Жанр: Электронное издание
Lustbad14
...о Вьетнаме, довершил разгром оппонентов Торнберга.
И теперь, глядя, как отец набрал еще немного кетчупа, Хэм снова подумал, что тот
действительно сметет со своего пути кого угодно. Он безжалостен и настойчив, как
акула, и именно поэтому находиться с ним рядом было одно удовольствие. Полушутя
отец назвал его правильным и, по мнению Хэма, совершенно точно определил самую
суть морали Коирада-младшего.
Торнберг тем временем извлек из коробки с серебряной инкрустацией сигару,
повертел ее меж пальцев, понюхал, глубоко втягивая воздух, и нерешительно положил
обратно.
- В своем большинстве люди считают меня аморальным, - заявил он, прибегнув
к своему повергающему собеседников в изумление приему, когда он, казалось, читал
чужие мысли. - Но что они в этом понимают? Знаешь, у большинства мнение
основано на невежестве.
Он посмотрел на сына в упор и продолжал:
- Открою правду лишь тебе одному. А правда в том, что у меня свой собственный
моральный кодекс. От общепринятого он отличается тем, что основан на совершенно
иных установках. Я избрал чертовски трудный путь. Мне требовались сила и хитрость.
Лишь для того, чтобы уцелеть в драке. Бог, однако, свидетель, что для процветания
мне нужно было еще кое-что.
- Понимаю, сэр.
- Конечно, понимаешь, - кивнул Торнберг. - Ты всегда все быстро схватывал.
Не успел на свет народиться, а уже не давал водить себя за нос.
Хэм знал, что старик имеет в виду его брата Джея, чья многообещающая карьера в
одночасье рухнула из-за любовной интрижки с женой старшего партнера по
юридической конторе.
- Мужики, которые думают не головой, а задницей, вообще не мужики, - изрек
Торнберг. - От них обязательно жди какой-нибудь беды.
- Сэр, мы оба теперь могли бы как-то помочь Джею, - вставил Хэм.
Проигнорировав замечание сына, Торнберг развернулся в кресле и уставился на
Тиффани, которая, приняв сидячее положение, покрывала свое обнаженное тело
очередным слоем лосьона.
- Ага, видишь! Бог меня все еще не забывает, - обрадованно провозгласил он,
потирая свой худощавый подбородок. - У меня между ног встает от одного только
вида того, как она массирует себе груди. Глянь-ка на эти соски. Великолепные... Да,
крепкое тело. Чего бы я только не отдал за то, чтобы быть таким же юным!
- На что ты жалуешься? - спросил сын. - Ты смотришься так молодо, что по
внешности даже в отцы ей не годишься.
Торнберг повернулся к нему.
- Тебе еще надо очень многое понять в жизни, сынок, - сказал он. - Я знаю
людей из всех слоев общества - от высших до низших. Прибегать к этому
преимуществу в спорах с тобой было бы с моей стороны просто нечестно.
Хэм тут же переключил на отца все свое внимание. Образ великолепных грудей
Тиффани-телки в момент испарился из его сознания, как туман под лучами солнца.
Торнберг сплел пальцы вместе, довольный, что ему не потребовалось специально
просить сына повнимательнее выслушать его.
- Убийство Моравиа убеждает меня, что общество Черного клинка завершило все
свои приготовления. А это значит, что мы тоже должны быть наготове, - сказал он,
выставив вверх на удивление прямой палец. - Точный расчет времени, сынок, часто
оказывается решающим фактором. Самый что ни на есть детально разработанный план
может провалиться из-за несвоевременного ввода его в действие. От того, когда
именно ты пойдешь вброд через речку, может зависеть, замочишь ли ты только ноги
или будешь шляться с мокрыми яйцами.
Торнберг Конрад III посмотрел на залив, на солнечные блики на волнах, на
одинокий парусник, резво бегущий по воде наперегонки с недолетающим до них
ветром...
