Жанр: Электронное издание
alexnat5
... фотографию его невесты Юлии Львовны
Апраксиной. Рассказал я все это Юлии
Львовне и очень пожалел.
- Отчего ж пожалели?
- Не умею я с дамами разговаривать, вот и вышло нехорошо. Так что вы уж
сейчас ее не тревожьте, авось к вечеру
успокоится.
Борис пожал плечами, потому что ему начало все это надоедать, и пошел
следом за Стасским, чтобы убедить того, хотя бы
сегодня взять себя в руки и не портить никому настроения своими бесконечными
придирками. Он не смог сразу найти
Стасского, наконец через несколько минут увидел его во дворе рядом с лейтенантом
Ткачевым. Они разговаривали вполголоса,
причем у Бориса и тут сложилось впечатление, что они весьма недовольны друг
другом. Стасский подступал к лейтенанту
внешне вроде бы мягко, но с оглядкой, а тот отвечал резко, отрывисто, как будто
рубил словами воздух. Увидев Ордынцева, оба
замолчали и ушли в дом. Борис только вздохнул. Вацлав Стасский обладал просто
удивительной способностью ссориться с
людьми. С лейтенантом он только сегодня познакомился, и вот, пожалуйста... Оба
обменивались не предвещающими ничего
хорошего взглядами. Борис мысленно махнул рукой и пошел следом за ними.
Минутой позже туда вошли Колзаков, Сильверсван и Юлия Львовна. Она была
спокойна, хоть и бледна, губы плотно сжаты,
но глаза горели странным темным огнем. Одета она была все в то же темно-серое
суконное платье, что было на ней по приезде,
только накинула на плечи белый кисейный шарф, который, надо полагать, одолжила у
хозяйки.
Пришла жена Мусы, тихая татарка, закутанная до глаз в кисею, принесла
свежего хлеба, лепешек, сушеного винограду.
- Извините, господа, - повернулся к гостям Колзаков, - к сожалению, у нас
только два приличных бокала. Самогон можно
было пить из кружек, а такое хорошее вино как-то совестно.
- Боже, - с наигранном восхищением в голосе воскликнул Стасский, - как
шагнуло просвещение в нашем народе! Какая
тонкость чувств! Глядишь, лет через десять действительно мужик Белинского да
Гоголя с базара понесет!
Колзаков, как обычно, не нашел что ответить. Если бы не было с ними дамы,
он, возможно, ответил бы грубостью, но сейчас
только побагровел и надулся.
Гости растерянно переглянулись. Борис Ордынцев повернулся к Стасскому и
сказал ему вполголоса:
- Вацлав, найдите себе другой объект для насмешек. Николай Иванович только
из боя, он устал и не дал вам никакого повода
для упражнений в остроумии.
- О чем вы, Борис? - Стасский сделал круглые глаза. - Я и не думал ни над
кем насмехаться, мое восхищение совершенно
искренне.
- Господа, - мягким красивым баритоном прервал перепалку Сильверсван, - не
хочу показаться высокопарным, но все же я
думаю, что сейчас не время ссориться между собой. У нас сейчас один враг, и враг
такой страшный, что мы должны забыть
любые разногласия и объединиться перед лицом красной опасности... - Да, да! - с
деланной горячностью повернулся к моряку
Стасский. - Все мы должны объединиться перед лицом этой, как вы правильно
выразились, опасности - офицеры и
интеллигенты, купечество и крестьяне, дворяне и... аптекари... Как вы правы,
господин Зильбершван!
- Сильверсван, - холодно поправил моряк.
- Господа, господа! - Лейтенант Ткачев повысил голос и обвел взглядом
присутствующих.
Колзаков в это время взял в руки бутылку вина, ловко вывернул ножом плотную
грушевидную пробку.
- Господа, я хочу предложить вам тост... дело в том, что в этом году мне не
пришлось отпраздновать Рождество. В это время
в самом разгаре была эвакуация из Новороссийска... Форменный ад творился! Да,
впрочем, что я вам рассказываю - ведь вы,
наверное, сами хлебнули этого варева... - Еще бы! - коротко подтвердил Борис.
