Жанр: Электронное издание
Lustbad14
...я, как у женщины, какая-то обольстительная и в то же время
коварная и таящая в себе тайну. - Самая заключительная часть работы.
- А это еще что такое?
- Я и так уже сказал больше, чем вам положено знать.
- Тогда это значит, что вы не убьете его?
- Убить Мэтисона? Нет, никогда.
Нож продолжал вибрировать, будто намереваясь кровью написать на кухонной
стене таинственные письмена.
- Но мы уничтожим все, что дорого ему, чтобы изучить его возможности, понять
пределы его способностей. Теперь вы знаете смысл наших действий.
Торнберг Конрад III встречался с Броснианом Ленфантом регулярно раз в неделю,
но по разным дням и в разное время, да и места встречи каждый раз назначались
разные. Бросниан Ленфант, бывший сенатор от штата Луизиана, разрешил за
приличную сумму пользоваться именем своей компании - "Ленфант энд Ленфант" -
офису Хэма и Яшиды, расположенному на Кей-стрит. Он был одним из старых друзей
и пособников Торнберга. Тот любил его безмерно.
Ленфант вышел из недр не особенно разборчивой в средствах провинциальной
политической мафии и поэтому был большим докой по устройству всяких грязных дел.
Впервые он попал в поле зрения Торнберга, когда служил окружным прокурором в
штате Луизиана и перехитрил одного глубоко им презираемого, но могущественного
человека, который был тогда мэром Нового Орлеана и имел виды на его место.
Бросниан по-умному повернул бесчестную кампанию, затеянную мэром, против
самого же мэра, и тем самым завоевал популярность среди избирателей. А спустя
четыре года его впервые избрали в сенат, главным образом благодаря поддержке
Торнберга и его щедрым пожертвованиям на ведение избирательной кампании.
Ленфант не относился к тем молодым людям, которые забывают о подобных
услугах, и именно он предложил Торнбергу срочно встретиться спустя всего три дня
после их последней беседы.
Ростом Ленфант был невысок. На крупной голове выделялись большие карие глаза,
высокий лоб, разделенный по центру непослушной прядью волос. Улыбался он
подкупающей и широкой, как река Миссисипи, улыбкой. Плечи были несколько
узковаты, живот пока небольшой. Одевался он со вкусом, как настоящий джентльмен с
Юга, и хорошо знал, как играть в политические игры по-вашингтонски, то есть
выкладывать секреты только близким друзьям или только в обмен на какие-нибудь
услуги. И тем и другим способом он завязал много полезных знакомств и установил
нужные контакты - единственный капитал, ценимый в этом проклятом городе.
Теперь он носил темно-синий шерстяной костюм с жилеткой кремового цвета,
темно-бордовый галстук и теплое полупальто. В руке был неизменный атташе-кейс,
обтянутый страусиной кожей.
Они встретились в вестибюле штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Торнбергу нравилось
это место - с мемориалом в виде стены из бледного мрамора, на котором были
высечены пятьдесят три звезды. Каждая из звезд - в память какого-нибудь агента,
погибшего при исполнении служебного задания. Но в лежащей тут же открытой книге
упоминались фамилии только двадцати трех из них - у других фамилий не было, по
крайней мере, для широкой публики. Имена их держались в строгом секрете, в личных
делах сотрудников ЦРУ, которые надежно охранялись. Для Торнберга такая форма
хранения секретов от широкой публики символизировала Вашингтон. "Здесь
сосредоточена наша власть, - торжественно отзывался он о мемориале. - Она
хранится в тайне ото всех".
Минуту-другую два приятеля постояли перед мемориалом, между флагами США и
ЦРУ, а затем Торнберг сказал: "Внушительно". Бросниан Ленфант понял, что он хотел
этим сказать.
Затем они оба предъявили удостоверения личности охраннику, стоящему у первого
столика, а Ленфант протянул ему еще и миниатюрный кинжальчик, который
постоянно носил с собой начиная с первой избирательной кампании в Луизиане. Их
подвели к лифту.
