Жанр: Электронное издание
Conand03
...теля" и...
- Вот мы и пришли, - сказал Женя Танненбаум.
- Ну, вы попали, - сказал Женя Танненбаум... Нет, это он потом сказал. А тогда он
сказал:
- Вот мы и пришли.
В зале на стенах светились бра в виде канделябров, а на столах колыхались
огоньки живых свечей. Акулы пера стояли парами, тройками или стайками. Когда мы
вошли, к нам обернулись. Танненбаум громко и торжественно объявил:
- Коллеги! Прошу любить и жаловать - Андрей Серегин. Звезда, так сказать,
криминальной журналистики.
Мне захотелось дать Жене в морду.
Вполне, кстати, нормальное желание. Но все-таки в морду я ему не дал, а только
буркнул зло: аплодисментов, мол, не слышу. И Танненбаум, огорчившись безмерно,
тут же и откликнулся:
- Поприветствуем нашего гостя аплодисментами!
И я до конца прочувствовал танненбаумовскую "дремучую языческую лохматость"...
Раздались аплодисменты. Я посмотрел в ту сторону, откуда они прозвучали, и
увидел Аню Лукошкину. "Ну, Анька, - подумал я, - вот вернемся в Питер, я тебе
все припом..." Но до конца недодумал: Лукошкина была чудо как хороша. В очень
простом, длинном, черном платье, с ниткой жемчуга на груди.
Потом начался ужин. Знакомство. Тосты. Упражнения в остроумии и красноречии.
Больше всех, конечно, старался наш друг Ельц... тьфу! - Танненбаум. Это меня
раздражало. Но еще больше раздражало то, что этот лысый пень все вился вокруг
моего юриста. Я подозвал Колю Повзло и дал ему поручение.
- Легко, - сказал Коля. - Нокаутом в третьем раунде.
- Легко? - переспросил я. - Вы же в разных весовых категориях, Коля... Он
килограммов на тридцать-сорок больше тебя весит.
- Ты, Обнорский, дилетант, - очень солидно сказал Коля. - Я же с депутатами
ЗакСа и чиновниками из Смольного пью.
Этот аргумент показался мне убедительным. И, забегая вперед, скажу, что Коля с
поставленной задачей справился. Геройски, нисколько не щадя себя.
Ужин потихоньку приобретал все более непринужденный характер. Господа журналисты
вели себя раскованно. Начались танцы... стал затеваться поход в сауну смешанным
коллективом. ("Разнополым", - сказал Юрий Львович, немолодой главный редактор
газеты "Скандалы и светская жизнь N-ска". Любознательный Повзло спросил у него:
"А какой у вас тираж, коллега?" - "Шесть тысяч, коллега". - "Помилуйте, в N-ске
все население - тридцать тысяч, - возразил Повзло. - Как же вам удается
реализовать шесть тысяч?" - "Люди, - возразил Юрий Львович, - очень интересуются
светской, знаете ли, жизнью..." Ошеломленный Коля сильно зауважал Юрия Львовича.)
Вечер вошел в ту стадию, когда уже царит всеобщий и всеохватный восторг,
алкогольное парение души у одних и страстный поиск амуров у других... Так ведь
весна! Взгляд Володи Соболина упал - ах, весна! - на некое создание женского
полу с грудью и попкой. Взгляд Володи упал в глубочайшее декольте... да там и
остался. Володя оставил Повзло с Танненбаумом и как самонаводящаяся ракета пошел
на цель...
Весна. Весна! Неслышный гимн любви волнует кровь. Бушуют гормоны.
Повзло старательно выполнял мое поручение и "язычески-лохматый" бильярдный шар
Танненбаума уже склонялся к Коле на плечо. Звучала музыка, перекрывая ее, из
сауны летел женский визг. Визг был голым.
- Обнорский, - сказала, подходя ко мне, Аня. - Обнорский, пригласи меня
танцевать.
Я пригласил, и мы пошли танцевать.
Как же это я раньше не обращал внимания, какие у нее глаза? Беда, а не глаза!
Музыка кончилась, но мы так и стояли посреди зала.
- Аня, - сказал я.
- Что?
- Анька, пойдем ко мне, - шепнул я.
- Нет, - сказала она.
- Почему? - спросил я.
- Потому что мы с тобой мало знакомы, - ответила она.
- Мы! С тобой! - изумился я. - Да мы с тобой вместе работаем уже сколько лет.
