Жанр: Электронное издание
Lustbad14
...гнувшимся навесом, прикрывшись от холода и сырости обрывками картона.
Все они, насколько он мог разглядеть, спали. Мокрый снег барабанил по машине,
дробью отдаваясь в ушах.
Вскоре он заметил быстро идущую через вестибюль фигуру. Аманда, закутанная в
длинный плащ, выпорхнула наружу, перешагивая через бродяг. Она сделала
небольшой прыжок, чтобы не попасть в водяной поток, несущийся к сточной канаве.
В этот момент в мозгу у Вулфа как бы прозвенел звонок - сигнал, что что-то не
так. От нехорошего предчувствия шевельнулись волосы на голове. Похожа ли эта
походка на походку Аманды? Она действительно показалась Вулфу знакомой, но чьей
именно? Он вгляделся в лицо женщины, однако резкие тени, образующиеся при
освещении лампами дневного света, делали ее черты плохо различимыми.
Вулф протер глаза. "Совсем заработался, - подумал он, - вот и мерещится". Он
потянулся к дверце, чтобы открыть ее для Аманды. И вдруг прямо перед собой
неожиданно увидел лицо прекрасной японки, художницы Чики.
С презрительным взглядом и как-то лениво Чика подняла правую руку. В ней он
увидел тот самый вороненый пистолет, которым она на глазах Вулфа отпугнула двух
подонков. Ее красные губы, при искусственном освещении казавшиеся черными,
раскрылись, и она что-то сказала, но из-за закрытого окна и шума снегопада он не
расслышал, что именно. Затем из дула пистолета вырвалась вспышка, и шум выстрела
прозвучал в машине, как удар грома.
- Нет! - воскликнул Вулф в момент, когда осколки стекла разлетелись внутри
машины. Он почувствовал удар, впечатавший его в дверцу машины. Во рту появился
привкус железа и крови. А затем настал черед боли...
Пробуждение было резким. Вулф рывком сел и огляделся кругом, в первый момент
ничего не соображая. Он находился в своей спальне. Сердце бешено колотилось в
груди, и он все еще чувствовал боль - приснившуюся боль - там, где пуля вошла в
тело. Глупо, но он все же потер это место, чтобы убедиться, что цел и невредим.
Вулф включил верхний свет и, отодвинув штору, уставился на дождь, тарабанящий
по стеклу. Дождь казался застывшим во времени, и Вулф ощутил какое-то родство с
ним, сам находясь где-то между своими отцом и дедом. А рядом, как связующее звено,
постоянно присутствовала мать.
Он мог вызывать в памяти лицо матери так же четко, как если бы она находилась
рядом с ним: ее выразительные черные глаза, прикрытые характерными плотными
складками верхних век; ее выступающие скулы; крупные, почти дикарские, красиво
очерченные нос и челюсть; широкий рот; густые, темные, с проседью, достающие до
талии волосы, которые она украшала изготовленными для нее Белым Луком
крошечными бисеринками из бирюзы и ляпис-лазури. Каждая черта ее лица, которую
он вспоминал, усиливала ощущение ее присутствия.
Мать была своего рода предсказательницей, известной в племени как
собирательница сновидений, и многие из тех, кто испытывал печаль, страх или
психическое расстройство, приходили к ней за помощью и советом.
И все же ее сила заключалась, как считал Вулф, в пассивности, поскольку она
никоим образом не вмешивалась в отношения между близкими родственниками,
оставляя все на волю судьбы.
Он опять прилег и закрыл глаза. Снова начал сниться сон. В этом сне он проснулся,
встал и прошел через комнату к просторному гардеробу. Отодвинув висевшую там
одежду, за которой хранился лук, он взял его. Лук был изготовлен из рогов карибу и
ранее принадлежал его деду.
Этот лук дед сделал еще тогда, когда был совсем молодым, не старше
четырнадцати или пятнадцати лет. Сделал он его с трудом. Большинство луков
индейцев изготавливались из крепких пород дерева, из сухожилий животных и
клеящего вещества, которое индейцы называли асфальтом. Такие деревянные луки
были сравнительно просты в изготовлении и надежны. Однако настоящая сила
заключалась лишь в луках, сделанных из рогов карибу, и поэтому индейцы ценили их
больше всего.
Сжимая во сне такой лук, глядя, как хорошо он гнется, ощущая его прочность и
чистую упругую силу, Вулф слышал, как песня его жизни с дедом стремится к нему,
подобно нарастающему пению хора...
Он открыл глаза и взглянул на часы. Стрелка только что перевалила за полночь.