- Как бы я ни восхищался теми, кто ходит под парусом, по мне гораздо лучше
судно с мотором. На нем плывешь, куда захочешь и когда захочешь. Как и в жизни, -
заметил он, поскольку питал пристрастие к подобного рода обобщениям и ни одного
из своих сыновей не считал слишком старым для того, чтобы лишить себя
удовольствия сказать что-либо поучительное. - Эх, какой-то неодушевленный
предмет, вещь, которой можно управлять, поворачивать ее куда только захочешь, а
неплохо отвлекает от мыслей о прожитых годах. Ведь возраст тоже в конце концов
подводит тебя так же подло, как бабы и ребятишки.
Он уставился на яства, стоящие на столе, с таким видом, будто уже не вполне
понимал их предназначение.
- Когда стареешь, то открываешь новые возможности для людей типа моей
молодой супруги, - произнес он, скорчив гримасу. - Тут какой-то парадокс. Чем ты
старее, тем тебе большего хочется. А мои нынешние желания, сынок, превосходят,
черт побери, мои возможности.
В этот момент часы у него на руке пискнули.
- Черт! - ругнулся он и поднялся. - Пора принимать лекарство. Я сейчас
вернусь.
Хэм наблюдал, как отец скрылся в своей каюте в средней части шхуны. Легкий
бриз потрепал ему волосы и стих. Оставшись на палубе один, если не считать
общества великолепной Тиффани-телки, он глубоко погрузился в свои раздумья. Ему
вспомнился день, когда ему исполнилось тринадцать и отец, неожиданно заявившись в
приготовительную школу, выступил в роли доброго волшебника - увез Хэма на
недельное сафари в Африку. В те времена участвовать в сафари значило охотиться на
зверей, а не фотографировать их, и Хэм навсегда запомнил красочное зрелище: лев с
гривой, широкой, как щит воина племени масаи, выпрыгивающий из окутанных
вечерними сумерками кустов прямо перед отцом.
И Хэм, и носильщики из местных жителей замерли в тот момент на месте как
парализованные. Все произошло так быстро, что даже проводник не успел ничего
предпринять. А Торнберг, не сходя с места, от бедра сделал один за другим шесть
быстрых выстрелов. Уже первые два точно попали в цель, однако льва не остановили,
и Торнберг с хладнокровным видом продолжал стрелять.
Наконец последняя пуля из отцовской самозаряжающейся винтовки "Маузер"
добила зверя, отбросив его в сторону, к кустам. Хэм до сих пор отчетливо помнит звук,
с которым шлепнулся лев. От туши исходил неприятный запах - сильный, резкий,
острый, забивающий все прочие запахи, - и мальчик видел, как отец, раздувая ноздри,
полной грудью вдыхает этот вонючий воздух. А потом, стоя над убитым львом, он
сказал сыну: "Ужасно жаль. Этот зверь заслуживает моего уважения больше, чем твоя
мать".
Расставшись с Хэмом, Торнберг спустился в свою личную каюту. Заперев за собой
дверь, он долго стоял, прислонившись к ней с закрытыми глазами, прислушиваясь к
неровному и болезненному биению сердца.
Собравшись с силами, он прошел к задней переборке, обшитой тиком, и нажал
потайную кнопку. Две доски раздвинулись, за ними оказался автономный пульт связи,
изолированный от основного, расположенного в капитанской каюте. Под ним
виднелась передняя тиковая панель выдвижного ящика, снабженного стальным замком
с цифровой комбинацией.
Торнберг открыл ящик и извлек одноразовый шприц. Набрав в него бесцветной
жидкости из пузырька, он перевернул шприц иглой вверх и выдавал несколько капель,
чтобы исключить попадание воздуха. Затем, закатав штанину, нашел на ноге вену и
вогнал в нее иглу.
Дотащившись до постели, Торнберг сел, ритмично покачиваясь в такт
замедляющемуся пульсу. Долгое время он вообще ничего не думал и не ощущал. Но
затем мысли и чувства постепенно вернулись, и он пришел в себя.
Прежде всего он подумал о Мэтисоне и переданной им через Шипли потрясающей
информации. С Моравиа что-то произошло. Процесс старения, оказалось, можно
повернуть вспять!