Поднимаясь на лифте, Торнберг спросил:
- Хорошо ли вы знали сенатора Фрэнкена?
- Старина Фрэнкен и я знали друг друга сто лет. Однако я слышал, что от него
мало чего осталось после того происшествия.
- Вам сказали правду, - подтвердил Торнберг.
- Слышал я также, будто он был изрядно пьян, когда решил прогуляться по
платформе на вокзале.
- Вот сволочи! - в сердцах выругался Торнберг. - Его смерть выглядит такой
же естественной, как и гибель других сенаторов, которые хотели блокировать этот
чертов торговый законопроект. Всех их просто поубивали. Фрэнкен последний в их
ряду, и это действительно печальная весть.
Торнберг выбрал для беседы маленькую, редко используемую комнату для
совещаний. Он включил свет и кондиционер, чтобы проветрить и охладить помещение.
В комнате была по-спартански скромная обстановка: на сизо-серых стенах висели
дешевенькие картины безымянных художников с изображениями парусников, темных
морей с выступающими мысами и скалами. В центре комнаты стоял простой
деревянный стол и восемь конторских вращающихся стульев. У короткой стены во всю
ее длину размещался буфет, напичканный самой разнообразной подслушивающей
аппаратурой. Торнберг твердо знал, что она установлена, но где, догадаться никак не
мог. Наверху буфета стояла простенькая кофеварка и маленькая электроплитка,
несомненно для приготовления кофе во время поздних или, наоборот, ранних срочных
заседаний. Как и во всех таких помещениях для проведения совещаний, в комнате не
было окон и вообще ничего такого, что способно вибрировать и давать возможность
подслушивать никогда не дремлющему врагу.
Два приятеля уселись за стол, и Ленфант открыл кейс.
- Имеются плохие новости или их нет, человек должен есть, - сказал он и извлек
из кейса термос с крепким нью-йоркским кофе, бутерброды с рыбой, кольцо
андалузской колбасы и острый соус, жгучий до того, что им, пожалуй, можно было бы
сводить краску с автомашины. - Эта еда получше, чем баланда в столовой любого
правительственного департамента, - заметил Ленфант, и широкая улыбка на его лице
озарила всю комнату. - Готов поспорить на что угодно, она даже вкуснее, чем всякие
там блюда в большинстве вашингтонских ресторанов.
Торнберг вежливо отказался от угощения и попросил только кофе. Он смотрел, как
Ленфант вставляет в розетку штепсель электроплитки и разогревает колбасу. Вскоре
воздух в комнате наполнился вонью, сравнимой, по мнению Торнберга, по своей
концентрации с химическим отравляющим веществом. Он повернулся на
вращающемся стуле, раздвинул створки буфета и щелкнул выключателем, приведя в
действие специальное звукопоглощающее устройство, обеспечивающее полную
конфиденциальность разговора.
Ленфант снял кастрюльку с колбасой с электроплитки, выдернул штепсель и
вернулся к столу. От острого запаха пищи у Торнберга навернулись слезы на глазах.
Зачарованным взглядом смотрел он, как его приятель поглощает свой завтрак,
сдабривая его ядовитым соусом.
- Эта миссисипская гуща вообще-то неплохая, - заметил Торнберг, наливая себе
еще немного варева, выдаваемого бывшим сенатором за кофе.
- Приготовлено по рецепту моей матушки, - похвалился Ленфант, разрезая
колбасу на части с точностью хирурга. - Шеф-повар ресторана "Галторе" годами
упрашивал меня раскрыть ему ее секрет. Но я и думать не хотел. Моя мать долго
билась над этим рецептом. Она превосходный кулинар и всегда законно гордилась
блюдами, которые сама готовила и выставляла на стол по вечерам. Я не мог раздавать
ее секреты налево и направо. - Он подцепил на вилку порядочный кусок колбасы. -
Вам известно, что тот парень Джейсон Яшида тоже в некотором роде трудоголик. -
Он пожевал колбасу и проглотил. - Клянусь, что он, как и моя мать, никогда не спит.