Дождь сменился мокрым снегом, бешено стучащим по старым стеклянным рамам
потолка. Тусклый голубоватый свет просачивался сквозь них, словно губительная
радиация из какого-то отработавшего уже свое закрытого предприятия.
Он взялся руками за голову. Пульс все еще не вошел в норму. "Боже мой", -
простонал он. Вслед за этим нахлынули мысли об Аманде, возникло беспокойство, все
ли с ней в порядке. "А почему бы и нет", - успокаивал он себя. И все же безотчетный
страх усиливался, подогретый, вероятно, первым сном.
Он наскоро оделся и поспешно вышел. Лишь за рулем машины, уже по дороге к
Аманде,- ему вдруг пришло в голову, что следовало бы позвонить ей из дому. Его
мысли путались, словно он все еще не проснулся.
Потоки воды стремительно разбегались по стеклу. Казалось, все светофоры
сговорились против него, и тогда он решил не обращать на них внимания. Ему
пришлось съехать с Амстердам-авеню, поскольку с 73-й по 79-ю улицу вся она
представляла собой одну зияющую яму. Здесь на прошлой неделе провалились в
туннель метро дорожное покрытие, ржавые трубы водоснабжения и канализации и
огромные кабели электропроводов. Это, по утверждению городской коммунальной
службы, произошло из-за постоянной вибрации от движения транспорта,
интенсивности которого отцы города семьдесят лет назад не могли предвидеть. По
краю ограждения разрушенной зоны кто-то вывел краской из баллончика слова:
"Смерть богатым сволочам!".
На Бродвее под навесами темных магазинов суетились кучки бодрствующих
сенегальцев, у которых ни отвратительная погода, ни позднее время еще не отбили
желания продать торопливым пешеходам, сгорбившимся от холода и мокрого снега,
хоть что-то из своих дешевых поделок.
Вулф набрал номер Аманды.
- Это я, - сказал он, когда она ответила. - У тебя все в порядке?
- Конечно, - откликнулась она. - А в чем дело?
Из-за помех на линии невозможно было понять, разбудил ли он ее и в каком она
настроении.
- Я еду к тебе.
- Господи! Я только что вернулась домой, и у меня полный беспорядок. Может
быть, поедем в другое место?
У Вулфа пересохло во рту. В горле встал комок. Его сон, похоже, повторялся.
- Как... - начал он было говорить и остановился, услышав какие-то посторонние
звуки.
Вслед за этим связь прервалась, и в трубке раздался треск.
- Что ты сказала? - крикнул он. - Аманда!
Он сжимал трубку так сильно, что свело пальцы. Один раз ему почудился чей-то
смех на другом конце.
- Аманда!
В ответ ни звука. Вулф нажал рычаг, а вслед за ним кнопку повторного набора
номера. Телефон Аманды оказался занят. Боже, что же это он услышал перед тем, как
связь нарушилась? Сон, увиденный вскоре после общения с Шипли, довел его до
болезненной подозрительности. Вулф никак не мог сообразить, слышал он голос
Аманды или же голос кого-то другого. Из-за помех твердой уверенности не было. Он
вспомнил предостережение Шипли: "Подумай как следует. Еще один твой шаг в этом
расследовании, и они уже не позволят тебе выйти из игры. Они поступят с тобой так
же, как с Моравиа". Господи!
Вулф дал полный газ, и машина рванулась. Он крепко держал руль, лавируя между
другими машинами. Мокрый снег летел навстречу с какой-то, казалось,
целенаправленной злобной яростью. Поставив "дворники" на максимальный режим
работы, он вывел машину, слегка пригнувшись и вглядываясь вперед сквозь
запотевшее стекло.
Взвизгнув тормозами, он резко остановил машину перед домом Аманды и быстро
выскочил из нее. Угодив ногами в водосток, он оказался по щиколотку в ледяной воде.
В подъезде сидела молодая женщина с близнецами, которых она прижала к себе, чтобы
уберечь от сырости и холода. Дети спали, а женщина не спала. Равнодушными
старческими глазами она наблюдала за Вулфом, видя, как он ворвался в дом, отпер
замок на внутренней двери и бегом помчался через полутемный вестибюль.
Квартира Аманды находилась на четвертом этаже. Как и в большинстве старинных
домов, лифт здесь был изношенный и тихоходный, поэтому Вулф устремился вверх по
лестнице, перепрыгивая через три ступени. Ему казалось, что он теряет чувство
реальности. Мчась наверх, он снова и снова вспоминал приснившиеся ему кровь и
боль. Эти образы становились все более живыми, пока наконец не приобрели сходство
с киномонтажом или произведением искусства, затмевая то, что в данный момент
видели его глаза. Он ощутил боль и неосознанно начал потирать то место, в которое во
сие попала пуля, а затем вынул револьвер.