Как жаль, что Моравиа убили именно в такой момент! Судьба ужасно
несправедлива. Торнберг, конечно, и сам собирался ликвидировать его сразу же после
планировавшейся встречи с ним. Иначе как еще мог бы он, не засвечиваясь,
подключить к этому делу Мэтисона? Но противник каким-то образом вычислил
Моравиа и вывел его из игры раньше чем нужно. Удалось ли им выведать у него чтонибудь?
Торнберг отверг эту мысль: никаких признаков пыток на теле Моравиа не
обнаружено.
Вместо этого его подменили. И Торнберг не сомневался, что это работа Оракула.
Ситуация, однако, сложилась из ряда вон выходящая: будто ты добрался до некоего
явления, свойственного иной цивилизации, и никак не можешь понять его. Нет, нужно
узнать побольше! Нишицу и общество Черного клинка идут на все, чтобы наложить
лапу на Оракул. Почему? Тоже неизвестно. Но Торнберг не сомневался, что Оракул -
последнее, чего им не хватает для достижения своей цели. Это очевидно так же, как и
то, что он сам должен заполучить его, прежде чем им завладеет "Тошин Куро Косай".
Вот почему Мэтисону надо дать максимальную свободу действий. Если кто и может
получить доступ к Оракулу, так это только он!
Торнберг повернулся к маленькому сейфу и открыл его. Внутри лежали бумаги.
Поискав, он вынул из пачки любительский фотоснимок и сличил его с фотографией
японки, причисляющей себя к миру искусства, которую тайно снял агент Бризарда.
Конечно, женщина на любительском снимке выглядит моложе, почти как девочка, но
несомненно, что на обоих фото одно и то же лицо. Торнберг почувствовал, как
забилось его сердце: Мэтисон напал на след! Но тут настроение у неге вновь
испортилось.
"Все шло так хорошо, - подумал он, - без сучка без задоринки. И вдруг Моравиа
убрали". Лоуренс Моравиа участвовал в плане, разработанном им вместе с Хэмом,
докладывал ему обстановку лично, без посредников.
Теперь у Торнберга сомнений не оставалось: Моравиа заплатил жизнью за то, что
раздобыл про последнем посещении храма Запретных грез. А это ведь не только
данные о размещении кадров в "Тошин Куро Косай", но и откровения об Оракуле.
Прежде чем они до него добрались, он успел послать Торнбергу по частному факсу
шифрограмму: "Вышел на Оракул. Надо обсудить лично". Информация оказалась
настолько важной, что Моравиа, вопреки всем правилам, установленным Конрадомстаршим,
запросил личной встречи с ним с глазу на глаз.
Торнберг понимал, что в первую очередь следует выяснить, что затевает Юджи
Шиян, поскольку именно он спроектировал и создал Оракул. Шиян - не только глава
ведущего многоотраслевого конгломерата Японии, но и нечто гораздо большее: он
блестящий ученый, первоклассный технократ. У Торнберга помимо старых связей,
налаженных в Вашингтоне, имелись контакты в Японии, в министерстве внешней
торговли и промышленности. Этих японцев он знал хорошо, сотрудничал с ними уже
не одно десятилетие, еще со времен американской оккупации Японии. Он помогал им,
спасал от военного трибунала. Они перед ним в долгу. И согласно сведениям,
полученным от них, Юджи Шиян занимался проектом, который в буквальном смысле
слова может гарантировать Японии господство в мире, где экономика диктует все.
Мысль о том, что Моравиа действительно вышел на Оракул, не давала. Торнбергу
покоя. До сих пор он полагал, что у Шияна на реализацию проекта уйдут годы. А тут:
ВЫШЕЛ НА ОРАКУЛ. Перед самой смертью Моравиа известил его о двух важнейших
фактах. Во-первых, как и намекали Торнбергу его доверенные лица, Оракул - это
какая-то новая форма искусственного интеллекта. Во-вторых, он живет и действует.
Теперь Торнберг познакомился с одной из сторон его могущества - способностью
возвращать старикам молодость.
