Жанр: Электронное издание
alexnat5
...ориса и понял, что больше тот про Юлию
Львовну ему ничего не расскажет.
Полковника очень заинтересовала эта женщина. Было в ней что-то необычное. Но
беседу с нею он решил оставить на закуску, а
пока попросил позвать к нему лейтенанта Ткачева.
Лейтенант был спокоен, приветлив, глаза его глядели чуть насмешливо, но,
возможно, это просто было свойством характера.
Он слово в слово повторил все события, случившиеся на вечеринке, его рассказ ни
в чем не противоречил рассказам остальных
офицеров. Во время беседы он иногда задумчиво пощипывал бородку.
- Какое у вас впечатление сложилось от поручика Стасского? - задал Горецкий
традиционный вопрос. - Вы ведь увидели его
здесь, на стрелке, впервые?
- Да, конечно, - согласился Ткачев. - И вот что я вам скажу: совершенно не
представляю, за что его могли убить. Это был
скверный, испорченный мальчишка, но за это не убивают... - Однако, - поднял
брови полковник, - мальчишке было не так уж
мало лет... - Естественно! Но поведение его я бы охарактеризовал именно так! Он
обожал делать людям гадости, а в детстве,
очевидно, мучил кошек и отрывал мухам крылышки.
- Даже если предположить, что ваше мнение о нем верно, некоторые люди очень
болезненно реагируют на насмешки. К
тому же эти, как вы говорите, гадости могли быть не так безобидны.
- Не знаю, - Ткачев пожал плечами, - он издевался над этим затюканным
капитаном Колзаковым, но вы ведь еще раньше
заявили, что капитан отравить Стасского не мог, иначе отравленное вино пили бы
мы с Юлией Львовной.
- Как знать, - протянул Горецкий, - теперь у меня есть предположения, что
незаметно всыпать в бокал Стасского яд в
принципе мог каждый из присутствовавших на вечеринке.
- Ах, вот как, - протянул Ткачев.
- Не поясните ли мне, что за ссора случилась у вас со Стасским накануне
вечеринки? - невинно начал Горецкий.
- Ссора? - удивился Ткачев. - Не припоминаю никакой ссоры. Была небольшая
размолвка, он, как обычно, пытался
приставать с насмешками. Но я ведь не Колзаков, я не стал обижаться и ответил
поручику в его же духе. На том мы и
разошлись.
- А не связано ли была ваша ссора с этой дамой, Юлией Львовной?
- С чего вы взяли? - спросил Ткачев.
- Ну, вы человек молодой... а тут... единственная дама в такой глуши, да
еще красавица.
- Да, оба поручика налетали из-за нее друг, на друга как два петушка! -
рассмеялся Ткачев. - Кстати, Стасский был очень на
него зол, на Ордынцева.
Болтал, что тот мешает ему, стоит на пути к успеху. Я, каюсь, поддразнил
его немножко, сказал, что Юлия Львовна явно
обходит его стороной, несмотря на якобы близкое их знакомство в прошлом.
Стасский страшно разъярился и понес уже и вовсе
околесицу - был не то чтобы пьян, но рассержен и возбужден. Единственное, что
мне удалось понять, - это то, что знакомство
его с Юлией Львовной было недолгим и заключалось оно в том, что он передал ей
письмо от жениха с фронта.
Это было давно, в шестнадцатом году, и с тех пор он больше Юлию Львовну не
видел.
- Мда-а, видно, здорово успел он тогда надоесть даме, если до сих пор она
вспоминает об этом знакомстве с
неудовольствием. Про себя полковник Горецкий подумал, что, судя по рассказу
Бориса, Юлия Львовна вспоминала о
знакомстве со Стасским прямо-таки с ужасом, если лицо ее при виде поручика стало
безжизненной маской. Потом он
вспомнил, что во время ссоры Бориса и Стасского они наблюдали очень оживленную
беседу Юлии Львовны с Колзаковым.
Придется опять допрашивать Колзакова. Что же это делается, как расследование
коснется дамы, так из них приходится
информацию клешами вытаскивать. Тоже еще, рыцари!
