Жанр: Электронное издание
Gerrits1
...араты гудят и журчат, исполняя свою нескончаемую колыбельную.
Я подхожу к компьютеру и вызываю список пациентов пятого западного корпуса. В
этом корпусе двадцать палат, которые располагаются в форме буквы Н, а рабочее
место медсестры находится как раз в поперечине. Я просматриваю список пациентов -
всего их тридцать три, - обращая внимание на возраст и диагноз. Останавливаюсь на
двенадцатом имени, пациенте из палаты 521.
"Герман Гвадовски, 69 лет. Лечащий врач: доктор Кэтрин Корделл. Диагноз:
экстренная лапаротомия вследствие множественной травмы брюшной полости".
Палата 521 находится в коридоре, параллельном палате Нины Пейтон. Оттуда
палата Нины не просматривается.
Я щелкаю мышью по строчке "господин Гвадовски" и получаю доступ к результатам
его анализов. Он находится в больнице вот уже две недели, и практически ежедневно у
него берут анализы. Я представляю себе его руки с исколотыми венами, покрытые синяками.
По результатам его анализа на сахар я вижу, что он диабетик. Высокий уровень
лейкоцитов указывает на наличие какой-то инфекции. Я замечаю, что в его ране на ноге
начинает развиваться некроз, что характерно для диабета, при котором нарушается
процесс кровообращения в конечностях.
Я сосредоточиваюсь на электролитах. Уровень калия устойчиво повышается: 4,5 две
недели назад, 4,8 на прошлой неделе, 5,1 вчера. Он стар, и его разрушенные диабетом
почки ежедневно выделяют токсины, которые накапливаются в крови. К таким
токсинам относится и калий.
Очень скоро он перешагнет предельно допустимый рубеж.
Я никогда не видел этого господина Германа Гвадовски - по крайней мере, в лицо. Я
подхожу к пробиркам с кровью и смотрю на этикетки. Лоток как раз из пятого корпуса,
восточного и западного крыла, и в лунках стоят двадцать четыре пробирки. Я нахожу
пробирку с красной пробкой из палаты 521. Это кровь господина Гвадовски.
Я вытаскиваю пробирку и изучаю ее, поворачивая на свет. Кровь не свернулась, и
жидкость выглядит темной и противной, как будто ее качали вовсе не из вены господина
Гвадовски, а из затхлого колодца. Я открываю пробирку и принюхиваюсь к ее
содержимому. Я чувствую запах стариковской мочи, тошнотворную сладость инфекции.
Я улавливаю запах тела, тронутого тленом, пусть даже мозг его продолжает
отрицать, будто оболочка умирает.
Вот так я знакомлюсь с господином Гвадовски.
Дружба будет недолгой.
Анджела Роббинс, будучи добросовестной медсестрой, была крайне возмущена тем,
что десятичасовая доза антибиотиков для Германа Гвадовски до сих пор не доставлена.
Она подошла к дежурному администратору пятого западного корпуса и сказала:
- Я жду внутривенные препараты для Гвадовски. Вы не могли бы еще раз позвонить
в аптеку?
- А вы проверяли доставку? Она была в девять.
- Там ничего не было для Гвадовски. Ему нужно срочно делать инъекцию зосина.
- О, я вспомнила. - Администратор встала из-за стола и подошла к ящику,
стоявшему на другом прилавке. - Недавно принесли из четвертого западного корпуса.
- Из четвертого?
- Да, лекарства по ошибке доставили на другой этаж. - Администратор сверилась с
табличкой. - Гвадовски, палата пять-двад-цать-один-А.
- Все правильно, - сказала Анджела, забирая пакет с лекарствами. По пути в палату
она еще раз прочитала этикетку, проверив имя пациента, лечащего врача и дозу зосина,
которую добавили к солевому раствору. Все оказалось правильным. Восемнадцать лет
назад, когда Анджела только начинала работать в больнице, дежурная медсестра могла
сама прийти в аптеку, взять пакетик с внутривенным лекарством и добавить его к
выписанным препаратам. Из-за неоднократных ошибок, допущенных невнимательными
медсестрами, и последовавших за ними судебных процессов порядок выдачи лекарств
изменился. Теперь даже обыкновенная емкость, содержащая солевой раствор с
добавлением калия, должна была пройти через больничную аптеку. Это был очередной
узел и без того сложной механики здравоохранения, и Анджела в глубине души
возмущалась таким порядком. Усложнение процедуры выдачи лекарств повлекло за собой
опоздание более чем на час в доставке жизненно важного препарата.