- И это повод для того, чтобы идти к тебе?
- Конечно, - уверенно сказал я. - Пойдем. У нас будет свидание.
- Свидание - это прежде всего романтика, - юридически точно сформулировала
Лукошкина.
- Романтики будет столько, сколько у тебя никогда не было. Пойдем ко мне.
- Хорошо, - наконец сдалась Аня. - Встретимся через полтора часа у второго
коттеджа.
В тот вечер и произошла первая кража.
Но до утра никто об этом не знал.
Я пошел в свое шале привести себя в порядок, прилег на кровать и представил, как
все у нас будет... Вж-ж-жи-икк "молнии" по спине платья, шелест ткани, скользящей
по телу. Ломкий, призрачный свет луны в небе и бронзовый взгляд бюста В. В.
Маяковского с телевизора...
За окном серебрился снег и долетали иногда голоса коллег журналистов. Семинар!
...В свое шале я вернулся - совершенно замерзший - только в пятом часу утра. Или,
если хотите, ночи. Два часа я прождал Лукошкину у второго коттеджа, но она не
пришла. Несколько раз я порывался пойти в ее домик и устроить скандал, но каждый
раз останавливал себя.
Я заставил себя уйти с места назначенного, но почему-то несостоявшегося
свидания, только когда понял, что еще десять минут - и с обморожением всех
конечностей меня доставят в местную больницу, где какой-нибудь энский лекарь
радостно приступит к ампутации...
Злой - нет, даже не злой, а совершенно обескураженный поведением Лукошкиной я
дошел до своего коттеджа и удивленно обнаружил, что в моей комсомольскомолодежной
обители горел свет и был слышен голос. "Аня!" - подумал я и тихонько
вошел.
Дверь из прихожей в гостиную была приоткрыта. Сквозь щель я разглядел Володю
Соболина. Соболин расхаживал по ковру и что-то бормотал себе под нос...
Интересно!
- И что же вы здесь делаете, господин репортер? - входя, спросил я строго.
Володя медленно обернулся, посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Губы его
шевелились.
- Соболин! Ау! Очнись.
- А, Андрей! Ты не можешь себе представить, что это за женщина, - сказал
Соболин. - Марсианка... Марсианка!
- Лукошкина? - со злостью спросил я.
- Какая Лукошкина? - не понял Соболин.
Я успокоился, поняв, что соболинская марсианка - это какая-то другая особь
женского пола.
- Ты что здесь делаешь, Вова? - спросил я уже спокойно.
- Тигрица! - сказал Вова.
Я сел в кресло, вытянул ноги и посмотрел на бронзового Маяковского. Владимир
Владимирович скорбно опустил глаза.
- Так тигрица или марсианка? - продолжал я допрос Соболина.
- Марсианская тигрица, - ответил он.
- А может, тигровая марсианка?
- Нет, нет... Марсианская тигрица. Именно так! Да! Так!
М- да, подумал я, худо дело-то... я громко щелкнул пальцами, и Вова, кажется,
пришел в себя. На меня посмотрел слегка изумленно.
- Ну так что случилось-то, господин Соболин? И как ты, друг мой, оказался здесь?
- У тебя, Андрей, дверь была открыта.
- Возможно, что и открыта. Забыл.
А ты- то что здесь делаешь?
- Да я вот... Виктория. О, она тигрица!
- Ага, - сказал я, - понял. Виктория - эта та, у которой бюст из декольте
выпрыгивает?
- Она... она! Ты очень точный дал образ, Андрей.
- Так ты ее трахнул?
- Нет.
- Фу, Соболин... Как это низко! Женщина хочет любви, а ты...
- Она меня трахнула, - победно сказал Вова. - Тигрица!
- Ну, это в корне меняет дело, - согласился я и повернулся к Маяковскому.
Владимир Владимирович кивнул. - А ко мне-то ты чего приперся среди ночи?
- Повзло пьяный храпит - невозможно... Нас же вдвоем поселили. Это только ты,
Анька, Танненбаум и Виктория отдельные коттеджи занимаете. А мы - рядовые бойцы
- живем парами. Так Повзло - сволочь! - храпит... работать невозможно.
- Ну, иди тогда к своей тигрице.
- Не могу... Она меня после пяти выставила.
Я посмотрел на часы - было всего-то половина пятого.