- Так вот, я с Юлией Львовной здесь почти не общался, а во время плавания
ее капитан Сильверсван опекал, с ним она вела
длинные беседы, - усмехнулся Ткачев.
Горецкий понял, что разговор с Юлией Львовной обещает быть интересным. Но
пока придется опять допрашивать
Колзакова, а заодно и Ордынцева пригласить, чтобы он подтвердил все сказанное.
Колзаков, вызванный Саенко, не стал отпираться и живо рассказал, как он
долго мучился, вспоминая, где мог видеть Юлию
Львовну, как вспомнил и рассказал ей про плен и про то, как погиб ее жених
поручик Богуславский.
- Подробнее, пожалуйста, Николай Иванович. - Горецкий закурил трубку и сел
поудобнее.
Колзаков оглянулся на Бориса и начал:
- В плен я попал летом шестнадцатого года в Галиции. Сначала из лагеря
бежать пытался два раза, потом в тюрьме сидел. А
после, уже к осени, вдруг нас всех собрали, погрузили в теплушки, и поехали мы,
штрафные, в такое место, называлось оно
Гиблое Болото. Место голое, сырое, бараки стоят, колючей проволокой огороженные,
и дом для охраны. А комендант и другое
начальство в деревне жили, в двух верстах оттуда. Потому что климат был в этом
месте гнилой, какие-то испарения от болота
поднимались, для здоровья вредно. А пленные - ну что ж, австрияки нас за людей
не считали.
Колзаков помолчал, глядя перед собой невидящими глазами, потемневшими от
нехороших воспоминаний.
- Кормили отвратительно, воду пить давали сырую... Ох и переболели мы все!
Чем только можно: и лихорадкой, и чирьями, и лишаем каким-то от грязи.
Животом мучились все поголовно... Вот только
тифом почему-то никто не заразился - видно, не водились в том гиблом месте
тифозные вши. Я не слишком подробно
рассказываю?
- спохватился Колзаков и смущенно улыбнулся.
- Продолжайте, Николай Иванович, очень интересно, - благожелательно
проговорил Горецкий.
"Интересно ему, - с неожиданной злобой подумал Борис, - интересно слушать,
как люди в плену заживо гнили. Как ту,
царскую, войну не сумели правильно вести, так и эту полностью проиграли. Эх,
собрать бы всех генералов-подлецов да и
посадить в такое Гиблое Болото, может, там бы они поумнели!"
- Ну, - продолжал Колзаков, - по-разному там люди проявлялись. Жизнь
тяжелая, лишения, опять же - общий настрой.
Вначале-то ждали, что разобьют проклятых австрияков, наши наступали. А потом,
когда наступление провалилось, поняли, что
ждать нечего, тут народ стал духом падать. Там, знаете, сразу видно: как
перестал офицер мыться-бриться, на нарах целый день
лежит, в потолок смотрит, так жди, что либо на товарищей бросится, либо вообще в
отхожем месте повесится.
- Бывало и такое? - поднял брови Горецкий.
- За все время три случая было, - вздохнул Колзаков. - Конечно, там собрали
всех штрафных, то есть народ-то отчаянный,
кто несколько раз из плена бежать пытался. Но характеры-то у людей разные: один
- у всех на виду терой, а когда живет в такой
гадости, то не выдерживает.
- А вы как же выжили, Николай Иванович? - спросил Горецкий с неподдельным
интересом.
- Да как, - смущенно улыбнулся тот, - воды там давали сколько нужно - то
есть самому можно было из колодца черпать. Она
ржавая была, мутная, но мыться можно. Вот я каждое утро обливался, бельишко
почаще стирал. Потом взял тряпочку чистую,
в нее ложку-чашку заворачивал, а когда ел, то на стол подстилал, чтобы не на
грязное... Борис прислушался с недоумением:
человека спрашивают, как он сумел выжить в том кошмарном аду, где боевые офицеры
вешались от безысходности в отхожем
месте, а он рассказывает о какой-то тряпочке и стиранном бельишке... Горецкий
слушал очень серьезно, и в глазах его,
прячущихся за пенсне, Борис не смог увидеть ни пренебрежения, ни насмешки.