Он вспомнил старый дебаркадер, барахтающихся в ледяной воде попарно
связанных людей, танцующие по воде рикошеты
пуль, поднимающуюся со дна моря темную мглу... Ему не хотелось об этом ни
говорить, ни думать, поэтому он ограничился
короткой утвердительной репликой.
- Так вот, господа! - продолжил Ткачев, пока Колзаков наливал вино в два
бокала. - Я предлагаю вам... это может показаться
странным и даже глупым, но я предлагаю сегодня отпраздновать Рождество. Конечно,
по календарю выходит вовсе
несвоевременно, но я никогда прежде не пропускал этого праздника, не говоря уж
про мирное время, когда в Сочельник
собиралась вся семья... - голос лейтенанта задрожал, глаза затуманились, но он
собрался с силами и продолжил, - но даже в
годы войны мы праздновали этот день... даже в декабре восемнадцатого года в
промерзшей станице... И только в этот раз не
удалось. Так давайте, господа, плюнем на календарь и отпразднуем Рождество
сейчас - у нас есть крыша над головой, мы
только что одержали победу, хоть и небольшую, с нами прекрасная дама, -
лейтенант поклонился Юлии Львовне, и она в ответ
улыбнулась одними губами, - у нас есть хорошее вино... - Эка вы загнули! -
рассмеялся Стасский. - Скоро Пасха, а тут
Рождество надумали праздновать!
- А лейтенант прав, - заговорил неожиданно Колзаков, - пусть на дворе
апрель, пусть не время для Рождественской звезды, а
мы, господа, отпразднуем... Белое Рождество. Я верю, что Крым - это не последний
клочок России, который мы обороняем, а
плацдарм, с которого начнется наше победное наступление. И следующее Рождество
мы отпразднуем в Москве. Так давайте
встретим сегодня наше Белое Рождество!
- Славно сказано! - воскликнул Ткачев.
Он подал один из бокалов Юлии Львовне, второй поднял, поднес к губам, отпил
из него и шагнул к Стасскому.
- Поручик! - сказал он взволнованным голосом. - Я хочу выпить с вами из
одного бокала в знак примирения, в знак того,
что все наши разногласия забыты.
Все, что было между нами, - ерунда в сущности.
Стасский засмеялся злым дребезжащим смешком и произнес, склонив голову
набок:
- Не люблю пить с кем-нибудь из одного бокала, но с вами, лейтенант,
выпью... Потому что вы отпили первым. Учитывая
события в Новороссийске, так оно как-то спокойнее.
Он отхлебнул глоток вина, поставил бокал на стол, но придерживал его рукой
и сказал:
- Забавные вы люди! Пытаетесь склеить то, что сами же и разбили
вдребезги...
- Что вы имеете в виду? - осторожно спросил Борис, ожидая от Стасского
очередной колкости.
- Все ведь вы... ну почти все, - Стасский бросил взгляд на Колзакова,
который стоял, держа наготове бутылку, чтобы налить
остальным, - представители замечательной русской интеллигенции. А чем наша
бесценная интеллигенция занималась многие
уже десятилетия? Поносила власть, ругательски ругала царя и правительство,
рукоплескала любым революционерам,
тираноборцам, так сказать... Бросит такой доморощенный Брут бомбу, оторвет ноги
ни в чем не повинному человеку, который
всего-то и пытался исполнять свой долг, - так вы, господа интеллигенты, бомбисту
этому рукоплещете, объявляете его борцом
за свободу... Во время этой фальшиво-страстной речи Колзаков продолжал стоять с
бутылкой наготове, а Борис и Сильверсван
ждали, что Стасский допьет вино и отдаст бокал, но тот и не думал этого делать.
Он замолчал на минуту, на лице его появилось
несвойственное ему растерянное выражение, он словно с удивлением прислушивался к
самому себе, но затем стряхнул
оцепенение и продолжил с прежним желчным возбуждением, расхаживая по комнате и
размахивая рукой, в которой не было
бокала:
- Жизнь вам, что ли, казалась пресной? Душно было, хотелось бури, грозы?
