное, раскрыть невесте глаза, кто есть на самом деле ее будущий супругизбранник.
Какой он маньяк-насильник. На первых встречных женщин кидается, просто Чикатило. Сексу - бой! Спасибо,
Толя, спасибо, родной. Раскрыл ты мне очи мои затуманенные А Толя от радости, что так судьба повернулась, потерял голову
свою находчивую да вот эту бумажку на столе и бросил без хоза. Нельзя такие бумажки без хоза бросать. Их глотать надо или,
на худой конец, сжигать в пепельнице, а пепел в форточку выдувать, как Штирлиц делал.
- Это ты, значит, у меня по столу шакалил? - прошипел задетый за живое прокурор.
- Я не шакалил, а присматривал, как наставник. Нельзя в системе без призора да присмотра. И если б паренька в тюряге не
задавили, эта бумажка бы еще тогда нашлась. Но... Преставился раб Божий Иван, царство ему небесное. Бумажка-то уже
вроде как бесполезна для него, выкинуть ее да забыть. Но в нашем деле любая бумажка дороже свободно конвертируемых
рублей. Я и приберег ее до лучших времен, как знал, что пригодится... Вот я и хочу сейчас вернуть ее тебе. Дорог шампунь к
перхоти...
- Можешь свою сраку ею подтереть.
- Это ты, Толик, сгоряча, от досады, - все так же спокойно и размеренно продолжал Иван Федорович. - Можно, конечно, и
подтереться, да испачкаться боюсь... Дело-то в архиве лежит, поднять не долго. И рассмотреть повнимательнее, что в нем за
экспертизка. Да почитать, что там Катенька говорила. Кстати, а не с ней ли я третьего дня тебя в кабаке на площади приметил?
Рыженькая такая, в белой юбчонке? И кабак ничего, из дорогих. ан вы, оказывается, в сотоварищах ходите? Дружба, никак?
- Хм... Ладно, давай по-деловому. Сколько хочешь?
- Чего? Денег, что ли?
- Что ли.
- Ты, наверное, Толик, главного не осознал. Не деньги мне, старому человеку, нужны. А раскаяние твое, глубокое
осознание случившегося. Чтоб порадовался я за душу спасенную.
- Ты прямо апостол.
- Много повидал, Толик, да всякого. Как, к примеру, в Питере блокадном всю бригаду поваров к стенке поставили, потому
что булочки к завтраку в Смольном недостаточно теплыми оказались. Я тогда совсем молоденьким был, несмышленым... Сам
всяческих глупостей натворил. И теперь вот искупить хочу, чтобы перед Господом не с одними грехами предстать. Ты, когда
до моих годков доживешь, поймешь. А в тридцать лет, конечно, только Христос не грешил. Так его за это и на крест.
Федорович еще раз громко икнул и открыл на нужной странице уголовное дело.
- Давай-ка, Толя, арестовывай Анохина, нечего ему на воле блудить. Не ошибешься. А улики - вещь наживная. Будет
желание, будут улики.
Следователь развернул дело и положил его перед прокурором.
- Не морщи мозг, Толик, подписывай санкцию. Вон там, в верхнем углу.
Толика обуревали тяжкие думы. Подписывать санкцию было не ведено - не ведено жестко и решительно. Старшими
товарищами по службе. Смотрящими и надзирающими. От настроения которых находилась в прямой зависимости карьера
молодого прокурора. Ни карьеру себе, ни настроение им портить не хотелось.
Анатолий Львович, конечно, не знал всей подоплеки, но прекрасно понимал, что за Вентилятором стоят строгие дяди,
которые совершенно не заинтересованы в раскрытии их маленьких секретов. Угораздило ж этих чудо-оперов Анохина
тормознуть, да еще со стволом на кармане... Писали б лучше свои справки.
...И самое досадное, что уже пообещал. Сделать все возможное.
Федорович, наверное, догадался о терзаниях Анатолия Львовича.
- Ты, Толь, не шибко переживай, ежели кому пообещал. Тебя ж ведь завтра самого, чуть что, мордой в эту бумажку сунут.
Почему, спросят, не подписал? Почему преступника не арестовал по всей строгости закона? Нехорошо. Напрасно. Стук прямо
в темя - и нету Кука. Одни люди уходят, другие приходят, а что сделано, то сделано. Потом захочется исправить, ан поздно...
Анатолий Львович расстраивался все сильнее и сильнее - Федорович, несмотря на то что был пьяным, рассуждал трезво. И
как оно может получиться? Старик совсем плох. Возьмет маразматик да и сунет эту чертову экспертизу какому-нибудь
поборнику справедливости. А поборников, их хлебом не корми, дай только ближнего в асфальт закатать. Объясняй потом на
нарах, что вовремя бумажку не порвал и ею враги воспользовались.