- Там и познакомился с поручиком Богуславским, - вспоминал Колзаков, - на
нарах рядом лежали. Рассказал он мне про
невесту, портрет ее показал. Запомнил я ее по фотографии - уж очень женщина
красивая. Хороший был человек, смелый -
рассказывал, как три раза из плена бегал. Сидел в крепости, в одиночке, потом
его к нам, в Гиблое Болото, перевели. В плен
попал он по нелепой случайности - не в бою. Он, видите ли, очень хотел с
невестой, с Юлией Львовной, повидаться, а она
работала сестрой милосердия в лазарете где-то под Киевом. И вот он,
Богуславский-то, передал ей письмо с одним поручиком,
что будет ждать ее в такие-то числа в местечке одном, вот забыл, как оно
называлось. Перед отправкой на фронт хотел с ней
повидаться. Ждал - ждал, а она не приехала. Он эшелон свой пропустил, выпросил
разрешение догнать потом... В общем, так
он ее и не повидал, а когда ехал за своими на поезде, то австрияки прорвались,
дорогу подорвали. Они, несколько офицеров,
пошли пешком через лес и попали прямо австриякам в плен.
Борис с полковником Горецким переглянулись. Поручик, который взялся
передать письмо, - это, несомненно, Стасский
Тогда Юлия Львовна с ним и познакомилась. Но... письмо, судя по всему, он
передал, так почему же она не поехала
проститься с женихом?
- Несколько недель такая наша, с позволения сказать, жизнь продолжалась, -
снова заговорил Колзаков. - А потом подходит
как-то ко мне один полковник, - Колзаков оглянулся на Горецкого, - и начал так
обиняком разговор о побеге.
Сказал, что они - целая группа у них образовалась - долго ко мне
присматривались и что меня поручик Богуславский очень
рекомендовал. Я согласился, конечно, с ними бежать - иного выхода не было. Они в
углу за нарами разобрали пол и рыли
потихоньку подкоп, а на день ставили доски на место.
Поручик Богуславский смелый был, но молодой, горячий... все торопил
полковника. А я стал замечать, что неспокойно както
вокруг. Мы в секрете держали наши планы - боялись, что кто-то предаст, бывали
случаи... Люди, как я говорил, по-разному
лишения переносят. В общем, решились мы, и однажды ночью, когда был сильный
дождь, все семеро пролезли под стеной
барака и потихоньку пробрались через двор. На проволоку бросили шинели и
перебрались А после слышим - шум, топот,
тревога. Не то кто-то нас предал, сообщил австриякам, не то сами они
спохватились. Мы все врассыпную - и бежать. Уж не
знаю, кто еще ушел, а только на рассвете мы с поручиком на берегу реки
оказались. И тут-то нас и нагнали солдаты с собаками.
Один выход - реку переплыть, чтобы от собак отвязаться. А на дворе ноябрь месяц,
вода холодная, да мы еще уставшие и в
одежде. Как я доплыл - не могу вспомнить. А Богуславского подстрелили, а может
быть - сердце не выдержало в холодной воде
или плавал он плохо, но только стреляли австрияки, стреляли - а потом перестали,
под воду он ушел. Так и погиб... царствие
небесное. - Колзаков перекрестился и надолго замолчал.
- И вы, стало быть, там, под орехом, все это в подробностях Юлии Львовне
пересказали?
- Я? - встрепенулся Колзаков. - Что вы! Я - нет... Но все же пришлось коечто
вспомнить... Она хорошо держалась, сказала,
что надежды жениха живым найти у нее давно уже не осталось. Ну, я и сказал ей
твердо, что погиб он, что я сам видел.
Да и про то, как в плену жили... кое-что, коротко.
"Вот почему тогда, после разговора, у нее было такое страшное лицо", -
понял Борис.
- Идите, голубчик Николай Иванович, спасибо вам за рассказ, - мягко
проговорил Горецкий.
"Получив письмо, она не могла не приехать, - стучало у Бориса в мозгу, - и
опоздать не могла, она бы прилетела птицей...
Но раз она не приехала, значит, получила письмо слишком поздно, когда уже
незачем было ехать. Стасский по лени или по
вредности характера вполне мог нарочно передать письмо позднее.