Вот и накликали на свою голову революцию... Пиеску я одну смотрел в
восемнадцатом году, не помню уже, кто автор.
Очень там хорошо про господ либералов сказано:
"Насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, наша
интеллигенция приготовилась надеть свои мехом
подбитые шубы и возвратиться обратно в свои уютные хоромы. Но шубы оказались
украденными, а хоромы были сожжены".
Борис, да и остальные поняли, что Стасский нарочно занимает время
разговорами и бесцельным хождением по комнате,
чтобы их позлить и что праздничного вечера не получится. Юлия Львовна пила вино
маленькими глотками, глядя на
Стасского, и на лице ее Борис не заметил даже привычного чуть брезгливого
выражения, с которым она смотрела на бывшего
гусара раньше. Она была спокойна, только в глазах горел смущавший Бориса темный
недобрый огонь. Он пожирал владелицу
глаз изнутри и не мог вырваться.
Стасский снова внезапно замолчал, прислушиваясь к себе. На лбу у него
выступили мелкие бисеринки пота. Он чуть
заметно скривился и продолжил:
- Впрочем, господа, это все так, лирика, житейские наблюдения и домашняя
философия. Гораздо любопытнее, господа, то,
что мы с вами сейчас сидим, разговариваем, пьем хорошее вино, а между тем один
из нас... Поручик не закончил своей фразы.
Он резко побледнел, вскочил во весь рост, схватился рукой за горло, будто
пытаясь распустить несуществующий туго
завязанный галстук, - и тут же, сдавленно захрипев, рухнул на пол.
Юлия Львовна ахнула. Все присутствующие повскакивали со своих мест.
Сильверсван в два огромных шага подошел к Стасскому, опустился на колено,
прижал ухо к его груди. Все замерли, и в
наступившей тишине стало слышно, как царапается в оконное стекло ветка старого
ореха, словно вековое дерево просится в
дом, в тепло.
Сильверсван поднял посеревшее лицо и громко сказал:
- Господа, кажется он мертв!
Юлия Львовна поспешно приблизилась, присела по другую сторону от тела,
взяла безвольно обвисшую руку, поискала
пульс. Затем достала маленькое зеркальце и поднесла его к мертвенно-бледным
губам Стасского. Зеркальце не замутилось.
- Да, господа, - подтвердила она, - поручик Стасский мертв.
- Вы уверены? - почему-то шепотом спросил Борис.
- Да, конечно. За последнее время я видела множество покойников, к тому же
обладаю некоторыми медицинскими
познаниями. Он умер, и судя по внезапности наступления смерти и синим губам, это
разрыв сердца.
- Не может быть! - растерянно вскрикнул Колзаков. - Он был таким здоровым
человеком.
"Удивительно, - подумал Борис, - кажется, всегда, кто бы ни умер, найдется
человек, который скажет такую фразу".
Впрочем, он тут же устыдился этой мысли.
Глава 3
Борис долго не мог заснуть. Не то чтобы на него сильно повлияла смерть
Стасского, нет, за последние годы он видел
достаточно смертей, но все случилось так неожиданно... В комнате было душно, к
тому же Колзаков во сне всхрапывал через
неравные промежутки времени, и Борис каждый раз вздрагивал. Он вспомнил, как
странно Стасский заваливался на бок перед
тем, как упасть, какими синими были его губы, и поежился. Отвратительная смерть!
И отчего это у здорового молодого
мужчины может быть разрыв сердца? С одной стороны, смерть Стасского была
внезапна, а с другой - Борис сам не далее как
сегодня днем подумал, что Стасский как будто специально нарывается на
неприятности и что долго такое состояние
продолжаться не может. Вот как все разрешилось... Борис готов был поклясться,
что никто из присутствующих сегодня
вечером при смерти Стасского не пожалел о нем нисколько.
Неприятный был человек. Так что нечего о нем думать, надо спать.
Но сон не шел. Тогда Борис решил выйти прогуляться.