- Еще нет пяти, - сказал я. - Что ты несешь?
- После пяти раз, - ответил Вова, скромно потупив глаза.
Я зааплодировал, Маяковский за отсутствием рук просто кивнул. Но одобрительно.
Утром было солнце и... скандал. Выяснилось, что у одной из дам пропал парик.
Дама была расстроена, едва сдерживала слезы и говорила, что парик куплен ею в
Лондоне, дорогущий - стоит черт те сколько валютных фунтов: "Это какая же сучка
его спи...ла? А еще интеллигентные люди!"
Страдающий тяжелым похмельем господин Танненбаум обошел коллег, расспрашивая: не
видел ли кто английского парика? Никто ничего не видел... А еще интеллигентные
люди!
Перед завтраком ко мне подошел сияющий светский хроникер Юрий Львович и,
подмигивая, рассказал, что, мол, не только пропажи случаются, но и находки.
- Что же за находки? - поинтересовался я механически, без интереса.
- Вот! - торжественно сказал Юрий Львович и вытащил из кармана пиджака ажурный
кружевной комочек. - Вот, извольте... хе-хе... в бильярдной нашел.
Кто- то из дам... хе-хе... забыл... на бильярде.
- Бывает, - пожал я плечами и хотел отойти, но Юрий Львович схватил меня за
пуговицу и продолжал:
- Разврат. Скандал. Аморалка. Горячий, знаете ли, материал для моего издания...
хе-хе...
- Вы что же, - удивился я, - собираетесь об этом написать?
- Есь-тесь-ств... А про парик Галька врет, врет. Она его на "секонде" нарыла за
полтаху... Говно - хе-хе, - а не английский.
В зал вошли Лукошкина и Повзло.
Я все еще не мог решить, как вести себя с Аней - устроить скандал или просто
мило поинтересоваться, где она была этой ночью?
Юрий Львович продолжал бубнить:
- Я ее, прошмандовку старую, знаю - она с начальником милиции еб...ась - хехе! О,
я ее знаю.
Он был мне крайне неприятен. Я извинился и поскорее ушел от "светского
хроникера".
Поздоровались мы с Лукошкиной весьма сдержанно.
Наконец я решился:
- Аня, я тебя ждал...
- Я тоже, - сказала Лукошкина. - Но тебя там не было. Я прождала тебя десять
минут и пошла спать. А где был ты?
- Я - я два с лишним часа стоял на морозе...
- С цветами? - в глазах Лукошкиной мелькнули искорки.
- Откуда я тебе цветы возьму ночью в этой глухомани.
- Какое же свидание без цветов?
- Два часа... на морозе... - бессвязно - что это со мной? - продолжал я.
- И где ты стоял?
- У второго коттеджа. Два часа. Холодно. Замерз.
- Места свиданий и встреч надо записывать, - назидательно сообщила Лукошкина. -
Я, например, всегда записываю, где и с кем встречаюсь, и поэтому со мной таких
историй не бывает.
Я же тебе сказала - у двенадцатого коттеджа.
- По-моему, у второго? - неуверенно сказал я.
- У двенадцатого, - твердо заявила Лукошкина.
Осознав, что выяснить истину о неудачном ночном свидании мне вряд ли дано, я
переключился на Колю Повзло, который присутствовал при нашем диалоге, но по его
внешнему виду было понятно, что он вряд ли что-нибудь понял.
- Как самочувствие, камикадзе?
- Да я, - ответил Коля, - в ЗакСе бухаю... с депутатами! Закалка! Тренировка... как
огурчик, шеф.
В общем, приврал Коля, - от него уже пахло свеженьким.
Днем мы читали лекции по расследовательскому ремеслу. Слушали нас на удивление
внимательно, задавали много вопросов. Изрядную активность проявляли Юрий Львович
и его супруга - смазливая бабенка лет на пятнадцать моложе мужа. Вопросы они
задавали специфические - все про проведение тайной фотосъемки и видеозаписи...
Каждому свое.
Потом был трехчасовой перерыв на обед. Я собрался сходить в гости к Ане
Лукошкиной, но ворвался Соболин и начал рассказывать, какая Виктория
изумительная, тонкая и страстная. А отец у нее - генерал-майор, но, конечно, не
в этом дело...
- А в чем? - перебил я с досадой.
- Она - необыкновенная женщина, Андрей. Ты не понимаешь. Я хочу посвятить ей
стихи... или романс... или крутой шлягер.