Она подвесила к капельнице свежую емкость. Все это время Гвадовски лежал, не
двигаясь. Вот уже две недели он находился в коме и уже источал запах скорой смерти.
Анджела слишком давно работала медсестрой и научилась распознавать этот запах, который,
как и кислый запах пота, был прелюдией к финалу. Всякий раз, улавливая его, она
тихонько бормотала: "Этот не выживет". То же самое она подумала и сейчас, включая
капельницу и проверяя жизненные показатели пациента: "Этот не выживет". И все равно
она выполняла свои обязанности так же старательно, как и в отношении любого другого
пациента.
Подошло время обтирания. Она поднесла к кровати таз с теплой водой, намочила в
нем губку и стала протирать лицо Гвадовски. Он лежал с открытым ртом, язык его был
сухим и сморщенным. Если бы только родные позволили ему уйти. Если бы только
освободили от мучений. Но сын по-прежнему настаивал на уходе за больным, и старик
продолжал жить, если только это можно было назвать жизнью. Как бы то ни было, сердце
все билось в разрушающейся оболочке тела.
Она приподняла больничную пижаму пациента и осмотрела брюшную полость. Рана
выглядела красноватой, что обеспокоило медсестру. На руках пациента уже не было
живого места, так что для внутривенных инъекций была доступна лишь центральная вена.
Анджела следила за тем, чтобы рана была чистой, а повязка свежей. После обтирания она
собиралась сменить ее.
Она протерла тело, пробежав губкой по выступающим ребрам. Она бы сказала, что
этот пациент никогда не отличался развитой мускулатурой, а теперь его грудная клетка
больше напоминала костяной каркас, обтянутый пергаментом.
Медсестра расслышала шаги и, к своему неудовольствию, увидела в дверях сына
Гвадовски. Одним лишь взглядом он заставил ее нервничать - таким уж он был
человеком, привыкшим во всем видеть чужие огрехи. Так же он вел себя и с родной
сестрой. Однажды Анджела слышала, как они ругались, и еле удержалась, чтобы не
вступиться за бедную женщину. В конце концов, Анджела была не вправе высказать
этому сукину сыну все, что она о нем думает. Но и быть с ним чрезмерно любезной тоже
была не обязана. Поэтому она лишь кивнула ему в знак приветствия и продолжила
процедуру.
- Как он? - спросил Иван Гвадовски.
- Без изменений. - Ее тон был прохладным и деловым. Ей хотелось, чтобы он ушел,
перестав притворяться, будто заботится об отце, и предоставил ей возможность делать
свое дело. Она была достаточно проницательной, чтобы понимать, что сын бывал здесь
вовсе не из-за любви к отцу. Просто он привык властвовать над всем и вся. В том числе и
над смертью.
- Врач уже осматривал его сегодня?
- Доктор Корделл бывает здесь каждое утро.
- И что она думает по поводу того, что он до сих пор в коме?
Анджела положила губку в таз и выпрямилась.
- Я не знаю, что тут вообще можно сказать, господин Гвадовски.
- Как долго он будет находиться в таком состоянии?
- Ровно столько, сколько вы ему позволите.
- Что это значит? - вспылил он.
- Вам не кажется, что было бы человечнее отпустить его?
Иван Гвадовски свирепо уставился на нее.
- Да, это многим облегчило бы жизнь, не так ли? И к тому же освободится
больничная койка.
- Я не это имела в виду.
- Я знаю, как оплачиваются сегодня больницы. Если пациент задерживается надолго,
вы несете убытки.
- Я говорю только о том, что было бы лучше для вашего отца.