На дворе было тихо и свежо, так что Борис поеживался в незастегнутом
френче. Он закурил папиросу и обошел дом,
стремясь укрыться от ветра. Окно маленькой комнатки, где расположилась Юлия
Львовна, было открыто. Борис видел в
темноте только огонек папиросы и понял, что Юлия Львовна тоже не спит. Он
остановился было в раздумье, но она уже
услыхала шаги и окликнула его:
- Не спится?
Голос ее в темноте звучал удивительно и таинственно Он помедлил долю
секунды и шагнул к смутно видимой фигуре в
обрамлении оконной рамы, зная, что теперь уже от нее не уйдет.
- Как ни глупо это звучит, но мне захотелось посмотреть на звезды, -
усмехнулась Юлия Львовна.
"На самом деле она ждала меня", - подумал Борис и удивился своему
спокойствию.
Она как будто прочитала его мысли, потому что выбросила папиросу и сказала
сердито:
- Вообще-то звезды здесь совершенно ни при чем!
Борис присел на низкий подоконник, Женщина положила руку ему на плечо. Они
помолчали некоторое время, привыкая к
близости друг друга, потом Борис, не чувствуя ни малейшей неловкости, перекинул
ноги внутрь и очутился в комнате.
Юлия Львовна затворила окно и зажгла стоявшую на столе керосиновую лампу.
- Вы хотите меня о чем-то спросить, Борис Андреич? - Голос ее был абсолютно
спокоен.
Он схватил горящую лампу и поднес к ее лицу. В глазах ее не было больше
того темного огня, так недобро светившегося во
время сегодняшнего вечера. В глазах ее был призыв и еще что-то, чему он
затруднился дать название.
- Зачем? - пробормотал он. - Зачем все это здесь, после случившегося... - Я
объясню потом, - шепнула она, - и ты все
поймешь.
Руки его задрожали, губы пересохли. Он держал в объятиях стройное легкое
тело, тонкие руки ее лежали у него на плечах.
Она приникла к его губам, и он забыл про все на свете.
Но черный холод, заползший в его душу в проклятой Новороссийской бухте, не
хотел уступать.
"Можно жить и так, - шептал в ухо Борису противный голос. - Никого не
любить и спать с женщинами, когда представится
случай. Они все одинаковы, какая разница? И эта сегодня, она сама захотела, сама
тебя позвала, так почему не воспользоваться
случаем? Ты здоров и крепок, плоть требует свое, а что ты не испытываешь к ней
никаких чувств, так, может, ей это и не
нужно?"
Усилием воли Борис вырвался из обволакивающего плена.
- Я так не могу, - бормотал он.
- Я знаю, - она ничуть не обиделась, - я все понимаю и помогу тебе.
И снова тонкие руки обняли его сильносильно, и губы ее шептали что-то
неразборчиво. Борис почувствовал, что снова
опускается ко дну моря, и ледяная вода сдавила тело, и черное облако поднимается
ему навстречу из глубины. Но что-то
сильное и теплое поддержало его, потянуло вверх и заставило отступить черное
облако. И в этот раз оно не успело заползти
Борису в сердце.
- Ты колдунья, - шептал он в забытьи.
Не отвечая, она улыбалась в темноте.
Когда Борис очнулся, то с удивлением заметил, что рассветает. Он погладил
отрастающие волосы Юлии, которые ложились
на щеку и затылок темными завитками.
- Тиф?
- Ну да, полгода назад, сейчас волосы уже отросли. Ты проснулся?
- Я не спал, а грезил, - улыбнулся он.
- Я хотела тебе объяснить... - Зачем, я все понял... - Нет, послушай. За
эти годы передо мной проходило множество людей, в
основном раненых и умирающих. Когда видишь смерть постоянно, перестаешь
воспринимать ее со страхом. Даже приходит
какое-то равнодушие. Но я научилась видеть смерть заранее, то есть могу
определить, умрет человек вскоре или нет.
- Что ты такое говоришь? - Борис приподнялся на локте и заглянул ей в
глаза. - Ты не шутишь?