- Посвяти ей поэму, - посоветовал я.
- Поэму? - ошеломленно спросил Володя.
- Поэму, поэму... Шел бы ты лучше к ней, Володя. К тигрице.
- Да ее нет, ушла куда-то... Ты думаешь - поэму?
Насилу я от Володи освободился и долго смотрел ему вслед. Соболин медленно брел
по широкой, расчищенной от снега дорожке и что-то бормотал в диктофон... Совсем
крыша поехала у мужика.
Я пошел к Лукошкиной. По пути я представил, как задерну шторы, чтобы до нас не
добрался похотливый взгляд Юрия Львовича - сторонника скрытого фотографирования.
Как сквозь золотистые занавески будет пробиваться солнечный свет, и в этом свете
тело Анны будет...
Дойдя до домика, где обитала Лукошкина, я постучал.
- Заходите, открыто! - раздался ее голос.
Я зашел.
Аня сидела на кровати и изучала какие-то бумаги.
Я присел рядом. Взял ее за плечи, потянул к себе...
- Ты мне мешаешь, Андрей! - произнесла Лукошкина, не отрываясь от документов. -
Извини, но я страшно занята.
Надо все это, - показала она на огромную пачку бумаги, - прочитать за час и
сообщить в Питер клиенту, что я обо всем этом думаю.
- Мы же на отдыхе, Аня!
- Во-первых, мы не на отдыхе, а на семинаре. Во-вторых, у меня кроме Агентства,
как тебе известно, есть клиенты, которые нуждаются в моей помощи. Юридической. И
я не могу их подвести.
- Хорошо, - согласился я. - А вечером? Вечером ты будешь свободна?
- Вечером - буду.
- И мы увидимся?
- Увидимся.
- Где? - спросил я. - Здесь?
- Нет, не здесь.
- Значит, у меня.
- И не у тебя.
- На мороз больше не пойду, - максимально жестко заявил я.
- Давай, - задумалась Аня, - давай встретимся в сауне. Там тепло.
- А сауна в этой комсомольской зоне одна? - спросил я недоверчиво.
- Одна-одна. Значит, в сауне, в одиннадцать. Нет, лучше в одиннадцать тридцать.
А то я не успею все свои дела доделать.
В обед случилась еще одна кража.
После обеда читал лекцию Соболин.
Блеснул. Превзошел самого себя. Обращался он, правда, только к Виктории.
Приводя примеры из практики, изрядно... э-э... ошибался в оценках своей роли и
дважды почему-то упомянул планету Марс и тигров. Но очень даже ничего выступил.
Вдохновенно.
О краже стало известно только ближе к вечеру. Мы с Лукошкиной сидели в малом
зале, я наблюдал, как Танненбаум разжигает камин... Аня продолжала читать свои
бумажки и что-то отмечать в блокноте. Вечерело, на соснах за окном золотилась
кора в лучах садящегося солнца.
Я думал о том, как вечером - в одиннадцать часов тридцать минут по местному
времени - я возьму Аню за руку, и мы...
Но тут влетел Соболин.
- Андрей! - горячо сказал он. - Андрей, послушай.
Он сказал это и встал "в позу драматического актера". "Поэма, - догадался я. -
Поперла поэма, и сейчас придется ее слушать". Камин затрещал, языки пламени
лизнули поленья, отсветы упали на Володино лицо - отрешенное и трагическое.
Настал миг откровения, большого искусства... Танненбаум смотрел на Соболина,
открыв рот.
Володя отвел правую руку в сторону и завыл:
Тигрица ты! На Марсе день сгорает.
В загадочной небесной высоте.
Душа моя страдает и блуждает,
Как будто в лабиринтах декольте.
Лукошкина оторвалась от своих документов и прыснула, Володя осекся. Да,
художника может обидеть каждый!
- Что? - спросил Володя. - Что вы сказали, Анна Яковлевна?
- Я?... Я ничего.
- А мне показалось, что вы сказали.
Извольте...
- Я, Владимир Альбертович, ничего не сказала, я только подумала, что ваш... э-э...
текст не совсем оригинален.
- Как? - воскликнул Володя. - Вы хотите сказать?...
- Нет, нет, Владимир Альбертович.
Боже упаси. Просто мне вспомнился один текст с очень созвучным началом, -
успокаивающе сказала Лукошкина.