Несомненно, она сохранила о нем самые плохие воспоминания. А вчера, после
рассказа Колзакова, она узнала, что жених ее
погиб в плену из-за того, что слишком долго ждал ее и отстал от своих... То есть
погиб он, в сущности, из-за Стасского..."
Борис вспомнил, как вчера весь вечер глаза Юлии Львовны горели странным
темным огнем, как она молчала весь вечер и
только смотрела на Стасского так странно... "Она вполне могла его отравить! -
внезапно понял Борис. - Вполне могла
отравить, чтобы отомстить за смерть любимого человека. Господи! И ее порыв
потом, ночью, что ни говори, а она вела себя
странно... Хотела меня спасти... О любви в ту ночь не сказала ни слова... Но, -
тотчас устыдился Борис, - она действительно
вернула меня к жизни, а что того подонка нет на свете, так туда ему и дорога. Но
все же, хладнокровно всыпать яд в стакан
человеку и спокойно смотреть, как он умирает... - это просто Шекспир какой-то!"
- Борис Андреевич, - внимательно глядя на него, спросил Горецкий, - вы
ничего не хотите мне сказать?
- Нет! - закричал Борис, вставая и опрокидывая стул. - Не ждите от меня
никаких рассказов! - И добавил, не в силах
сдержаться:
- Вам нравится мучить людей? Для этого вы затеяли все это дурацкое
расследование, чтобы изучать поведение личности в
экстремальных условиях? Я видел, с каким интересом вы расспрашивали Колзакова!
Вы просто смаковали подробности!..
- Поручик!!! - гаркнул полковник Горецкий. - Вы забываетесь! Немедленно
прекратите истерику!
Пенсне его соскочило с носа и болталось на шнурке. Снова профиль его был
чеканен, а взгляд пронзителен.
- Пойдите и приведите себя в порядок, - строго сказал полковник, - водой
холодной облейтесь, что ли... - Слушаюсь! - Борис
крутанулся на каблуках и вышел.
Сразу за дверью он столкнулся с Юлией Львовной, сопровождаемой Саенко. Она
стояла напротив, выпрямившись, высоко
подняв голову, и от этого казалась еще выше ростом. Она заглянула Борису в
глаза. Определенно, эта женщина умела читать в
человеческих душах, во всяком случае с Борисом это у нее получалось.
Она поняла все, что Борис думает о ней, и вздохнула. Глаза ее чуть
сощурились, возле губ выступили две презрительные
морщинки. Борис посторонился, и она молча, отведя взгляд, прошла мимо.
- Может перекусить чего, ваше благородие? - сердобольно предложил Саенко.
Борис молча мотнул головой.
- Все говорят и говорят, - бурчал Саенко, идя следом, - цельный день
сплошные разговоры разговаривают. А покойник
лежит и, между прочим, всем мешает. Нет бы как люди, закопать скорей похристиански
с Богом да и поминки устроить. Так
нужно людей морочить, и покойника томить. Чай Не вобла, чтобы на жаре вялиться!
Вот татаре, так за своего Мусу сразу
взялись. Фатима не бегает да не ищет - кто да за что? Потому как у ней - первое
дело мужа как положено, проводить... Нет, я
так скажу, хоть и подлый народ татаре, а про покойников лучше нашего понимают...
Глава 5
Юлия Львовна села на предложенный полковником Горецким стул и закурила. Он
украдкой посматривал на нее из-под
пенсне. Красивая женщина, даже сейчас, здесь, в простом сером платье, с коротко
остриженными волосами, без всяких этих
женских безделушек, видна ее благородная породистая красота. Но также
проницательна и умна. Сочетание красоты и ума
вообще редко встречается в женщине, а эта еще обладает сильной волей и здравым
рассудком. Не боится смерти, раз видела ее
столько раз, работая медсестрой. Опять же, могла достать где-нибудь яд... -
Скажите, полковник, вам очень хочется, чтобы это
сделала я? - прервала затянувшееся молчание Юлия Львовна.
- Что? - От неожиданности Горецкий не нашелся что ответить.