Из двух зол...
Матюгнувшись в душе и от души, Анатолий 1ьвович взял со стола ручку и вывел в углу постановления на арест свой
автограф. Правда не размашисто, как обычно, а стеснительно мелко.
- Ай, молоц-ц-ца! - похвалил прокурора Иван Федорович. - Чувствую раскаяние и авторитетность поступков. Приятно,
когда в человеке видно не прокурора, но человека.
Он поднялся, захлопнул дело.
- Экспертизу! - напомнил бдительный Анатолий Львович.
- Ах да, пожалуйста. Больше не бросай, чай не фантик от жвачки...
Вернувшись к себе, Федорович первым делом ринулся к шкафу и принял за победу.
- Порядок, Федорович? - нетерпеливо спросил Виригин.
- Юноши, у вас таблеток от голода нет? Закусить бы. - Федорович порылся" в шкафу, но, видно, запасы закуски иссякли. -
Эх, молодежь... Конечно, порядок! Не было б порядка, я бы не вернулся. Что ж ты, Паша, нормально не объяснил Анатолию
Львовичу всю ситуацию?
- Да объяснил я...
- Как же объяснил, когда он ни про ствол, ни про Верку ничего не слышал. А как услышал, аж ручку у меня из рук
выхватил, пальцы от радости ходуном ходили. Ой, он от счастья колотуху забыл поставить, а я-то, старый дурень, не
напомнил. Сходи еще разок, потревожь малость. А заартачится вдруг, напомни про дело братьев Токаревых - от моего имени,
конечно. Он тебе весь лист печатями разукрасит.
ГЛАВА 14
- Лет двести назад в Италии жил один художник. Жак Линне, кажется. Он был очень похож на одного разбойника,
которого ловила полиция. Очень сильно похож. Кое-кто донес, его и арестовали. Посадили в тюрьму. Он клялся, что никого
не грабил и не убивал, но никто не верил, и его ждала виселица. Тогда в ночь передо казнью он попросил у охранника угля и
нарисовал на стене портрет Мадонны - такой великолепный, что охрана, пришедшая утром за Жаком, застыла от восхищения.
Линне поверили и отпустили на свободу, судьи посчитали, что человек, рисующий такие картины, не способен совершить
преступление.
- Да? - Плахов скептически посмотрел на Настю. - А вдруг он все же того, грабил? А жить захочешь, не то что Мадонну
нарисуешь, самого Майкла Джексона изобразишь.
- При чем здесь Майкл Джексон?
- Мадонну-то нарисовал.
- Да ну тебя... Никого он не убивал, а то, что сделал, - настоящее чудо.
- Тоже мне чудо, - рассмеялся Игорь. - Вот у нас как-то такой чудило попался. Двоих замочил. Так никаких картин этот
урод не рисовал.
Заслал следователю через адвоката десять тонн и спокойно вышел на подписку о невыезде без всякого угля. Вышел и не
вернулся. До сих пор где-то ходит. Так и твой Линне, наверное. А картинка на стене - так, предлог, для блезиру...
- Ты законченный циник, - обиделась Настя.
- Можно поспорить, - возразил Плахов, - но не хочу. Был бы я циником, плыла бы сейчас твоя сестрица где-нибудь в
низовьях Блуды, а Вентилятор вместо камеры сидел бы в кабаке и жрал судака в тесте, вместо макарон с тараканами.
Настя помолчала немного, допила вино, а потом серьезно спросила:
- Ты уверен, что все в порядке? С Вентилятором? Того-то за десять тысяч отпустили...
- Не терзайся, Анастасия, прорвемся. - Игорь разлил остатки вина по фужерам и убрал бутылку со стола. - Скотланд-Ярд
всегда стоял на защите семьи Баскервилей. Никуда наш дружок не денется. Будь он трижды Пикассо и четырежды Лючано
Паваротти. За любовь!
Вино, купленное в ларьке, слегка отдавало марганцовкой, несмотря на многочисленные нашлепки, голограммы и печати на
бутылке.
- "Шанель номер пять". С элементами жидкости для снятия лака. Закусывай, - Плахов кивнул на тарелку с нарезанными
огурцами.
- По-моему, нормальное вино.
- Вскрытие покажет. Ты чего какая-то утомленная? Да не переживай, говорю. Верку охраняют, я договорился с шефом -
даже если художник через адвоката весточку корешам залет, чтобы те сестру твою обработали, не беда. Их самих так
обработают, в соседней палате лягут.
- Игорь, а ты бьешь людей? Ну, я имею в виду, на работе?
- Опца-дрица... - Плахов удивленно посмотрел на Настю. - Это мы к чему?