- У Ленфанта был четко выраженный певучий акцент южанина, ни один пародист не
в силах продублировать такой. - Неужели он ни о чем больше не думает, кроме
работы?
- Об этом лучше спросить Хэма, - ответил Торнберг. Он внимательно изучал
водянисто-коричневые глаза бывшего сенатора, мягкие, как и его акцент. Интересно, а
не эти ли глаза и акцент способствовали в свое время успеху Ленфанта на
политическом поприще?
- Ладно, черт побери, я знаю, что делать, Торнберг. Но ваш сын почему-то
думает, что я простой манекен на витрине компании "Ленфант энд Ленфант". Вы же
сами мне говорили, что хотите этого.
- Я полагал, что лучше не афишировать наши отношения.
Ленфант замычал, откусывая здоровенный кусище от бутерброда с рыбой.
- Так и быть, открою вам кое-что. На своем веку я знавал многих шпионов.
Некоторые из них даже и не подозревали, что я знаю их. Но, клянусь, еще никому и
никогда так не нравилось заниматься шпионажем, как вам.
- Знание - сила, как обычно говорили в Управлении стратегических служб, -
заметил Торнберг, упомянув предшественника ЦРУ.
Ленфант согласно кивнул:
- Согласен. Там были ребята не чета нынешним. Все зубастые, как крокодилы.
Тогда все подчинялись приказам, да еще с превеликой охотой, - говорил Ленфант,
механически пережевывая пищу. - А это и вынудило меня просить вас о встрече. Вы
предложили мне связаться с вашим сыном и создать для прикрытия фирму "Ленфант
энд Ленфант", чтобы я, так сказать, присматривал за делами, что я и делаю. - Он
отпил глоток кофе. - Но вот совсем недавно я удивился, главным образом из-за того,
что Яшида стал своевольничать. Поэтому я устроил его фирме небольшой шухер, как
мы говорим о подобных действиях в политике у меня на родине. - При этих словах
Ленфант нахмурился, а это был верный признак того, что последуют плохие новости.
- Вы помните человека, который отправился в Нью-Йорк накануне вечером? Он
улетел, подав заявку на правительственный автомобиль для встречи, и должен был
вернуться на следующее утро.
- Ну и что из этого?
Ленфант лишь пожал плечами. Судя по всему, он уже утолил голод, по крайней
мере на данный момент.
- Может, и ничего. Но мне хотелось бы знать, известно ли вам, что вашего парня
Мэтисона подставили по-крупному?
Торнберг ничего не ответил. Он изо всех сил старался не высказывать своих
мыслей вслух.
- Ну и что дальше? - спросил он.
- Мэтисона все старался подловить начальник полиции Джек Бризард. Так вот он
считает - и хочет, чтобы и другие тоже считали, - что Мэтисон убил некоего
Сквэйра Ричардса, единственного негра в его группе. - Правая бровь у Ленфанта
поползла вверх. - Этого человека нашли мертвым с пулей в затылке около его же
дома в то самое утро, когда там сшивался Джейсон Яшида. Полицейские эксперты
установили, что его застрелили из револьвера Мэтисона. - Он покачал головой и
добавил: - Все это дело рук Яшиды, в этом нет никаких сомнений.
Кому-то другому Торнберг сказал бы: "Нет, такое невозможно, у вас неверные
сведения". Но Ленфанта он знал слишком хорошо. Для него не было тайной, насколько
скрупулезно тот проводил расследования. Если он говорит что-то, то на его слова
можно полностью полагаться и быть уверенным, что так оно и есть.
- Я знаю, что вы не давали Яшиде разрешения на акцию в Нью-Йорке, -
продолжал Ленфант, - потому что после его возвращения я переговорил с ним. Я его
прекрасно знаю: все, что он ни делает, преподносит как свое великое достижение. Но,
читая его невысказанные мысли, мне ясно, что ему не по себе от последних решений
вашего сына. - Ленфант наклонился вперед и, понизив голос, хотя в этом не было
необходимости, продолжал: - Торнберг, над всем вашим планом нависла смертельная
угроза. Ваш сын сам по себе пришел к выводу, что Вулф Мэтисон стал помехой в деле.