- Не бойся, послушай меня. Речь не идет о тяжелораненых, умирающих, тут
всякая медсестра с уверенностью сможет
сказать, доживет этот человек до утра или нет. И редко кто ошибается. Я же имею
в виду совсем другое. Что-то такое в глазах, в
том, как человек ходит, поворачивает голову и говорит. В общем, этого я
объяснить не могу, но точно скажу тебе, что вижу
некую отметину, которую смерть ставит на свою будущую жертву. Не обязательно это
случится на следующий день или через
неделю, но... - Но ведь все люди когда-нибудь умрут! - Бориса пугал этот
разговор.
- Не нужно, не нужно ничего бояться, - прошептала Юлия, касаясь волосами
его щеки, - ты не умрешь, будешь жить долго
и... - И счастливо? - усмехнулся Борис.
- Про счастье не знаю, но на войне с тобой ничего не случится. Ты умрешь
нескоро, своей смертью. Верь мне, я знаю, я
чувствую... - Я верю, - с удивлением протянул Борис, Он прислушался к себе и
понял, что черное облако больше не сжимает
его сердце. За окном, приветствуя восход солнца, пели птицы. Рядом с ним была
прекрасная женщина. Борис понял, что вновь
возродился к жизни.
- Ты - добрая волшебница? - смеясь, спросил он. - Фея из сказки?
- Нет, - она улыбнулась, и лицо ее чудно похорошело, - я - обычная женщина,
но я должна была сделать это для тебя.
- Но почему именно для меня? - против воли спросил он.
Тень пробежала по лицу Юлии, улыбка ушла, глаза смотрели строго и
отчужденно.
- Больше не нужно вопросов. Прошу тебя: запомни эту ночь.
- Запомню, - согласился Борис, понимая, что продолжения ночи не будет.
На следующее утро по просьбе Колзакова пришли две татарки из деревни и
обрядили покойного в чистое. Православного
священника не найти было за сто верст вокруг, так что отпевать Стасского было
некому. К тому же возникли еще разногласия
по поводу предположения Сильверсвана, что Стасский, поскольку имел польскую
фамилию, мог быть не православным, а
католиком. Никто наверное ничего не знал, Стасский никогда про свое
вероисповедание не говорил, и даже креста на нем не
было. Колзаков заказал татарам сколотить гроб, и решили, что каждый прочитает
над покойником какие помнит молитвы, а
пока положили усопшего на стол в самой большой комнате хозяйского дома. Борис,
выйдя за каким-то делом из дома, увидел в
дальнем конце деревни подъезжающую арбу. Татарин-возчик остановился и заговорил
с кем-то из местных, а с арбы соскочили
и пошли пешком два человека. Сначала Борис увидел, что это офицер и солдат,
потом ему показались знакомы их фигуры и
походка, и наконец он понял, что к нему приближаются Аркадий Петрович Горецкий и
его верный Санчо Панса Саенко.
Борис, удивленный и обрадованный, пошел им навстречу.
- Ваше благородие! - издали крикнул Саенко. - Здоров ли?
- Вот так встреча, Пантелей Григорьевич, - усмехнулся Борис.
Он поздоровался с Горецким и повел вновь прибывших к дому, расспрашивая о
причинах приезда. Впрочем, Горецкий в
обычной своей загадочной манере ответил ему крайне уклончиво, а Саенко сел на
своего любимого конька:
- Ох и подлый же народ эти татары! Возчик-то содрал три шкуры, а вез так,
что все бока отбил. И такое-то подлое место
стрелка эта! Воды и то не попить, соль одна да горечь. Как этот татарин пьет -
это только одно удивление. Такой воды и лошади
в рот не возьмут. А его татарские коники, видно, привыкши - пьют да помалкивают.
А ночевали-то как плохо у сторожа
соляного... Войдя в горницу, Горецкий удивленно воззрился на мертвого поручика.
Саенко перекрестился.
- Батюшки! Что ж это? Упокойник у вас? Осколком, что ли, его убило?
- Нет, - Борис помрачнел, - как ни странно, поручик Стасский скоропостижно
скончался вчера вечером. Должно быть,
разрыв сердца.