Вечер незаметно переходил в ночь. Горели лампы. Керосиновая печь в подвале
гудела, как какое-то гигантское живое существо. Вулф только что принял душ. Стиви
зашла проведать его как раз в тот момент, когда он, голый по пояс, насухо вытирал
полотенцем голову. После ужина она вела себя тихо, и они почти не общались. Вулф,
вновь мысленно оказавшись где-то между воспоминаниями об Элк-Бейсине и о
квартире Чики на Восточной Шестой улице, ощущал себя как бы выключенным из
времени, или, как выразился бы его дед, парящим в полете.
Стиви встала в дверях. Свет от ламп, падающий сзади, из гостиной, придавал ей
сходство с бронзовой статуей. Этот же свет освещал размещенные небольшими
группами фетиши - цветные сгустки первозданной яркости и силы, заполнившие всю
комнату. Джинсы на Стиви были те же, что и во время ужина, но она успела
переодеться в джемпер с короткими рукавами и глубоким вырезом спереди.
- Что касается Аманды... - начала она.
Он отшвырнул полотенце.
- Стиви, я не исповедник. Тебе не нужно этого делать. Она тряхнула головой и
часто-часто заморгала, стараясь, как он понял, удержать навертывающиеся слезы.
- Очень тяжело, - произнесла она с трудом, но от волнения у нее перехватило
горло и ей пришлось начать сначала. - Эмоциональная нагрузка давила на меня... Я
служила как бы буфером между Мортоном и Амандой. Они презирали друг друга.
Подготовка к каждой встрече была кошмаром, а уж когда нам приходилось собираться
вместе... Они превратили мою жизнь в сущий ад. Все время цапались между собой и
ябедничали мне друг на друга. Что я могла поделать? У меня все силы уходили на то,
чтобы вообще все не рухнуло. Наверное, в такие моменты я часто вела себя с Амандой
несдержанно...
Вдруг Стиви обхватила руками живот.
- Мне плохо, - прошептала она.
Ее лицо стало белым. Вулф усадил женщину на кровать, заставив согнуться так,
чтобы голова оказалась между ног.
- Дыши медленно и глубоко, - приказал он. - Вот так. Правильно.
Постепенно к ней вернулся естественный цвет. Разглядывая темные глаза Стиви, ее
чувственный рот, Вулф вспомнил маленький грушевый сад за его домом в ЭлкБейсине,
за которым он ухаживал еще мальчишкой.
Она улыбнулась и приложила ладонь к его щеке.
- Боже мой, ты выглядишь так молодо, - нарушила она тишину. - Как
прославленный футболист или олимпийский чемпион... Как человек, который вдруг
оказался неподвластен времени.
- Мне и Аманда говорила, что я не старею.
- Аманда все время думала о возрасте, постоянно, - заметила Стиви. Ее глаза
блестели в полумраке, а заплетенная по-французски коса красиво лежала на плече. -
Твое присутствие только усугубляло это. Она уверяла меня, что ты совсем не
меняешься.
Он тихо рассмеялся, но тут же умолк, так как она взяла его руку и положила себе
на грудь.
- У меня так сильно бьется сердце. - Ее полные губы как бы приглашали к
поцелую. - Знаешь, меня учили, что мужчинам нельзя доверяться, - произнесла она,
склонив слегка голову, - что мужчин интересует только одно. Ну а что, если
женщину интересует то же самое?
Она не шевелилась, а он не убирал руку с ее груди.
- Спокойной ночи, Вулф, - прошептала Стиви, но ее губы остались
приоткрытыми.
Он притянул ее к себе, целуя и чувствуя, как ее горячий язык проникает в его рот
и, будоража кровь, щекочет там. Тяжелые груди Стиви прижались к нему. Она
застонала. Вулф снял с нее джемпер, обнажив ее тело до пояса.
Сердце забилось мощными толчками, и ничего уже на свете не существовало,
кроме вздымающейся волны неодолимого желания, которое росло в них с самого
момента приезда сюда.