Хэм заготовил для него клетку и, как мне кажется, не собирается отказываться от
своего намерения.
Вулф крался из комнаты в комнату, держа наготове револьвер и внимательно
осматривая все подозрительные места, где мог бы укрыться Камивара. Ему нужно
было непременно найти ответ на вопросы, какого рода игру затеяли против него
японцы, в каком месте ему следует прекратить эту игру с внезапными партизанскими
налетами и выступить открыто.
Где же ты, Камивара? Где ты прячешься? Вулфу припомнилась игра в прятки, он
играл в нее в детстве, когда жил в Элк-Бейсине. Он сосредоточился, напрягая память.
Вулф дошел уже до самого конца главного коридора, тянущегося вдоль всего дома.
Впереди виднелся крутой поворот налево, ведущий в столовую комиссара, где, как он
знал, устраивались официальные обеды. Других комнат впереди не было. В столовой
царил полумрак - великолепное место для внезапного нападения.
Затем он заметил светящуюся щель в стене. Дверь! Вулф просунул указательный
палец в металлическое кольцо и, держа наготове оружие, резко распахнул ее. Он
увидел пустой коридорчик - через такие обычно носят пищу из кухни в столовую, -
который, казалось, насмехался над ним. Отсюда был прямой ход на кухню. Камивара
обошел вокруг дома и привел его на то же место, откуда бежал. Вулф высунул голову в
темный коридорчик, чтобы оглядеться, и услышал, как Чика говорит с кем-то пояпонски.
Он прислушался и попытался представить, кем мог оказаться ее собеседник.
Ему недоставало совсем немного, чтобы определить, кто он. Но вот почувствовалась
аура этого человека, и спина Вулфа покрылась испариной.
"Боже мой, - подумал он, - да ведь она говорит с самим Сумой! К тому же таким
тоном, будто он вовсе не враг, а союзник".
Он прикрыл дверь и опять бросился на поиски Камивары. "Ищи, - приказал он
себе. - Это твое первейшее дело. С Чикой разберешься потом. Если только это
"потом" будет".
Он осторожно продвигался вперед, пока край его тени не достиг поворота: еще
миллиметр, и Камивара увидит, что он здесь, если, конечно, японец поджидает его за
углом. Вулф пристально посмотрел на пустой коридор, приказав себе почувствовать
присутствие Камивары. Не слышится ли посторонний запах? Есть ли вообще чтонибудь
такое, что дало хотя бы намек?
Нет, ничего такого.
Он подождал.
Нет, ничего.
Тогда он подумал о том, что присутствует внутри него самого, - о чем-то темном,
таинственном и всегда шевелящемся - и понял, что должен пустить в ход эту свою
особенность.
Он призвал на помощь свою "макура на хирума", и, хотя немного опасался делать
это, необходимость все же оказалась сильнее опасений. Вулфу вспомнился грузовой
склад и то, что, когда Сума отчетливо обозначился в его воображении, он легко смог
определить его местонахождение. Вулф вдруг усомнился, не случится ли обратное, не
обнаружит ли Камивара его, если он пустит в ход свое ясновидение. Эта мысль
насторожила его, и, тем не менее, он начал действовать.
Мгновенно повернув за угол и быстро промчавшись обратно по коридору, он
отчетливо представил себе японца. И...
- Боже мой!
Вулф едва не замер, усилием воли заставив себя двигаться дальше. Он
прислушивался к чужому дыханию. "Я выследил его, - промелькнула мысль. - Могу
чувствовать его ауру еще до того, как он появится передо мной".
Очертания Камивары неясно возникли из темноты. Не человек, а древнегреческий
гриф, похищающий души умерших! Существо, которое подстрелил Вулф, когда шел
по тропе мертвых.