- Что вы говорите? - удивленно взглянул на Бориса Горецкий. - Мне казалось,
что уже несколько лет я сталкиваюсь только с
насильственной смертью. Резаные, колотые или огнестрельные раны - вот и все
разнообразие, а сердца, кажется, у всех
выздоровели.
Аркадий Петрович подошел к столу, на котором лежал покойник, и наклонился
над телом. Он внимательно осмотрел лицо
Стасского, присвистнул и осторожно расстегнул воротник мундира.
Борис удивленно следил за действиями полковника. Горецкий внимательно
оглядел шею трупа, затем обследовал его
запястья. Наконец он поднял на Ордынцева крайне озабоченный взгляд и сказал
негромко:
- Этот человек не умер естественной смертью. Как большинство людей в наше
время, он был убит.
В дверях раздался приглушенный вскрик. Борис обернулся и увидел на пороге
Юлию Львовну.
- Как - убит? - испуганно проговорила она. - Почему вы знаете? Кто вы?
- Полковник Горецкий, Аркадий Петрович, - представил Борис своего бывшего
шефа. - А это - Юлия Львовна Апраксина.
- Весьма рад знакомству, сударыня, - поклонился Горецкий, - хотя
обстоятельства не слишком благоприятны... А насчет
того, почему я знаю, что этот человек убит, - вот, извольте взглянуть. -
Полковник показал на шею трупа, Юлия Львовна,
несколько побледнев, тем не менее приблизилась и взглянула - работа сестры
милосердия лишила ее брезгливости и страха
перед внешними проявлениями смерти. - Вы видите, - Горецкий показывал золотым
карандашиком, как будто иллюстрировал
лекцию студентам-медикам, - кожа имеет характерный серовато-голубой оттенок, но
особенно важны эти мелкие красные
точки на шее и на запястьях. Это - точечные кровоизлияния. Кроме того,
клиническая картина дополнена мелкими
кровоизлияниями в глазу, - Горецкий приподнял веко, - и меньшей, чем обычно,
выраженностью трупного окоченения. Судьбе
было угодно распорядиться так, что мне приходилось уже видеть аналогичные трупы.
Видите ли, в мирной жизни я был
юристом - Борис Андреевич подтвердит вам, я читал ему в университете курс
уголовного права, - но я и практиковал, был
товарищем прокурора. Среди прочих дел в девятьсот двенадцатом году мне пришлось
участвовать в процессе по обвинению
молодого золотопромышленника Зотова в убийстве отца и жены. Отца он убил из-за
наследства, а жену, как это принято в
определенных кругах, - из-за кафешантанной певички. Так вот, оба трупа имели те
особенности, на которые я только что
обратил ваше внимание. Как выяснилось, Зотов, сибиряк no-происхождению и по
месту его основных промышленных
интересов, много общался с дикими народами Сибири, и у тунгусского шамана
позаимствовал священный яд, малыми дозами
которого шаман вводил себя в исступление при своих камланиях. Несколько большая
доза того же вещества, родственного яду
кураре, которым смазывают свои стрелы американские индейцы, отправила
родственников Зотова на тот свет.
- Вы уверены, что в нашем случае применен тот же яд? - спросил Борис.
- Вы уверены, что это - яд, а не естественная смерть? - почти одновременно
спросила Юлия Львовна.
- Конечно, у меня нет настоящей лаборатории, нет возможности произвести
точный анализ, - Горецкий выпрямился,
поправил пенсне, еще усилив свое сходство с университетским профессором, - но
признаки, на которые я обратил ваше
внимание, весьма характерны. Во всяком случае, они не наблюдаются у умерших от
сердечного приступа. Но для того, чтобы
еще больше увериться в моем диагнозе, я произведу небольшой эксперимент
доступными мне средствами.
Аркадий Петрович повернулся к своему верному ординарцу, молча наблюдавшему
за уверенными действиями патрона, и
попросил:
- Саенко, голубчик, не в службу, а в дружбу, принеси мой саквояж.
- Виданое ли дело! - буркнул себе под нос Саенко. - С дороги не умывшись,
не поевши, опыты над покойником устраивать...