- Вам очень хочется доказать, что поручика Стасского отравила я? -
повторила она свой вопрос и продолжала:
- Красивая женщина - убийца, месть... в общем, леди Макбет в деревне АкТыкыр.
- Действительно, вы похожи на шекспировских героинь, - согласился
полковник, - в этой бедной обстановке вы выглядите
как опальная королева.
- Вы, господин Горецкий, романтик, - протянула она, улыбаясь.
- Вы удивлены? - рассмеялся полковник, но сообразил, что она нарочно уводит
разговор в сторону и собрался с мыслями. -
Сударыня, давайте оставим разговор о моих желаниях. Я беседую со всеми, вот
дошла очередь и до вас. Вы уж простите, но
господин Колзаков рассказал мне о последнем вашем разговоре.
Примите мои соболезнования по поводу смерти вашего жениха.
- Это было давно. - Она отвернулась, помолчала немного и снова подняла
глаза на Горецкого.
- Итак, вы выяснили, что у меня был мотив для убийства Стасского. Ведь если
бы он передал мне письмо вовремя,
возможно, Борис не попал бы в плен и не погиб.
- Борис? - переспросил полковник.
- Ну да, мой жених, поручик Борис Юрьевич Богуславский. Стало быть, повашему,
я узнала от Колзакова про это и сразу
же вечером насыпала в бокал Стасского яду.
- Теоретически это мог сделать любой, и вы в том числе, - поддакнул
Горецкий.
- Возможно, - согласилась Юлия Львовна, - но я этого не делала. Не скрою, я
ненавидела и презирала Стасского еще со
времени нашего с ним знакомства. Он привез мне письмо от жениха и тут же
принялся грубо за мной ухаживать... Я не знала
тогда, что он нарочно задержался в дороге, чтобы мне было поздно ехать к
Борису... И если бы ценой его смерти я могла
Бориса спасти, я задушила бы Стасского собственными руками. Но... Бориса давно
нет на свете, больше трех лет.
Какой вы сказали мотив - месть?
- Возможно, - неуверенно пробормотал Горецкий.
- Полковник, я - фаталистка. Я считаю, что смерть и так собрала с нас
обильную жатву. Мой долг - помогать жизни, а не
отнимать ее. И если человек заслуживает смерти, то рано или поздно она его
найдет.
- Ну, если так рассуждать, то все мы когда-нибудь умрем, - возразил
Горецкий.
- Вы - не так уж скоро, - Юлия Львовна улыбнулась, - поручик Ордынцев
рассказывал вам, что я умею угадывать смерть?
- Нет, - в полном изумлении ответил Горецкий.
- Вот как? Ну ладно. Вы, Аркадий Петрович, живете рассудком, и даже
романтизм ваш какой-то книжный. Профессорский
академизм слишком сильно в вас развит. Люди интересуют вас, как биолога
интересуют какие-нибудь насекомые.
Горецкий нахмурился, вспомнив, что точно такие слова прокричал ему недавно
Ордынцев в этой же комнате.
- Хм, сударыня, давайте перейдем ближе к делу. Допустим, я верю вам, что вы
не убивали Стасского. Кто в таком случае это
сделал? Я не говорю: мог сделать, я спрашиваю: кто сделал? Вы сидели весь вечер
и наблюдали за мужчинами, вы ничего не
заметили?
- Я заметила, что все присутствующие терпеть не могли Стасского, но это
неудивительно, он вел себя так, что у каждого
вызывал только ненависть и раздражение.
- У вас и Колзакова - понятно почему, Ордынцев поругался с ним из-за вас, а
почему Стасского недолюбливали моряки?
- Он все время приставал к капитану Сильверсвану, коверкал его фамилию,
называл Зильбершваном. Не понимаю почему,
но это страшно выводило Ореста Николаевича из себя. Он, разумеется, человек
воспитанный, морской офицер - выдержанный
и галантный, но я замечала, что ему стоит больших трудов удержаться от резкого
ответа.
- Какое он вообще произвел на вас впечатление?
- Самое хорошее, - не колеблясь ответила Юлия Львовна. - Он из чистой
любезности взял меня на канонерку и во время
плавания всячески меня опекал, но делал это ненавязчиво и тактично. Мы много
разговаривали, он рассказывал мне о детстве.