- Сама не знаю. Не представляю тебя...
- В роли инквизитора, - закончил Игорь.
- В общем, да.
- И напрасно! Допрос без пытки, что игла без нитки.
- Да я серьезно спрашиваю...
- Бить или не бить, вот в чем вопрос. Я серьезно и отвечаю. У меня даже книга в кабинете есть - каталог пыток и казней. С
картинками. Я строго по ней работаю, а ты что хотела? Чтобы я личным обаянием бандюг раскалывал? Так обаяния моего
минут на десять хватает, потом лезет гнилая сущность.
- Меня только не бей, если попадусь.
- Тебя - не буду! Мне с тобой еще жить. К слову, был у нас опер один, Ленька Косорот. Такой же, как я, отмороженный,
даже еще покруче. Любил он дубиной где надо и где не надо помахать. Прозвище у него было Великий Немой. Жутким
косноязычием страдал, двух предложений связать не мог. Поэтому говорил он мало, предпочитал, когда люди сами
рассказывали, а еще лучше - писали. Одну фразу, правда, он постоянно бубнил: "Что нужно сделать, когда не помогает
паяльник? Нужно взять еще один паяльник". Ногти, конечно, не вырывал и зубы напильником не стачивал, но допрашивал с
пристрастием регулярно. На чем и спалился.
Припечатал как-то гражданина к стене, а стена хлипкая оказалась, давно на ремонт напрашивалась, не выдержала... Прямо
контур в ней и остался. Гражданин потом с претензиями в контрольные органы помчался, Леньку быстренько на гражданку
списали, а отпечаток закрыли сейфом. Кстати, ту стену до сих пор так и не починили. Но не суть.
Остался Косорот без средств на жизнь, запил с горя. Ничего, кроме дубинки, в руках отродясь не держал. Только хотел
пропадать, но повезло, встретил приятеля-журналиста. Тот услышал про беду и говорит: "Давай к нам, в газету. В отдел
криминальной хроники. Как раз сейчас вакансия есть. Ты и тему хорошо знаешь, и связи в ментовке остались. Получать
будешь не меньше - это по крайней мере". А Ленька и отвечает: "Я бы с радостью, но ведь не то что писать, я и говорить
нормально не умею, какой из меня журналист?" - "Да ерунда, это не главное. Никто сразу профессионалом не становится. А
работа наша с твоей прежней схожая. И там, и там один результат - статья".
Подумал, подумал Ленька и согласился. Журналист его редактору отрекомендовал как надо, мол, давно человек пишет, но
пока нигде не публиковался. Зачислили Косорота в штат, редактор ему первое задание дает: "Поезжай к одному крупному
товарищу и возьми у него интервью на тему криминала в нефтяной сфере. Это сейчас очень актуально. Товарищ много
должен знать, он сам, по имеющейся у нас информации, в криминале по уши. А после статейку напиши. Желательно к
понедельнику". - "Ладно, - отвечает Ленька, - напишу".
В тот же день позвонил этому нефтянику, а тот - "у меня времени нет на всякие глупые интервью, я, мол, не эстрадная
звезда, а крупный предприниматель". Ленька выслушал спокойно, Посочувствовал, попрощался, а потом повесточку выписал:
"Прошу явиться тогда-то, туда-то, иметь при себе паспорт. В случае неявки будете доставлены приводом". Удивительно, но
мужик пришел - наверное, узнать решил, с каких это пор в редакцию газет по повесткам вызывают, да возмутиться
справедливо.
Не знаю уж, как он возмущался, но когда редактор решил заглянуть в кабинет, посмотреть как новый журналист работает
над статьей, то увидел весьма душевную сцену. Рядом с подоконником, одной рукой пристегнутый к батарее, сидел какой-то
позеленевший дядька и свободной рукой писал что-то на листе бумаги. Ленька же расхаживал по кабинету гоголем,
покручивая в руках ментовскую резиновую дубинку - оставил себе на память о службе в органах.
Редактор не понял сначала, что такое творится, задал вопрос на отвлеченную тему: "Когда, Леонид Семенович, статья
готова будет?" Леонид Семенович к пристегнутому подошел, через плечо заглянул и отвечает: "Минут через пятнадцатьдвадцать.
Да тут и не на одну статью хватит, ту целый букет! Товарищ коммерсант пишет слабовато, зато фактура классная!"
Конечно, после этого Леньку из газеты турнули, он сейчас магазин элитного женского белья охраняет. Но статью
напечатали. Про нефтяной бизнес. Почти один в один, с незначительной редакторской правкой. Не знаю, имела ли статья
читательский успех, но прокуратуре она понравилась. Автора арестовали, возбудив уголовное дело. Статья называлась: "Явка
с повинной, или Король бензоколонки". Ну что, я тебя не утомил. А то если заскучала, давай еще "Шанеля-муската" возьмем.