- Для него было бы лучше, если бы врачи как следует выполняли свою работу.
Чтобы не говорить ничего, о чем потом пришлось бы пожалеть, Анджела отвернулась,
взяла из таза губку, отжала ее дрожащими руками.
"Не спорь с ним. Просто делай свое дело. Этот человек - из тех, кто всегда считает
себя правым".
Она положила влажную губку на живот пациента. Только в эту минуту она осознала,
что он уже не дышит.
Анджела тут же приложила руку к его шее, чтобы нащупать пульс.
- В чем дело? - воскликнул сын. - С ним все в порядке?
Она не ответила. Бросившись мимо него, она выбежала в коридор.
- Синий сигнал! - закричала она. - Подайте синий сигнал, палата пять-двадцатьодин!
Кэтрин вылетела из палаты Нины Пейтон и ринулась в соседний коридор. В палате
521 уже толпились врачи, а в коридоре собрались ошарашенные студенты-медики,
которые, вытянув шеи, пытались разглядеть, что будет происходить дальше.
Кэтрин ворвалась в палату и громко, чтобы ее расслышали в этом хаосе, крикнула:
- Что случилось?
Анджела, медсестра Гвадовски, сказала:
- Он просто перестал дышать. Пульса нет.
Кэтрин пробралась к койке и увидела, как другая медсестра, зафиксировав на лице
пациента кислородную маску, уже закачивает кислород в легкие. Врач делал реанимацию,
мощными нажатиями на грудную клетку пациента разгоняя кровь от сердца по артериям и
венам, питая жизненно важные органы, питая мозг.
- Электрический разряд подключен! - выкрикнул кто-то.
Кэтрин бросила взгляд на монитор. Прибор-самописец показывал желудочковое
трепетание. Сердце уже не сокращалось. Вместо этого подрагивали отдельные мышцы, а
само сердце превратилось в дряблый мешок.
- Дефибриллятор готов? - спросила Кэтрин.
- Сто джоулей.
- Начинайте!
Медсестра поместила электроды дефибриллятора на грудь пациента и прокричала:
- Всем отойти!
Последовал электрический разряд, который дал встряску сердцу. Тело пациента
подскочило на матрасе, словно кошка на раскаленной решетке.
- Без изменений!
- Внутривенно один миллиграмм эпинефрина, потом еще раз электрошок на сто
джоулей, - скомандовала Кэтрин.
Эпинефрин ввели в вену пациента.
- Разряд!
И опять последовал электрошок, и тело дернулось.
На мониторе кривая ЭКГ резко взлетела вверх и снова превратилась в дрожащую
линию. Это были последние судороги угасающего сердца.
Кэтрин смотрела на своего пациента и думала: "Как же я смогу оживить эту груду
костей?"
- Вы хотите... продолжить? - запыхавшись, спросил врач-реаниматолог. На его
лице выступил пот.
Я вовсе не собиралась возвращать его к жизни, подумала она и уже приготовилась
дать отбой, когда Анджела прошептала ей на ухо:
- Сын здесь. Он наблюдает.
Кэтрин бросила взгляд на Ивана Гвадовски, который стоял в дверях. Теперь у нее не
было выбора. Если они чуть ослабят усилия, сын тотчас кинется взыскивать с них
моральный ущерб.
На мониторе тонкая линия дрожала на поверхности бушующего моря.
- Давайте еще раз, - сказала Кэтрин. - Теперь двести джоулей. И возьмите у него
кровь на анализ!
Она расслышала громыхание тележки процедурной сестры. Тут же появились трубки
для забора крови и шприц.
- Я не могу найти вену!
- Используйте центральную.
- Всем отойти!
Последовал новый мощный электрический разряд.
Кэтрин смотрела на монитор в надежде на то, что электрошок разбудит сердце. Но
вместо этого линия ЭКГ превратилась в мелкую рябь.
Ввели очередную дозу эпинефрина.