- Автор? - со сталью в голосе произнес Володя. Дрова в камине уже разгорелись, и
свет от них падал на трагическое Володино лицо - Гамлет, да и только.
- Лоханкин, - сказала Аня. - Васисуалий Лоханкин.
- Как?
- Своей супруге... Кстати, если вы помните, ее зовут Варвара, и она имела два
существенных достоинства: большую белую грудь и службу... Так вот, обращаясь к
Варваре, Лоханкин говорил так: "Волчица ты! Тебя я презираю. К любовнику уходишь
от меня..."
И так далее. Мне показалось, что есть некоторое сходство. Разумеется, случайное...
- Так, - сказал Володя. - Так...
Он сделал шаг к камину, легко отодвинул рукой стокилограммового Танненбаума.
- Закройте рот, Танненбаум, - саркастически, горько сказал не понятый
современниками поэт.
Танненбаум послушно закрыл рот. Володя вытащил из заднего кармана джинсов
несколько листочков бумаги и бросил их в огонь. Они сразу же вспыхнули и
сгорели.
Володя был по-своему прекрасен в этот момент. Черные лохмотья сгоревшей поэмы
поднялись на языках пламени и исчезли в жерле каминной трубы... Володя вышел вон.
Его шаги отдавались эхом в марсианских лабиринтах декольте.
Трещали дрова в камине. Трагический поэт вышел вон, мы трое сидели и молчали...
Ах, Аня! Юрист убил поэта...
Тут в комнату возбужденно влетел Юрий Львович. Влетел и ухватил Танненбаума за
пуговицу... До чего же любит за пуговицу хватать!
- Караул, - сказал светский хроникер.
- Что? - сказал Танненбаум.
- Караул, господин Танненбаум. Кругом - ворье!
- Как?
- Так! Бинокль спи... украли.
Мы с Анной переглянулись: вторая пропажа - это уже случайностью не назовешь. Это
уже интересно. После того как хроникер слегка успокоился, мы смогли совместными
усилиями расспросить его. Выяснилось, что у Юрия Львовича был взят с собой
бинокль (хороший, полевой, корейский, шестикратный). Так вот, этот бинокль
пропал. Мы расспросили Юрия Львовича: а точно ли был бинокль? Может быть, Юрий
Львович забыл его дома? - Нет, не забыл. И не далее как в обед достал его из
саквояжа. Держал его вот этими самыми собственными своими руками. - А может
быть, обратно в саквояж положили? Или жена ваша куда убрала? - Нет, не положили.
И жена ничего не трогала. А бинокль украден какой-то сукой. И футляр украден.
Осталась только замшевая салфеточка для протирания оптики...А еще интеллигентные
люди! Ворье! У Галины Павловны - английский парик! Ему цены нет! Ворье! Какие
меры вы собираетесь предпринять, гражданин Танненбаум?
Танненбаум громко икнул и быстро вышел. Покачивая головой, Юрий Львович
опустился в кресло.
- А зачем вы взяли с собой бинокль? - приветливо спросила Анька.
- То есть как - зачем? - удивился Юрий Львович. - Здесь же семинар!
- Вот именно. Я спрашиваю: зачем на семинаре бинокль?
- Э-э, коллеги... А вы знаете, как переводится с латыни слово "семинар"?
Мы с Лукошкиной не знали, о чем и сообщили Юрию Львовичу.
- То-то, - ответил он удовлетворенно. - Слово семинар на латыни означает -
рассадник!... А вы что себе думали?
И Юрий Львович торжественно поднял указательный палец.
- А что еще украли? - спросил я.
- Еще? Да, кажется, ничего.
- Вы уверены?
- Э-э... нужно проверить.
Юрий Львович ушел. А я задумался.
Я задумался, но ничего путного в голову не приходило.
Ничего путного в голову не приходило.
Аня сказала:
- Плюнь, Андрей... Пусть сами разбираются, кто тут у них такой шустрый. А нам еще
денек отмучиться, да и домой.
Она все правильно сказала: ну что в самом деле голову ломать?... Парик... бинокль...
Какое мне дело? Отбарабаним завтра лекции, попрощаемся с коллегами, а
послезавтра утром господин Танненбаум отвезет нас в аэропорт.
- Пошли танцевать, - предложил я Ане.
- Нет, я еще не все сделала. Пойду к себе - поработаю, тут слишком шумно стало.