Камивара увидел Вулфа и, удивившись, попытался применить свою способность
"макура на хирума", но Вулф подавил ее. Тогда японец выхватил небольшой острый
клинок и быстро выбросил руку вперед. Пригнувшись, он быстро размахивал им. Вулф
почувствовал, как у него непроизвольно сжалась мошонка. Он понимал, что его тело
инстинктивно напрягается, и помнил, что смерть может настигнуть его мгновенно,
быстрее, чем он думает.
За секунду до выпада Вулф успел лишь подумать о том, как предупредить приступ
боли и выдержать его. Он должен доверять своему телу, его инстинктивным,
отработанным приемам защиты и нападения, изученным под руководством
худощавого лысоватого сенсея.
Клинок Камивары сверкнул в нескольких сантиметрах от паха Вулфа, но он правой
рукой внезапно перехватил правое запястье японца и в тот же момент опустился на
одно колено. Он почувствовал, как лезвие все же царапнуло его по коже, но успел
провести прием ирими из борьбы айкидо, лишив тем самым Камивару подвижности и
заставив его наклониться вперед и потерять равновесие. Вулф, не теряя времени,
развернул японца таким образом, что тот ударился о стену.
Камивара опустился на полусогнутые ноги, прочно оперся плечами о
противоположную стену и, не выпуская смертоносного клинка, резко взмахнул, описав
дугу. Лезвие мелькнуло перед глазами Вулфа, зацепило и выбило из руки револьвер,
отбросив далеко по коридору так, что до него теперь было и не дотянуться.
Вулф наклонился вперед, выбросив правую руку под вытянутую - правую же -
руку Камивары, а затем под вес и левую и, повернувшись верхней частью туловища
так, чтобы придать рукам опору, а нижней подавшись внутрь настолько, чтобы левой
рукой суметь ударить противника в плечо, одновременно с этим правой рукой он
зацепил Камивару за локоть и быстрым движением закрутил руку вверх и назад.
Раздался громкий хруст сломанной кости, и из безжизненной руки со стуком выпал
клинок.
"Вот он, удобный случай", - мелькнула у Вулфа мысль, и он изо всех сил
попытался ударить японца тыльной стороной ладони в подбородок. Камивара нанес по
его ладони удар сбоку, и попытка Вулфа не удалась.
Японец ждал теперь нападения Вулфа. Он приготовился к любому движению со
стороны противника - не важно к какому, у него не было в руках оружия. Заметив
новый выпад Вулфа, он первым нанес тяжелый удар, целясь в шею.
Камивара намеревался ударить по нервным узлам, расположенным рядом с сонной
артерией, что сразу парализовало бы Вулфа, но промахнулся и угодил в ключицу. От
удара у Вулфа что-то булькнуло внутри. В ответ он нанес Камиваре удар в живот, но
сделал это не совсем верно. Камивара успел прикрыть живот правой рукой.
Последовал еще один удар, потрясший Вулфа, поэтому он вынужден был изменить
тактику: время шло, а с ним накапливался и адреналин в крови. Теперь приходилось
считаться и с усталостью, так как организм не мог слишком долго выдерживать
напряжение и непривычную ситуацию. С каждой уходящей секундой шансов на
выживание становилось все меньше, а совсем скоро их могло вообще не остаться.
Нужно было срочно применить какой-то неожиданный прием. Ради этого он
попытался ясно показать свой облик, но почувствовал отпор, так как Камивара,
готовый к этой уловке, стал подавлять видение.
Лицо японца приблизилось в темноте, и маячило, словно висячая лампа из тыквы,
подвешенная накануне Дня всех святых: ухмыляющийся череп, этот символ смерти,
казалось, выискивал очередную жертву. В ухмылке сверкали золотые зубы, резко
контрастирующие с его собственными, длинные желтоватые верхние клыки с лязгом
клацали о нижнюю челюсть, толстые губы втянулись в рот, на шее напряглись и
вздулись, как электрические провода, жилы.
Оба соперника сцепились друг с другом в могучем и грубом порыве, словно
партнеры в любовном экстазе.