Он родом из Вильно... - Как вы сказали? - встрепенулся полковник Горецкий. - Из
Вильно?
- Ну да, а что?
- Ах, вот теперь я вспомнил... Вильно, аптекарь Зильбершван... Но это было
давно, почти тридцать лет назад... А вы знаете,
что покойный Стасский тоже был родом из Вильно? Там много поляков.
- Не знала.
Юлия Львовна рассеянно глядела в окно и вдруг заметила во дворе Бориса
Ордынцева. Он понуро бродил, обходя
попадавшихся на дороге татар, которые собирались на похороны Мусы. Почувствовав
ее взгляд, он поднял голову и посмотрел
на нее жалко и беспомощно. Она поняла, что он подозревает ее в убийстве
Стасского, что волнуется за нее, что хотел бы ей
помочь, но не представляет, как это можно сделать. Еще она поняла, что он ничего
не рассказывал полковнику Горецкому о
прошедшей ночи, а если старый лис сам о чем-нибудь догадался, то пусть и
остается со своими догадками, от Бориса и от нее
он ничего больше не добьется. То, что произошло прошлой ночью, касается только
их двоих, и нечего несносному полковнику
совать нос в чужие дела. Борис вздохнул и отвернулся. Светлые волосы, этот
поворот головы... Сердце сдавила привычная
тоска.
- Господин полковник, вы удовлетворены моим рассказом, - подчеркнуто сухо
спросила она, - могу я быть свободной?
- Да, конечно, но вы не рассказали мне, что вы думаете по поводу лейтенанта
Ткачева?
- Я мало общалась с ним во время пути. А потом уже здесь видела, что он со
Стасским тоже на ножах. Стасский умел и
любил говорить людям отвратительные вещи. Так и с Ткачевым: когда он после тоста
подошел к Стасскому и просил выпить с
ним из одного бокала в знак примирения и того, что все их разногласия забыты,
Стасский усмехнулся так неприятно и сказал,
что побоялся бы пить с ним из одного бокала, но раз Ткачев уже отпил, то он тоже
отважится. Странно, он как будто
предчувствовал, что его отравят... - удивленно произнесла Юлия Львовна.
- Вы точно помните, что он так сказал? - заинтересовался Горецкий. - Вы
хорошо слышали?
- Ну да, я сидела с бокалом, а Стасский все вертелся возле меня, и когда
лейтенант подошел, они оказались рядом. И
Стасский ответил на предложение выпить... сейчас я вспомню точно... ах да: "Не
люблю пить с кем-то из одного бокала, но с
вами, лейтенант, выпью. Потому что вы сами уже из него отпили.
Учитывая события в Новороссийске, так оно будет спокойнее".
- Вот как? - Брови полковника Горецкого сегодня так часто поднимались
вверх, что изрядно устали. - Благодарю вас,
сударыня, у вас отличная память.
Полковник взял ее тонкую руку и почтительно поцеловал. Рука не дрожала и не
была холодной - если Юлия Львовна и
беспокоилась, то хорошо умела держать себя в руках. Горецкий выпрямился и
встретил ее насмешливый взгляд - она прекрасно
поняла, зачем он поцеловал ей руку. Усилием воли он сдержался, чтобы не
покраснеть. Нелегко иметь дело с такой
незаурядной дамой. А может, он стареет?
После беседы с Юлией Львовной в разговоре с Сильверсваном Горецкий не стал
ходить вокруг да около.
- Вы, господин капитан, будете слушать, а я буду рассказывать. И поправьте
меня, если я ошибусь. В одна тысяча восемьсот
восемьдесят девятом году в городе Вильно случилась такая история. Некий аптекарь
по фамилии Зильбершван вступил в
сожительство с женой одного торговца антиквариатом. Купец был богат и стар, а
жена у него была молода и легкомысленна.
Она вскружила голову аптекарю с самой очевидной целью. - получить от него яд,
чтобы отравить старого и постылого мужа. У
самой же у нее был на примете молодой красивый офицер, который готов был
скрасить существование богатой и нестарой
вдовы. Дамочка к тому же была недурна собой. Но, как я уже говорил, легкомыслие
ее доходило до глупости.