Врач-реаниматолог, красный и потный, продолжал качать грудную клетку. Свежая
порция кислорода была подана в легкие, но все усилия напоминали попытку вдохнуть
жизнь в высушенную мумию. Кэтрин уловила смену настроения среди персонала, в их
голосах уже не было прежней взволнованности, и слова произносились вяло и
автоматически. Теперь их действия были чисто механическими, лишенными всякого
смысла. Она огляделась по сторонам, увидела лица десятка или более врачей и медсестер,
столпившихся возле кровати, и поняла, что исход для всех очевиден. Они просто ждали ее
команды.
И она последовала.
- Давайте составлять протокол, - произнесла она. - Одиннадцать тринадцать.
В молчании все отошли от кровати и уставились на Германа Гвадовски, который
остывал, опутанный проводами и трубками. Медсестра отключила кардиомонитор, и
экран погас.
- А где же электронный стимулятор сердца?
Кэтрин, подписывая протокол по факту смерти, обернулась и увидела, что в палату
зашел сын пациента.
- Там уже нечего спасать, - пояснила она. - Мне очень жаль. Мы не смогли
заставить его сердце биться.
- Разве не для этого используют электронные стимуляторы сердца?
- Мы сделали все возможное...
- Ничего, кроме электрошока, вы не делали.
"Ничего?" Она оглядела палату, заваленную доказательствами их усилий: шприцами,
трубками, смятыми упаковками препаратов - тем медицинским мусором, который
остается после каждой битвы за жизнь. Присутствовавшие в палате наблюдали за происходящим,
ожидая увидеть, как ей удастся справиться с возникшей проблемой.
Кэтрин отложила в сторону протокол, чувствуя, что с ее губ готовы сорваться самые
резкие слова. Она все-таки сумела сдержаться и не выпалить их. Вместо этого она
направилась к двери.
Где-то на этаже кричала женщина.
В одно мгновение Кэтрин выбежала из палаты, и медсестры бросились за ней.
Завернув за угол, она увидела, что возле палаты Нины всхлипывает санитарка. Стул около
двери пустовал.
"Здесь должен был дежурить полицейский. Где он?"
Кэтрин резко распахнула двери и застыла от ужаса.
Первое, что она увидела, была кровь, яркие струи которой стекали со стены. Потом
она перевела взгляд на пациентку, лежавшую на полу лицом вниз. Нина упала между
кроватью и дверью, как будто ей удалось сделать несколько шагов, прежде чем ее
настигла смерть. Капельница была отсоединена, и солевой раствор капал из открытой
трубки на пол, где уже образовалась лужа, а рядом была другая, огромная, красного цвета.
"Он был здесь. Хирург был здесь".
Хотя каждая клеточка ее тела подавала сигнал бежать отсюда, и поскорее, она
заставила себя сделать шаг вперед и встать на колени возле Нины. Брюки мгновенно
пропитались кровью. Еще теплой. Она перевернула тело на спину.
Одного взгляда на белое лицо и широко раскрытые глаза было достаточно, чтобы
понять: Нина мертва.
"А ведь только что я слышала биение твоего сердца".
Медленно выныривая из полузабытья, Кэтрин подняла голову и обвела взглядом
испуганные лица столпившихся вокруг людей.
- Полицейский, - произнесла она. - Где полицейский?
- Мы не знаем...
Пошатываясь, она поднялась с колен, и коллеги расступились, пропуская ее к выходу.
Не обращая внимания на капающую с нее кровь, она вышла из палаты, безумным
взглядом окидывая коридор.
- О Боже, - произнесла медсестра.
В дальнем конце коридора пол пересекала темная линия. Кровь. Она вытекала из-под
двери раздаточной.
Глава 13
Риццоли заглянула в больничную палату Нины Пейтон, огороженную полицейской
лентой как место преступления. Струи артериальной крови на стене уже засохли,
образовав причудливый узор. Она прошла дальше по коридору к раздаточной, где было
обнаружено тело полицейского. Вход в комнату тоже был перекрыт лентой оцепления.
Инвентарь, хранившийся в этом помещении, - капельницы, подкладные судна, тазы,
коробки с латексными перчатками - был залит кровью. Здесь погиб их боевой товарищ, и
для каждого полицейского из Бостона охота на Хирурга отныне становилась делом чести.