Я проводил Анну до ее коттеджа. Напоследок еще раз уточнил место нашей встречи.
Сауна? Сауна!
Когда я вернулся, тусовка была в самом разгаре. Господа журналисты активно
оттягивались. Коля Повзло пил с Юрием Львовичем. Как только Юрий Львович увидел
меня - сразу вскочил. Сейчас будет пуговицу крутить, понял я и оказался прав. Он
вцепился в пуговицу моего пиджака и сказал, тараща глаза:
- Нам нужно поговорить, Андрей Викторович.
- Может быть, завтра? - спросил я, пытаясь освободить пуговицу.
- Нет, немедля, - сказал Юрий Львович и решительно пуговицу дернул. Она
оторвалась. Юрий Львович недоуменно на нее посмотрел и протянул мне:
- Возьмите. Это ваша.
- Спасибо, - сказал я.
Юрий Львович был уже изрядно нетрезв, глаза у него блестели, залысины сделались
цвета кумача.
- Нам нужно поговорить тет-а-тет.
- Я слушаю вас, Юрий Львович.
Хроникер ухватил меня за локоть и потащил. Я грустно посмотрел на Аньку, она
подмигнула.
- Я знаю, кто совершает кражи, - громким шепотом заявил Юрий Львович.
- Это интересно, - сказал я, а про себя подумал: "Дурдом..."
- Я подозреваю господина Танненбаума.
- Да? И почему же вы его подозреваете?
- Сволочь!
Дурдом. Нужно будет сказать Повзло, чтобы больше не пил с этим скандалистомхроникером.
- Сволочь законченная и на руку нечист. Еще при коммуняках попадался на
растрате. Да и сейчас, знаете ли...
- Что - сейчас?
- Барабанит. И в ментовку, и в ЧК.
О, я его знаю.
Я пожал плечами, а Юрий Львович взялся за вторую пуговицу... Нет, это слишком! Я
резко отодвинулся, спас пуговицу.
- Скажите, Юрий Львович, - спросил я, - зачем вы мне все это рассказываете?
- Как - зачем? Нужно разоблачить Танненбаума.
- Разоблачайте на здоровье. В милицию, кстати, сообщили о кражах?
- В милицию?! Вы смеетесь?
- Нет, нисколько.
Хроникер снова нацелился на пуговицу, но я предусмотрительно накрыл ее ладонью,
а ему протянул другую, уже оторванную.
- Что? - спросил он. - Что это?
- Пуговица, - ответил я. - Если уж вам непременно нужно что-то крутить - крутите
эту. Я вам ее дарю.
- Спасибо... В милицию, говорите вы? Мафия, голубчик! Все повязаны. Круговая
порука! Вы видели, на чем ездит эта проститутка Виктория? На джипе, Андрей
Викторович!
- А при чем здесь Виктория?
- Ее папочка - начальник милиции N-ска. На какие шиши начальник милиции подарил
доченьке "лэндкрузер"?
- Папа Виктории - начальник милиции? - изумился я. - Генерал-майор?
- Майор. Без генерала. Сволочь.
Дочь - проститутка. Мафия.
- Ладно, - сказал я. - Хорошо. Хорошо, я все понял. Но от меня-то вы чего
хотите, Юрий Львович?
- Вы же криминалист, дела раскрывали. Пойдемте - разоблачим этого Танненбаума.
Припрем его к стенке, заставим вернуть украденный бинокль!
"Ну, это уж слишком, - подумал я. - Это уже просто бред какой-то. Может,
сплавить Юрия Львовича в надежные руки Коли Повзло?" Я оглянулся. Коли нигде не
было.
- Вот что, Юрий Львович, я вам скажу. Как я понял, никаких фактов,
свидетельствующих о возможной причастности господина Танненбаума к кражам, у вас
нет. Так?
- Есть! воскликнул хроникер. - Еще и как есть!
- Какие же?
- Во время обеда я видел его возле своей двери. Что-то он вынюхивал.
- Ну, знаете ли... несерьезно.
- Вы отказываетесь мне помочь?
- Разумеется, - ответил я, подводя черту под нашим разговором.
- Зря, Серегин, - бросил мне в спину Юрий Львович. - Вы в этой истории самое
заинтересованное лицо. Вы еще пожалеете.
- ...Вы в этой истории самое заинтересованное лицо. Пожалеете.