Вулф расстегнул ее джинсы, сдернул одежду с себя. Стиви непроизвольно охнула,
когда он прижал ее к деревянной стене спальни, закинув ей руки вверх, целуя ее губы,
щеки, глаза, уши, шею. Ее бедра ритмично задвигались, слегка ударяясь о его тело.
Вулф вошел в нее, и тогда она охнула снова, на этот раз сильнее, издав под конец
восторженный стон.
Он вошел в нее резко вверх. Ее босые ступни уже не касались пола. Она обвила
ногами его бедра и с плотно закрытыми глазами откликалась на его ритмичное шумное
дыхание.
Стиви ощутила пробегающую по ее телу волну восторга. Она глубоко вдыхала
запах душистого мыла, которое сама положила в ванной, и щекочущего ноздри талька.
Но сквозь эти запахи пробивался его собственный аромат - сильный, густой,
эротичный, - который все усиливался и, казалось, обволакивал ее.
От этого чувство наслаждения еще больше возросло, и она задрожала. Ее бедра
непроизвольно напряглись, прижимаясь к нему. Она метнулась лицом к его плечу и
машинально впилась зубами в толщу его мышц. Это десятикратно усилило
удовольствие.
Однако наслаждение каким-то чудом продолжало нарастать. Через секунду она
смутно осознала, что все только что испытанное ею было лишь основой, подножием
той горы, на которую еще предстояло подняться. И казалось, что этому восхождению
не будет конца.
Вулф вдруг по-бычьи нагнул голову в ухватил ртом сначала один ее сосок, затем
другой. От этого все тело Стиви молнией пронзила горячая волна экстаза, и она вновь
испытала оргазм. Не помня себя, она прижалась к нему с нежностью, страстью и
восхищением, и ее опущенные веки мелко дрожали при этом, будто во сие.
У Стиви перехватило дыхание. Близость с Вулфом затмила все вокруг. Она
ощущала лишь его крепкую плоть внутри себя, его сильные теплые руки, твердые
губы, беспрестанно ласкающие ее.
"Даже если это все, - пронеслось у нее в голове, - я в любом случае никогда не
испытывала ничего подобного". Но она чувствовала, что главное еще предстоит. И тут
же ощутила, как из самых глубин его существа в нее вошло, пульсируя, нечто темное и
таинственное, нечто живое и могучее, что пронзило ее разум и душу так, как пронзил
ее тело его орган, вызывая не выразимое словами удовольствие. Она всем телом
вытянулась вдоль него, тесно к нему прижалась и начала ритмично раскачиваться из
стороны в сторону, пока он не изогнулся еще раз, упоительно увлекая ее за собой, и не
застонал так, как она никогда не слышала раньше. И тогда, непроизвольно
содрогнувшись, она испытала оргазм в третий раз, чувствуя, как ее охватывает
неведомый дотоле восторг.
"ШИЯН КОГАКУ всегда с вами", - напечатал Дэвид Боун. На его женоподобном
лице отчетливо был виден грим.
Передвижной видеоэкран размером тринадцать на десять футов медленно катился
по запруженным транспортом улицам Шинджюку, одного из районов Токио, снова и
снова бесконечно повторяя шестиминутный музыкальный видеоклип с рекламой
всевозможных товаров, производимых различными фирмами "Шиян когаку".
Юджи Шиян и Хирото, муж его сестры Казуки, встретились по дороге на работу.
Хирото представлял собой в общем-то ничем не примечательного, сутулого мужчину
среднего возраста, не красавца и не урода. На нем был тот же самый дешевый мятый
костюм, что и три дня назад. Он являлся вице-президентом фирмы "Шиян когаку" и
вдобавок к этому имел репутацию блестящего ученого-компьютерщика.
- Как там моя сестра? - осведомился Юджи, когда они вошли в сорокаэтажное
белое здание из мрамора и стали, принадлежавшее "Шиян когаку".
- Казуки не изменилась. Все время сердится, - печально отозвался Хирото. -
Это болезнь, которая подтачивает ее изнутри. Она уже совсем не та девушка, на
которой я женился пятнадцать лет назад.