Она обратилась к одному из патрульных:
- Где детектив Мур?
- Внизу, в администрации. Там просматривают пленки с камер видеонаблюдения.
Риццоли оглядела коридор, но не заметила ни одной камеры слежения. Значит, у них
не будет никакого материала по этому коридору.
Спустившись вниз, она прошла в конференц-зал, где Мур и две медсестры
просматривали видеопленки. Никто не обернулся при ее появлении; все взгляды были
устремлены на экран телевизора, где прокручивалась видеозапись.
В кадре появились лифты пятого западного крыла. Дверь лифта была открыта. Мур
нажал на кнопку "стоп-кадр".
- Вот, - сказал он. - Это первая группа, которая вышла из лифта, после того как
был подан сигнал. Я насчитал одиннадцать пассажиров, и все они бегом кинулись из
лифта.
- Так и должно быть в случае поступления синего сигнала, - пояснила старшая
медсестра. - Оповещение проходит по центральному больничному селектору. Все, кто не
занят на операциях, должны откликнуться.
- Посмотрите внимательно на эти лица, - попросил Мур. - Вы всех узнаете? Есть
среди этих людей кто-нибудь, кому не следовало там находиться?
- Я не могу разглядеть все лица сразу. Они выходят толпой.
- А вы, Шарон? - обратился Мур ко второй медсестре.
Шарон подалась вперед.
- Вот эти трое - медсестры. А двое молодых людей сбоку - студенты-медики. Я
узнаю третьего мужчину... - Она ткнула в верхнюю часть кадра. - Это санитар.
Остальные лица мне знакомы, но я не знаю имен.
- Хорошо, - устало произнес Мур. - Давайте посмотрим остальные кадры. А
потом возьмемся за пленки, записанные камерой на лестнице.
Риццоли подошла ближе и встала за спиной старшей медсестры.
На экране замелькали кадры в обратном порядке, и дверь лифта закрылась. Мур нажал
на кнопку воспроизведения записи, и дверь снова открылась. Из лифта вышли
одиннадцать человек, в своей спешке напоминавшие сороконожку. Риццоли видела их
озабоченные лица, и даже без звука было понятно, что произошло нечто чрезвычайное.
Вскоре эта толпа исчезла из кадра. Дверь лифта закрылась, Прошло какое-то мгновение, и
дверь снова открылась, выпуская вторую партию персонала. Риццоли насчитала
тринадцать пассажиров. Пока получалось, что в течение трех минут на этаж прибыли
двадцать четыре человека, и это только на лифте. А сколько пришло по лестнице?
Риццоли смотрела запись со все возрастающим интересом. Оперативность медиков была
безупречной. Синий сигнал можно было сравнить с ускоренной массовой мобилизацией.
В таком людском море любой человек в белом халате мог остаться незамеченным. Убийца
наверняка стоял в лифте в задних рядах. Он явно предусмотрел возможность видеосъемки
и старался держаться за чьей-то спиной. Несомненно, они имели дело с тем, кто хорошо
знал, как функционирует больница.
Она смотрела, как вторая группа пассажиров лифта исчезает из кадра. Лица двух
человек так и не удалось разглядеть.
Мур поставил новую кассету, и на экране появились кадры, снятые другой камерой.
Теперь перед ними была дверь с лестницы. Какое-то время ничего не происходило. Потом
дверь распахнулась, и проскочил мужчина в белом халате.
- Я его знаю. Это Марк Ноубл, один из врачей-интернов, - сказала Шарон.
Риццоли достала блокнот и записала имя.
Дверь снова распахнулась, и вышли две женщины, обе в белых халатах.
- Это Вероника Там, - сказала старшая медсестра, показывая на ту, что была
пониже ростом. - Она работает в пятом западном. У нее был перерыв, когда прошел
сигнал.
- А вторая женщина?
- Я не знаю. Ее лицо плохо видно.
Риццоли записала:
"10:48, камера у лестницы: Вероника Там, медсестра, 5 Западный. Неизвестная
женщина, черные волосы, белый халат".