- Нет, не хочу...
Плахов поднялся и задернул занавеску. По коридору общаги с визгом промчался табун - соседские дети играли в "мафию".
Игорь взял чайник.
- Посиди, я сейчас.
На кухне к нему подошел Вадик из седьмой комнаты, шестилетний пацан.
- Дядя Игорь, а Сережа когда вернется?
- Не знаю, Вадик, - растерянно ответил Плахов. - К школе. Наверное.
- У меня его "Киндер". Вот, - Вадик протянул маленький автомобиль из "Киндер-сюрприза". - Просто у меня такой уже
есть. Передайте Сереже.
- Да, Вадик, хорошо.
Игорь с минуту постоял у плиты, глядя в пустоту, затем очнулся, положил игрушку в карман рубашки, выключил газ и
вернулся в комнату.
Паша Орешкин бегло осмотрел стол, проверяя, не забыл ли чего, захлопнул "дипломат" и крикнул матери, возившейся на
кухне:
- Ма, я поехал. Будут звонить - я целый день в конторе.
Паша жил с родителями, на свою жилую площадь перспектив пока не было. Жениться не хотелось, дурное дело - не хитрое,
гулять-плясать - это пожалуйста, но под венец - Боже упаси. Все его приятели, разменявшие свободу на мнимое счастье,
теперь при каждой встрече плакались, вспоминая беззаботное холостяцкое Бремя. Не слушались, а теперь ползают с
колясками по двору да охают.
Сегодня Паша встал пораньше, еще раз прочитал текст обвинения, которое собирался предъявить Вентилятору. Это был
Пашин дебют, первый арест, и облажаться не хотелось. Тем более что адвокат у Анохина - юрист с двадцатилетним стажем,
значит, будет цепляться за любую не правильно поставленную запятую. Поэтому весь вчерашний вечер Паша потратил на
муки творчества, используя краткие указания Федоровича, справочную литературу и орфографический словарь. Естественно,
что обвинение Орешкин предъявлял только по факту незаконно носимого ствола - убийство Леопольда Салтыкова ничем,
кроме признания, пока не подтверждалось, да к тому же Анохин от него отказался.
Часть материалов дела Паша взял домой сейчас положил в "дипломат". Постановление на арест тоже было здесь. Виригин
вчера снял с постановления ксерокопию, чтобы обрадовать Вентилятора и, воспользовавшись "хорошим" настроением
заключенного, попробовать раскрутить его на заказчика.
Федорович тоже обещал приехать на службу пораньше, чтобы прочитать Пашино творение, выявить недочеты и ошибки.
Затем предстояло отпечатать шедевр на машинке - пожалуй, наиболее сложная часть работы. Печатал Паша пока медленно,
одним пальцем, а уложиться надо было к трем часам, после чего следовало бежать в изолятор и совершать таинство обряда.
Вечером еще к зубному, не забыть бы номерок...
Паша бросил в "дипломат" приготовленные матерью бутерброды, щелкнул замочками и с Богом отвалил.
Погода по-прежнему радовала невыносимой жарой, даже утром на улице было душно. На пляж бы, да с девчонками... А
тут потей в кабинете, парь мозги. И чего его понесло в прокуратуру? Во всем Коломбо виноват. Как там все красиво, никакой
писанины, никаких санкций. Ходит себе мужичок, улыбается, с полуоборота всех раскалывает.
Паша пересек тенистый двор, направляясь к арке, ведущей на проспект. У помойки урчала старенькая "пятерка" с мятым
крылом. Мужик в очках ковырялся в моторе, ворча и страдальчески морща лоб. Заметив Орешкина, он выпрямился и
окликнул следователя:
- Парень, будь другом, давани газок. Карбюратор ни в жопу, никак не отрегулировать.
- Вообще-то я спешу... - на ходу ответил Паша. - Извини, батя.
- Да секундное дело, - настаивал водитель. - Я тебя подброшу. Куда тебе?
- На Гагарина.
- Почти по пути, я на аллею Партизан, выручи.
Паша прикинул, что ему действительно по пути, притормозил, поставил "дипломат" на землю и сел за руль.
- Давай потихоньку. - Мужик склонился над капотом, ковыряясь в карбюраторе. - Еще, еще... Стоп. Порядок. Сейчас
поедем, спасибо.
Паша пересел на пассажирское сиденье, а водитель вытер руки об ветошь и закрыл капот.
- Фу, ну ведро. Черт дернул "копейку" продать... Каждый раз такая задница!
Пару раз
...Закладка в соц.сетях