Вулф нацелился ухватиться за кадык Камивары и сломать его, что сразу бы решило
исход схватки, так как он чувствовал, что уже выдыхается, а противник вот-вот
восстановит силу и дееспособность поврежденной руки.
Как только пальцы Вулфа коснулись горла Камивары, зубы у того щелкнули и рот
захлопнулся, и он сильно ударил Вулфа по предплечью. Пальцы у Вулфа онемели.
Японец тут же обхватил шею соперника обеими руками и принялся большими, как
лопаты, пальцами давить на горло. После этого он мгновенно переменил захват,
поймав шею Вулфа в изгиб левого локтя. Вулф почувствовал, как у него стынет кровь,
когда понял, что Камивара приготовился сломать ему шею и сделает это за какиенибудь
пятнадцать секунд, если он не найдет способа выйти из -захвата.
Усталость стремительно нарастала, в глазах поплыли красные круги, застилая
сознание, силы быстро таяли.
Организм его знал, что происходит, что смерть неминуема, спусковой крючок
взведен для последней вспышки адреналина, но все напрасно. У Камивары была
железная хватка. Всей своей тяжестью он навалился на Вулфа, помогая мощными
плечами и грудью сжимать руки так, что у Вулфа начали трещать шейные позвонки.
- Так нечестно, - жаловался, хныкая, Хирото. Он был пьяненький, куртка его
валялась на скатанном тонком матрасе, рубашка была помята и распахнута, галстук
сбился на сторону.
- Я работаю изо всех сил, и никто об этом не знает. Все почести достаются Юджи.
У него деньги, фирма, слава, все-все, а что у меня? Жалкая зарплата да крохи акций
"Шиян когаку", на которые я могу лишь смотреть, потому что все они на имя жены.
Он поднял бутылку виски "Сантори скоч" и, налив себе полный стакан, осушил его
почти до дна.
- Я всего лишь его жалкая тень. Умный человек, а обо мне никто никогда не
слышал.
Ивэн выслушивала эти жалобы из пьяных уст с большим интересом, исхитрившись
встретиться с Хирото в больнице (здесь в настоящее время лечилась его жена). Она
сидела в светлой, чистенькой, насквозь пропитанной бедами и печалями комнате для
посетителей, а когда он возвращался от больной, нарочито прискорбно согнулась в
плечах. Он, конечно, не мог ее не заметить, а может, просто был тронут ее удрученным
видом и катившимися по щекам слезами.
Оттуда они прошли в ближайший, довольно приличный ресторан и сидели теперь
там за деревянным столиком, даже не обмениваясь любезными взглядами.
Хирото - человек, которого ничего не стоило раскусить. Но еще до встречи она,
разумеется, сумела заручиться помощью со стороны Вакарэ, который, сам того не
ведая, проговорился о таких вещах, о которых она и не подозревала. Уже по одному
этому она инстинктивно поняла, что "Тошин Куро Косай" ищет запасные варианты
доступа (помимо Минако) к Оракулу. Это вовсе не значило, что общество Черного
клинка отныне не доверяло матери Юджи. Наоборот, как она неоднократно
подчеркивала, ей не раз доводилось демонстрировать свою лояльность по отношению
к обществу. Но в данном случае имелся в виду ее сын. "Гири" - чувство долга перед
общиной - звучит неплохо, но только на одно это чувство полагаться нельзя. Есть
еще и узы, связывающие мать и сына. Они прочнее, они неразрывны. Было бы
разумнее найти и запасной путь доступа к Оракулу на всякий непредвиденный случай.
Эту истину Ивэн знала и без подсказок. Вакарэ поведал своей любимой гейше Мите,
что такой запасной путь может лежать через корыстного и завистливого Хирото, мужа
сестры Юджи.