Всего из двери лестницы вышли семь человек. Медсестры узнали пятерых. До сих
пор, по подсчетам Риццоли, тридцать один человек прибыл лифтом или по лестнице. К
этому числу стоило прибавить персонал, уже дежуривший на этаже, и получалось не
менее сорока человек, которые в момент ЧП оказались в пятом западном корпусе.
- А теперь наблюдайте за поведением каждого во время и после отбоя, - сказал
Мур. - Теперь уже никто не торопится. Может, вы узнаете еще некоторые лица и
назовете имена. - Он промотал пленку вперед. Внизу в кадре таймер отсчитал восемь
минут. Тревогу еще не отменяли, но персонал, помощь которого не требовалась, начал покидать
отделение. Камера показывала их только со спины, пока они шли к лестнице.
Первыми были двое студентов-медиков, за ними следом чуть позже прошел
неопознанный мужчина. После долгой паузы Мур промотал пленку вперед. Группа из
четырех мужчин прошла к лестнице. Таймер показывал время 11:14. К этому моменту
сигнал официально был снят, и Герман Гвадовски объявлен умершим.
Мур переставил пленки. И вновь они наблюдали за лифтом.
К тому времени, как были отсмотрены все записи, Риццоли исписала три страницы в
блокноте, фиксируя количество медиков, прибывших по сигналу. Тринадцать мужчин и
семнадцать женщин. Теперь Риццоли подсчитывала, сколько человек было замечено
после того, как сигнал был отменен.
Цифры не сходились.
Наконец Мур нажал на кнопку СТОП, и экран погас. Они смотрела записи больше
часа, и обе медсестры выглядели не лучшим образом.
Прервав молчание, Риццоли задала вопрос, и ее голос, казалось, еще больше напугал
обеих.
- В вашу смену в пятом западном корпусе дежурят мужчины?
Старшая медсестра недоуменно смотрела на Риццоли. Ее удивило, что в зал проник
еще один полицейский, а она этого даже не заметила.
- Есть один медбрат, но он заступает на дежурство в три часа. В дневную смену
никого из мужчин нет.
- Значит, в момент сигнала никто из мужчин не работал в пятом западном крыле?
- Возможно, на этаже и был кто-то из хирургов. Но медбратьев точно не было.
- А кто именно из хирургов? Вы не помните?
- Они все время приходят и уходят, делают обходы. Я не слежу за ними. У нас своей
работы хватает. - Медсестра посмотрела на Мура. - Нам действительно пора
возвращаться на свой этаж.
Мур кивнул.
- Можете идти. Спасибо вам.
Риццоли дождалась, пока медсестры покинут зал. Потом обратилась к Муру:
- Хирург был на этаже еще до того, как был подан сигнал. Вы так не считаете?
Мур поднялся и подошел к видеомагнитофону. Она видела, что он злится, судя по
тому, как резко он извлек одну кассету и вставил другую.
- Тринадцать мужчин прибыли в пятый западный корпус. И четырнадцать ушли.
Один лишний. Он находился там все это время.
Мур нажал на кнопку воспроизведения записи. Двинулась пленка с камеры
наблюдения за лестницей.
- Черт возьми, Мур. Кроу отвечал за безопасность. А теперь мы потеряли
единственного свидетеля.
Он молчал, уставившись на экран, где появлялись и исчезали ставшие уже знакомыми
фигуры.
- Этот неизвестный проходит сквозь стены, - сказала Риццоли. - Он как будто
прячется в воздухе. На этаже работают девять медсестер, и никто его не заметил. А ведь
он был там все это время, черт бы его побрал.
- Это одна версия.
- Но как он подобрался к полицейскому? Как полицейский дал себя уговорить
покинуть пост? Пошел в эту раздаточную?
- Должно быть, это был человек, ему знакомый. Или кто-то, не вызывавший
подозрений.
Впрочем, в пылу общей спешки, когда все кругом бросились спасать жизнь больного,
могло показаться естественным, что работник больницы обратился к постовому, который
дежурил в коридоре. Скажем, попросил его помочь принести что-то из раздаточной.