Дверь в квартиру Аманды была слегка приоткрытой. По спине Вулфа пробежал
холодок. Держа оружие наготове, он осторожно толкнул ее кончиками пальцев, а когда
она распахнулась, совершил профессиональный нырок в длинный коридор.
Прижавшись спиной к одной из голых оштукатуренных стен, он огляделся и увидел,
что суперзапор стоит прислоненный к стене рядом с входной дверью.
- Аманда!
- Вулф? Я оставила дверь открытой для тебя. Я почти собралась.
Вулф выпрямился. С него лил пот. "Возьми себя в руки, - приказал он себе, - это
же не сон".
- Где ты? Почему ты бросила трубку? - спросил он, пряча револьвер в кобуру.
- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти
не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?
- Нет.
В коридоре было темно, но в гостиной горел свет, поэтому казалось, что там
теплей. Аманда не поинтересовалась, почему он не позвонил ей снизу.
С молниеносной быстротой Вулф пересек гостиную, перепрыгнув на ходу через
кушетку, распахнул дверь в спальню и невольно издал крик, в котором смешались
боль, шок и ярость.
Все стены и пол спальни были забрызганы кровью. Она образовала целую лужу на
постели, где, раскинув руки, лежала обнаженная Аманда и смотрела невидящими
глазами в потолок. Поперек горла у нее проходила темно-красная полоса, из которой
все еще пузырилась кровь.
Вулф приложил одну руку к ее сердцу, два пальца другой - к сонной артерии. Все
бесполезно из-за слишком большой потери крови. Но ведь это Аманда, а не очередная
незнакомая ему жертва, не очередное новое дело для расследования.
- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти
не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?
Услышав ее голос, Вулф подпрыгнул на месте и невольно взглянул на
неподвижное мертвое лицо. Тогда-то они заметил магнитофон, аккуратно
подложенный под простыню рядом с головой Аманды. В него просочилась кровь.
- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти
не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?
Выругавшись, Вулф протянул руку и выключил диктофон. Подняв глаза, он
увидел, что окно открыто: отпертые стальные решетки как бы нехотя поворачивались
от ветра то взад, то вперед. За окном виднелась пожарная лестница. Мокрый снег
падал на подоконник, но воды на полу было совсем немного. Это означало, что окно
открыли буквально за несколько минут до его появления.
Вулф с кольтом в руке перепрыгнул через постель и выбрался наружу, к пожарной
лестнице. Порыв ветра с мокрым снегом чуть не сбил его с ног. Повинуясь
первобытному инстинкту, он вгляделся вниз, но не заметил никакого движения ни на
нижних ступеньках лестницы, ни на улице. Прикрыв глаза от снега рукой, он
посмотрел вверх, и ему почудились какие-то движения, какая-то тень. Вулф бросился
туда, перемахивая сразу через две перекладины.
Продвигаясь все выше и выше и глядя вверх, он увидел, что тень плавно
переместилась с лестницы на крышу здания. Кто это? Сума или Чика? Времени на
размышления не оставалось. Бледный труп Аманды, ее кровь, разбрызганная по всей
спальне, были для него словно острый нож. Но горе переходило в ярость,
подпитываемую чувством обиды за то, что он при всей своей сноровке, опыте и
обостренных инстинктах так и не сумел защитить ее.
Преодолев ограждение, он очутился на покрытой гладким битумом крыше. Здесь
виднелись водонапорная башня, угловатый выступ верхней части шахты лифта,
различные отверстия систем отопления и вентиляции, воздухозаборники,
застекленный прямоугольник для верхнего света, как в его квартире, вспомогательная
электрораспределительная будка и снабженный замком и сигнализацией вход
непосредственно в само здание. Вулф не ощутил никакой ауры, но знал, что где-то в
этих рукотворных джунглях прячется убийца Аманды.
Мокрый снег продолжал хлестать с такой яростью, что становилось трудно
дышать. Крадучись, он двинулся вперед, но, затем остановился, передумал и вернулся
обратно к ограждению, чтобы приступить в методичному осмотру всего периметра
крыши. Это диктовалось двумя соображениями. Во-первых, он хотел попытаться
застать врасплох убийцу, который будет ожидать его появления со стороны пожарной
лестницы, по которой поднялись они оба. А во-вторых, это должно было дать ему
полное представление о том, что и где здесь расположено. По обнаружении убийцы
весьма важно будет знать, где находятся возможные пути отступления и как их
перекрыть.