Разыскать Хирото сложности для нее не представляло, труднее было выполнить
другое. По собственному опыту Ивэн знала, что корыстные и завистливые люди
частенько оказываются довольно проницательными и неглупыми, потому что
обладают навязчивой идеей, имеющей тенденцию переходить в паранойю, и они тогда
начинают подозревать всех и вся. Ее опыт подсказывал также, что эту манию бывает,
как правило, нелегко излечить. Лучше всего вообще не давать таким людям повода к
подозрениям с самого начала. Имея все это в виду, она сказала:
- Извините меня за то, что я не сдержалась там, в больнице, Хирото-сан.
Понимаю, что мое поведение непростительно.
- Нет, нет. Это я должен извиниться перед вами, - запротестовал он. - Я сам
навязался в утешители.
- Но я так рада, что вы согласились пойти и посидеть немного со мной. - Говоря
эти слова, Ивэн не смотрела на Хирото, поэтому у него не должно вроде бы возникнуть
никаких подозрений относительно ее искренности. - Я не смогла сдержаться и
заплакала. У моего мужа отказывают почки, а ведь он такой молодой. Врачи
объяснили мне, что причина болезни неизвестна. Мы, Хирото-сан, были так счастливы,
как та идеальная пара, которую показывают по телевидению. Мы так любили друг
друга, впереди нас ждала целая жизнь. - Из ее глаз выкатилась одинокая слезинка,
задрожавшая, как только Ивэн охватил трепет от переживаемых чувств. - И вот он
теперь в этой больнице. Лежит, бедный, подключенный к искусственным почкам.
Каждый божий день я хожу навещать его и вижу, как с каждым выдохом из него
уходит жизнь. Что только станется с нами? - Она низко склонила голову, плечи ее
затряслись, она молча заплакала, будто с трудом сдерживая рыдания.
Хирото уставился на нее, пытаясь прогнать пьяную пелену с глаз. Он сидел прямо,
дергая себя за галстук и безуспешно пытаясь поправить его. Соблюдая правила
приличия, он наклонился к ней и произнес:
- А я ведь тоже в аналогичной ситуации.
- В самом деле? Как это ужасно.
Ивэн подняла голову, и у Хирото от жалости сжалось сердце, когда он увидел ее
заплаканное лицо, такое же, каким оно бросилось ему в глаза в приемном покое
больницы.
- Я озабочен судьбой жены, ее болезнь не могут распознать, она неизлечима.
Он замолк, уйдя в себя. По натуре он был необщителен, особенно с теми, кто не
входил в круг его семьи. Но сейчас он знал, что нужно поддержать разговор: ведь он
находится рядом с женщиной, у которой то же несчастье, что и у него, и которая может
понять его душевные страдания.
- Эта болезнь унесет от меня жену. Она пока еще не умерла, во всяком случае,
клинической смертью, но она то безудержно плачет, то выходит из себя и беснуется.
Где та прекрасная девушка, на которой я женился? Ее растоптал, уничтожил злой рок,
что-то невидимое и неизвестное. Боже мой! Однако жизнь - это все же тягостная
необходимость.
- Тем не менее, мы должны крепиться, не правда ли? - заметила Ивэн, вытирая
глаза. - Нужно быть сильным духом.
- Зачем? - печально произнес Хирото. - Не вижу в этом смысла.
- А за тем, что всегда есть шанс встретить кого-то, кто сможет тебя понять, снова
сделать жизнь прекрасной, - пояснила Ивэн, наклоняясь вперед, поближе к нему.
Он уловил ее взгляд и подумал: "Но ведь она совсем не знает меня. Эти слова не
могут относиться ко мне. Что она - это прекрасное, печальное создание - увидела во
мне особенного?" А затем его как бы озарило и он понял, как им обоим повезло, что
они - два несчастных существа, находящихся в одинаковой ситуации, - нашли друг
друга.
- Я даже не знаю, что делать, если она умрет, - произнес Хирото.
Ивэн догадалась, что он говорит о своей жене Казуки, сестре Юджи, и поэтому
участливо произнесла:
- Я точно так же думаю о моем муже. И все же временами мне приходит в голову
мысль, что он больше не мой супруг, то есть не тот человек, которого я когда-то
любила. Но, наверное, так думать нехорошо, нечестно,
...Закладка в соц.сетях