Мур нажал на ПАУЗУ.
- Вот, - тихо произнес он. - Думаю, это он.
Риццоли уставилась на экран. Перед ней был одинокий мужчина, который
возвращался к лестнице уже после сигнала. Они видели только его спину. На нем были
белый халат и шапочка. Из-под нее выглядывала полоска коротко стриженных русых
волос. Он был худощавого телосложения, не слишком широкоплечий, а походкой напоминал
ходячий вопросительный знак.
- Это единственное место, где мы видим его, - сказал Мур. - Я не заметил его
среди тех, кто выходил из лифта. И не видел, как он выходил из двери, ведущей на
лестницу. Но он уходит именно этим путем. Видите, как он толкает дверь бедром, не
прикасаясь к ней руками? Бьюсь об заклад, он нигде не оставил своих отпечатков. Он
слишком осторожен. И заметили, как он сутулится? Словно знает, что его снимает камера.
И что мы обязательно увидим его.
- Его кто-нибудь опознал? - спросила Риццоли.
- Нет, ни одна из медсестер не смогла назвать его имени.
- Черт, он же был на их этаже.
- Как и многие другие. Все были заняты спасением Германа Гвадовски. Все, кроме
него.
Риццоли подошла к экрану, вцепившись взглядом в одинокую фигуру,
вырисовывающуюся в проеме белого коридора. Хотя она и не видела его лица, но у нее
возникло ощущение, будто она заглядывает в глаза чудовищу.
"Так ты и есть Хирург?"
- Никто не помнит, что видел его, - сказал Мур. - Никто не помнит, что ехал с ним
в лифте. И тем не менее вот он. Призрак, который появляется и исчезает, словно по
волшебству.
- Он ушел через восемь минут после сигнала, - заметила Риццоли, посмотрев на
время в кадре. - Прямо перед ним вышли два студента.
- Да, я уже говорил с ними. Им нужно было успеть на лекцию к одиннадцати.
Поэтому они так рано ушли с этажа. Они не обратили внимания на человека, который шел
за ними к лестнице.
- Выходит, у нас опять ни одного свидетеля.
- Только эта камера.
Она снова уставилась на таймер. Восемь минут он пробыл на этаже. Восемь минут -
это много. Она попыталась воспроизвести хронологию событий. Подойти к полицейскому
- десять секунд. Уговорить его пройти по коридору в раздаточную - тридцать секунд.
Перерезать ему горло - десять секунд. Выйти, закрыть дверь, зайти в палату к Нине
Пейтон - пятнадцать секунд. Зарезать вторую жертву, выйти - тридцать секунд. На все
это примерно две минуты, не больше. Остается целых шесть минут. На что он
использовал это время? Чтобы помыться? Было много крови; вполне возможно, он
забрызгал одежду.
В его распоряжении была уйма времени. Медсестра обнаружила тело Нины Пейтон
спустя минимум десять минут после того, как этот мужчина вышел в дверь, ведущую на
лестницу. К этому времени он мог уехать очень далеко на своей машине.
"Как безупречно все рассчитано. Этот убийца действует с точностью швейцарских
часов".
Она вдруг резко выпрямилась. Внезапно пришедшая в голову мысль была подобна
электрическому разряду.
- Он знал. Господи, Мур, он знал, что будет подан синий сигнал. - Риццоли
посмотрела на него и по его спокойной реакции поняла, что он уже пришел к этому
выводу. - У господина Гвадовски были посетители?
- Сын. Но медсестра все это время находилась в палате. И она была там в тот
момент, когда у пациента остановилось дыхание.
- А что было до этого?
- Она сменила емкость с внутривенным раствором. Мы отправили его на
исследование.
Риццоли вновь перевела взгляд на экран, где застыла фигура мужчины в белом халате.
- Это кажется полной бессмыслицей. Зачем ему так рисковать?
- Это был отвлекающий момент, чтобы избавиться от нежелательного свидетеля.
- Но что могла рассказать Нина Пейтон? - недоумевала Риццоли
...Закладка в соц.сетях