Я остановился. Я обернулся к хроникеру и... взял его за пуговицу. Он мне уже
изрядно осточертел, но его последние слова...
- Что вы имеете в виду, Юрий Львович? - строго спросил я.
- Что имею, то и введу... хе-хе...
- Прекратите. Что вы имели в виду, когда сказали, что я самое заинтересованное
лицо?
- Пуговицу отпустите.
- Не отпущу. Колитесь, Юрий Львович, что хотели сказать. За базар, как
говорится, надо отвечать.
- Замашки у вас, однако... Неинтеллигентно, Андрей Викторович.
- Ну не всем же светской хроникой заниматься... Колитесь.
Юрий Львович повертел головой по сторонам и злорадно сказал:
- В кражах-то вас подозревают.
- Меня?
- Ну, не вас лично, а вообще - вас, питерских. Вашу банду.
Сказать, что я был удивлен - не сказать ничего. Я даже пуговицу из рук выпустил.
- Вас, вас, Серегин. Вместе с вашей шайкой... хе-хе...
- Но почему? Объясните почему?
- Потому, что вы приезжие. Все остальные - свои. Мы не первый раз сабантуйчикимеждусобойчики
проводим.
И никогда ничего не пропадало. Все друг друга знаем. Все всегда достойно,
интеллигентно. Бонтонно... А вы из северной столицы приехали и - нате,
пожалуйста! - кражи. Кроме того, Танненбаум раскопал, что вы срок мотали.
Каково?
Вот и пошли среди наших разговоры. Танненбаум же их и подогревает.
- Понятно, - сказал я. - А где сам господин Танненбаум?
- Черт его знает. Наверное, у себя, в своем барском коттедже. Оторвался, сволочь
такая, от коллектива. Жирует.
В окнах шале, которое занимал Женя Танненбаум, горел свет. Едва слышно
доносилась музыка. "В гости" к организатору нашего семинара мы пошли втроем: я,
Повзло и Юрий Львович. Хроникера я брать не хотел, но избавиться от него не
представилось возможным. Я был разгневан и шел к Танненбауму объясниться...
А Юрий Львович шел его "разоблачить".
Ну- ну...
Я постучал в дверь. В вечерней тишине звук разносился далеко. Казалось, он
достигает луны... Я снова постучал. Послышались шаги и затем голос Танненбаума:
- Кто?
- Откройте, Евгений Кириллович, - агрессивно рявкнул Юрий Львович. -
Общественность.
- Обще... Какая еще общественность?
Я сплю. Я устал. Все - утром.
- Врете, не спите. Откройте прессе.
- Да что вам нужно? Я... не одет.
- Глупости какие говорите, - пролаял Юрий Львович. Слова вырывались вместе с
облачками пара. - Женщин тут нет.
Я понял, что препираться через дверь можно долго, и решил вмешаться:
- Евгений Кириллович, есть серьезный разговор. Извольте нас впустить.
- Это вы, Серегин?
- Я. И не только я. Со мной мои коллеги. Откройте, нам нужно поговорить.
- А зачем с вами эта старая сволочь?
- Это кто, извините, старая сволочь? - взвился Юрий Львович.
- Спокойно, - сказал я. - Так вы собираетесь нам открывать?
- Открою, - после паузы ответил Танненбаум. - Подождите минутку, я хотя бы
оденусь. Я вас не ожидал. Я нездоров.
Мы стояли на крыльце. Настроение было довольно-таки поганым... А каким же оно
должно быть в такой ситуации?
Юрий Львович вдруг быстренько соскочил с крыльца и убежал за угол дома.
Я подумал, что ему приспичило помочиться, и ошибся. Секунд через тридцать
возбужденный хроникер вернулся и зашептал:
- Он! Точно он! Я в щель между шторами подсмотрел: что-то он в стенном шкафу
подшустрил... поди - улики прятал. Перепуганный - сам с собой говорит. Щас узнаем,
щас правда-то вся вылезет.
Я молчал, смотрел в сторону. Было очень противно. Снова раздались шаги,
распахнулась дверь, и лысый шар танненбаумовской головы блеснул в проеме.
- Прошу вас, коллеги... Не ждал, не ждал.
Первым вперед рванулась "старая сволочь". Поравнявшись с Танненбаумом, Юрий
Львович остановился, пристально
...Закладка в соц.сетях