В этот момент перед глазами Юджи заплясали неестественно яркие разноцветные
огни, и тут же произошел быстрый сдвиг в перспективе. С поразительной четкостью он
увидел контуры выполняемого им проекта, порядок его реализации от начала до конца.
Вся схема развернулась перед ним, словно наблюдаемая с большой высоты местность.
Затем видение исчезло, а цвета окружающих предметов постепенно
восстановились до нормальной яркости. Юджи оперся рукой о полированную дверь
кабины лифта. С самого начала он не был рад этому дару - видеть то, что не видят
другие люди. После первого такого случая, еще в подростковом возрасте, он
чувствовал себя очень плохо и до сих пор страшился сопутствующей этому явлению
потери ориентации.
- Юджи-сан, что с вами?
- Все в порядке, - отозвался он и, поморгав, увидел, что Хирото стоит уже в
кабине лифта лицом к нему и смотрит удивленно и внимательно.
На негнущихся ногах Юджи вошел в лифт. Украшенные чеканной бронзой двери
закрылись, и они остались одни в устремившейся вверх кабине.
- Мне надо поговорить с тобой насчет Оракула, - начал Хирото. - Точнее, о
твоей идее дать Хане допуск к нему.
- Моей сводной сестре трудно отказать.
- Это ты мне говоришь? Да у меня вся группа свихнулась от ее вопросов о том,
что у этой штуки внутри. Ходит слушок, что ты подключил ее к проекту, чтобы внести
в него кое-какие изменения.
Уже не в первый раз Юджи ловил себя на мысли о том, что Хирото недолюбливает
Хану. То ли от того, что она женщина, то ли потому, что она не высокообразованный
специалист с множеством ученых степеней из Токийского университета. Как и
большинство его коллег, Хирото был сноб до предела. Когда вставал вопрос о приеме
человека в его исследовательскую группу, основным критерием для него, как правило,
было не то, как у кандидата в исследователи работают мозги, а что тот окончил.
- Ерунда все это, - соврал Юджи. - Собственно, ты беспокоился и тогда, когда
моя мать выдвигала свои предложения.
- Да, именно так. И мне по-прежнему не нравится ее предложение относительно
того, чтобы мы использовали в Оракуле человеческие гены и хромосомы... Кто знает,
какие будут последствия. Изменения...
- Концепция Оракула настолько нова, что нам надо быть готовыми к переменам,
- перебил его Юджи. Он знал, как надо обращаться со своим родственником, крайне
консервативным во всем, включая и собственную работу. Хирото часто играл
положительную роль в качестве противовеса безудержному гению Юджи, но иногда,
как вот теперь, с ним было нелегко. - Давай позволим Оракулу пройтись по всей
ДНК, поразмышлять и посмотрим, что из этого выйдет.
- Он придет к определенным основополагающим решениям, - бесстрастно
заметил Хирото. - Никто еще пока не знает, можно ли это считать мышлением.
"Я-то знаю", - сказал про себя Юджи. В этот момент лифт остановился, двери
открылись и они оказались на верхнем - третьем - этаже, где сидело руководство
фирмы.
- Я все еще сильно беспокоюсь из-за этого проекта, - не унимался Хирото,
следуя за хозяином по коридору, минуя приемные и направляясь в кабинет Юджи. -
Я выступал против преждевременного использования человеческого материала в
Оракуле. Но меня переспорили. - Он покачал головой. - Должен признаться, меня
тревожит то, что мы слишком быстро устремляемся в неведомое. Честно говоря, твой
дружок Оракул все больше меня пугает.
- Пугает? - переспросил Юджи.
- Да, - кивнул Хирото. - Оракул не запрограммирован на изменения, но,
похоже, именно это с ним и происходит. И я не могу отделаться от вопроса, в чем тут
дело. То ли в основной блок Оракула вкралась ошибка, о которой мы не знаем, то ли -
и это, Юджи-сан, как раз меня и пугает - Оракул каким-то образом сам изменил
основную схему, заложенную нами.
Усилием воли Юджи сохранял спокойствие.