Влюбленный аптекарь же, как свойственно людям его профессии, головы до
конца не потерял и заподозрил неладное. Он
проследил за своей дамой сердца и вычислил ее поклонника-офицера, после чего,
движимый праведным негодованием, решил
отомстить.
Он уверил жену антиквара, что яд, который она получила, действует быстро и
не отставляет следов в организме, сам же
подсунул ей обыкновенный мышьяк.
Смерть от мышьяка никогда не наступает сразу, несчастный антиквар долго
мучился, так что доктора успели сообразить, что
дело нечисто. После вскрытия выяснилось, что покойный съел с супом огромное
количество мышьяка. Было очень громкое
дело, не сходившее со страниц газет целый месяц. Дошло и до столицы.
Вдову приехал защищать сам Плевако - кстати, именно от него я и знаю все
подробности этой истории, то, чего не было в
газетах.
Рыдающая привлекательная вдовушка, которой очень шел траур, сумела
разжалобить присяжных и, представьте себе, ей
дали меньший срок, чем аптекарю Зильбершвану! А юный поручик оказался вообще ни
при чем, он даже не знал, что мужа
собираются отравить!
Горецкий заметил, что капитан сжал кулаки и сверкает глазами.
- Орест Николаевич, правильно ли я изложил эту незабываемую историю?
- Правильно, - глухо ответил капитан. - Эта отвратительная история
преследует меня всю жизнь.
- Кем вам приходился аптекарь Зильбершван?
- Двоюродным дядей, черт бы его побрал! - воскликнул капитан. - Не такое уж
близкое родство... Просто уже давно наша
ветвь пишется как Сильверсваны. А Стасский был тоже из Вильно, он, разумеется,
всю историю знал. Так и ждал я, что он
начнет взахлеб рассказывать, да еще при Юлии Львовне!
- И решили Стасского устранить? - невинно задал вопрос Горецкий.
- Ах, оставьте! - Капитан закричал, как кричал он, должно быть, в шторм на
своей канонерке. - Я его терпеть не мог, это
верно, но не боялся. Ну, рассказал бы он, посмеялся бы надо мной еще раз, а что
еще он мне сделать мог? Да стал бы я из-за
такого мелкого мерзавца грех на душу брать! А что вам сразу не рассказал, то
виноват, струсил. Думаю - аптекарь, яд, - сразу
меня и заподозрят.
- Ну что ж, Орест Николаевич, я все понял, спасибо вам за разъяснение, -
вздохнул Горецкий, - вы свободны.
Похороны устроили под вечер. Два солдата вырыли могилу неподалеку от
татарского кладбища, положили тело в
самодельный дощатый гроб и забили крышку.
Капитан Сильверсван прочел молитву и сказал несколько слов о том, что все
мы смертны и что нельзя об этом забывать.
Помолчали немного, всем было неловко.
- Давайте, ребятушки! - махнул Колзаков солдатам с лопатами.
Земля гулко стучала о крышку гроба. После солдаты поставили грубо
сколоченный крест и ушли. Полковник Горецкий в
похоронах участия не принимал, Саенко тоже куда-то запропастился. Юлия Львовна
держалась в сторонке и старалась не
встречаться с Борисом взглядом.
Горецкий провел это время, сидя в полутемной комнате, куря и размышляя.
Наконец он решился, собрал в стопочку листки с записями и вышел в большую
комнату как раз, когда унылая компания
вернулась с похорон.
- Господа! - обратился Аркадий Петрович к вошедшим. - Я знаю, что эта
история вам порядком надоела. Мне тоже есть чем
заняться. Но я прошу вас посвятить расследованию еще один вечер. Дело в том, что
я нахожусь в тупике. Я долго беседовал со
всеми вами, выслушал всех и пришел к выводу, что отравить Стасского в принципе
мог каждый из вас. Мотив во всяком
случае был у каждого, Стасский всем был неприятен. Теоретически у каждого была
возможность всыпать яд в вино Стасскому,
потому что он с бокалом в руке кружил по комнате, даже ставил его на стол и
находился и
...Закладка в соц.сетях