Однако вышел и вскоре вернулся с вещами полковника, которые наконец привез
медлительный татарин. Открыв саквояж,
Горецкий вынул оттуда мензурку, пузырек со спиртом и несколько пакетиков с
порошками. Поставив мензурку на край стола,
он влил в нее немного спирта и подсыпал содержимое трех пакетиков. Подняв взгляд
на Бориса и Юлию Львовну, которые
наблюдали за ним как зачарованные, Аркадий Петрович сказал:
- Я не буду утомлять вас химическими подробностями своего эксперимента,
скажу только, что полученный мной состав не
изменит своего цвета, вступив в реакцию с обычной трупной тканью. Однако в том
случае, если трупная ткань содержит
алкалоиды, близкие стрихнину, к каким относится яд кураре и священный яд
тунгусских шаманов, мой состав изменит цвет на
красновато-бурый.
С этими словами Горецкий слегка отогнул металлическим шпателем губу трупа и
капнул на ее слизистую поверхность
бесцветную жидкость из мензурки. Двое зрителей затаили дыхание. Капля жидкости
на губе мертвеца запузырилась, будто
вскипела, и отчетливо окрасилась в красно-бурый цвет.
- Что и требовалось доказать, - профессорским тоном произнес Аркадий
Петрович, выпрямляясь и поправляя пенсне.
Юлия Львовна перевела дыхание и вполголоса проговорила, обращаясь к
полковнику:
- Вы утверждаете, что покойного Стасского отравили этим самым ядом?
- Я уверен почти на сто процентов.
- И яд, насколько я знаю, действует на организм человека очень быстро? -
настойчиво спрашивала она.
- Да, от пяти до пятнадцати минут, это зависит от индивидуальных
особенностей организма.
- Очень интересно, - встрепенулся Борис, - вчера вечером мы все находились
вместе примерно полчаса до смерти Стасского,
и все видели, что он ел и пил, вернее, кажется, он только пил вино... - Но ведь
это значит... это значит, что его убил один из
тех, кто находился вчера в этой комнате... один из нас! - воскликнула Юлия
Львовна.
В глазах ее Борис заметил не испуг, а сильное удивление.
В дверях появились капитан Сильверсван и лейтенант Ткачев.
- Что с вами, Юлия Львовна? - спросил капитан. - Вы словно привидение
увидели! Впрочем, это неудивительно, когда в
доме покойник.
- В доме не просто покойник, - сдавленным, но в общем спокойным голосом
произнесла Юлия Львовна, - полковник
Горецкий утверждает, что Стасский убит... отравлен, и, следовательно, один из
нас - убийца.
Увидев стоящего возле стола Горецкого, моряки представились ему. Полковник
сообщил им о своих наблюдениях и о
результате химического эксперимента.
- Скажите, господин полковник, - с ноткой сарказма в голосе поинтересовался
Ткачев, - а вы всегда возите с собой
портативную химическую лабораторию или, направляясь к нам, вы ожидали найти
здесь удобный повод для проявления своих
специфических талантов?
Нисколько не смутившись, Горецкий ответил:
- У каждого человека могут быть свои собственные интересы, то, что его
занимает. Англичане называют это "хобби". Я,
например, знаю одного боевого генерала, очень смелого и достойного человека,
который постоянно возит с собой альбом
редких марок и разглядывает их в свободное время. А сам я, видите ли, увлекаюсь
криминалистикой... - Любите, значит, в
свободное время расследовать преступления, - с прежним сарказмом вставил Ткачев,
- долгими зимними вечерами... -
Лейтенант, что вы, право, - прервал его Борис, - смею вас уверить, это большая
удача - то, что господин полковник оказался
здесь. Аркадий Петрович поможет нам разобраться в этом ужасном происшествии,
иначе мы будем подозревать друг друга и
вздрагивать от каждого шороха... - Да, господин полковник, - вступил в разговор
Сильверсван, - если бы убийство произошло
на корабле, обязанность произвести расследование легла бы по закону на меня, как
на капитана, но сейчас мы на суше, и вы
...Закладка в соц.сетях