- Понятно, что я имею в виду, Юджи-сан? Уже имеются кое-какие свидетельства,
что он растет и развивается, что он в каком-то непостижимом пока для нас смысле стал
живым. - Хирото маячил взад и вперед перед столом Юджи. - Мой разум - разум
ученого - подсказывает мне, что это невозможно, точнее, это выходит за рамки
современной техники. Но интуитивно я чувствую иное, а именно, что благодаря
последним технологическим новинкам, предоставленным вами для его "нервной"
системы, мы уже имеем дело не просто с математикой, с цифровой технологией, с
"нулем" и "единицей". Мы породили хаос аномальности. Наша технология работы с
образами настолько нова, что мы практически ничего не знаем о ее максимальных
возможностях. Это наводит меня на мысль о том, что, хоть мы и создали Оракул, мы
сами же его уже не понимаем, а может быть, не понимали с самого начала. Все это
лежит за пределами нашего понимания, и мир, как мы его сейчас представляем, не
доступен ни нашему контролю, ни нашему пониманию. Так что добавлять странные
умственные способности Ханы к этому непознаваемому феномену, с моей точки
зрения, самоубийственно. В конце концов, если вдуматься, то о ее мозге мы знаем еще
меньше, чем о самом Оракуле.
Юджи тем временем размышлял о своих беседах с Оракулом. Разумеется, он
воспринимал его иначе, чем Хирото. Но это, вероятно, отчасти потому, что именно
Хирото построил биокомпьютер. Идея как таковая принадлежала Юджи, он выносил
ее в себе, но Хирото со своей командой воплотил его гениальный замысел в жизнь.
Юджи, конечно, блестящий биогенетик, но вся инженерная сторона, все винтики,
гаечки, схемочки - дело рук Хирото.
"Я никогда не посмею сказать ему все это вслух, - подумал Юджи, - но именно
потому, что я знаю, что вместе мы создали нечто большее, чем просто машину, у меня
с Оракулом установился контакт, который никогда не будет доступен Хирото. Для
него Оракул - всего-навсего чудовищно сложная игрушка-жестянка, не более чем
исследовательский проект. Ну да, он еще при создании запрограммировал выполнение
Оракулом определенных функций. И вот теперь, когда Оракул начал делать то, что не
предусмотрено программой, да к тому же совершенно непостижимым для Хирото
образом, тот занервничал. Вполне понятно: он потерял лицо. Получилось так, будто не
он повелевает Оракулом, а наоборот".
Смешная мысль, но Юджи не стал смеяться.
- Я понимаю твою озабоченность, - сказал он, стараясь успокоить Хирото. - У
меня тоже возникали подобные мысли. - Он встал из-за стола. - Хочу заверить,
Хирото-сан, что мы будем действовать со всеми мерами предосторожности. Но
бездействовать нам нельзя. В одном ты прав: проект зажил своей собственной жизнью.
И если мы сейчас прекратим дальнейшие работы, то просто станем убийцами.
Глава седьмая
Токио - Ист-Хэмптон - Вашингтон - Нью-Йорк
На окраины Токио опустилась ночь.
Минако Шиян лежала в постели. Ей, как всегда, не спалось. Роившиеся в мозгу
планы не давали покоя. Постоянное напряжение не покидало ее с тех пор, как у нее
округлились груди и начались месячные. Такова ее карма, и она с готовностью
приняла это предназначение в истории своего народа. Но как же много нитей
приходится держать в руках, сколькими рычагами нужно манипулировать
одновременно... Она испытывала и восторг и ужас от этой огромной власти.
Минако жила в предместье Токио на вилле, спроектированной для нее одним из
ведущих молодых архитекторов Японии. Перепады высот и резкие контрасты между
темными и светлыми пространствами, сочетание тяжелых строительных блоков с
невесомой рисовой бумагой, сияющие перспективы коридоров между комнатами
создавали ощущение, будто здание состоит из множества различных сцен. Подобно
киномонтажу, целое здесь выражало несравненно больше, ч
...Закладка в соц.сетях