Вулф обследовал уже три четверти периметра, когда заметил, как что-то
шевельнулось около вспомогательной электрораспределительной будки. Движение
было настолько незначительным, что он чуть не прозевал его. Вулф на секунду отвел
глаза в сторону, чтобы стабилизировать зрение, и вновь пригляделся. "Так и есть,
поймал, - подумал он. - Но кто это - Сума или Чика?"
Он направился в сторону неясной фигуры, но в этот момент она отделилась от
будки и бросилась к нему настолько стремительно, что достигла его прежде, чем он
успел прицелиться. Он нажал спусковой крючок в момент, когда фигура уже врезалась
в него.
Вулф припал на одно колено, нанося удар стволом пистолета. Что-то стукнуло его
в диафрагму прямо под грудной клеткой, и он отлетел назад, к осыпающейся
кирпично-бетонной стенке ограждения, где его стошнило. Фигура тут же набросилась
на него, и Вулф, для защиты свернувшись в клубок, покатился вдоль периметра
крыши.
Фигура последовала за ним. Вулф вскочил на ноги, на ходу целясь из пистолета в
то место, где, по его расчетам, должна была оказаться фигура, но никого перед собой
не увидел. В тот же момент на него обрушился удар сзади, и он со стоном врезался в
верхний край ограждения, ощутив во рту привкус железа и крови. Он почувствовал,
что его поднимают, и стал бороться, видя, что находится слишком близко к краю
крыши, за которым шестью этажами ниже видна мостовая, как бы приглашающая к
летальному исходу.
Вулф сделал захват, думая, что теперь имеет преимущество, но, к своему
изумлению, обнаружил, что захват превратился в обратный и преимущество каким-то
образом перешло к противнику, который толкал его через ограждение. Он увидел под
собой зловеще поблескивающую улицу, и его сердце забилось тяжело и часто от
напряжения и страха. Раз и еще раз нанес он удар. Обычного человека это заставило
бы упасть на колени. В данном случае ничего не помогало. Противник швырнул его в
темную пустоту.
Вулф перелетел через ограждение, и улица снизу устремилась ему навстречу.
Отчаянным усилием он выбросил вбок левую руку, и мощный рывок оборвал его
падение - рука вцепилась в мокрое железо. Он крякнул, внезапно ощутив, как
растягиваются суставы руки под весом тела, выпустил из правой руки револьвер и
схватился за перекладину обеими руками. Стало немного легче. Он висел, держась за
верхнюю платформу пожарной лестницы. Дыхание обжигало легкие, он был близок к
обмороку. Чтобы стряхнуть это состояние, Вулф потряс головой и вдруг заметил, что
черная фигура перебирается через ограждение с явным намерением добраться до него.
Сверхчеловеческим усилием он качнулся. Один раз, другой. Пальцы заскользили
по обледеневшему железу. Наконец ему удалось ухватиться как следует, и он
взобрался на лестничную платформу. Он сидел, скорчившись, испытывая нехватку
воздуха и головокружение. Руки он изодрал в кровь. Но сейчас ему было не до этого.
Его противник набросился на него, делая подножки, мешая встать.
Вулф тяжело рухнул на железные прутья, будившие ассоциации с какой-то
тюрьмой. Не думая о боли в суставах, он выбросил руку в обманном ударе и
почувствовал, что противник парировал удар. Тогда, собрав все силы и застав
противника врасплох, Вулф вцепился правой рукой в его левое запястье как раз в тот
момент, когда он бросился для нанесения решающего удара. Вулф резко дернул его к
себе и вниз, а затем мимо себя. Инерция собственного броска, помноженная на усилие
Вулфа, сработала. Другой рукой Вулф захватил снизу локоть противника и швырнул
его на железную решетку платформы.
Вулф бросился вверх по лестнице. Перевалившись через низкую стенку
ограждения крыши, он свалился на мокрое битумное покрытие. Странное спокойствие
начало охватывать его. Ему хотелось сесть и закрыть глаза. Он понял, что имеет дело с
последствиями шока, которым надо сопротивляться. В организме скопились
эндорфины. Они притупили боль, но вместе с этим снизили способность к мышлению
и координации. "Пусть уж лучше боль", - подумал Вулф и сконцентрировался.
Он нутром почувствовал чье-то присутствие, обернулся и увидел, что противник
уже поджидает его. Затем убийца обхватил Вулфа руками и, швырнув на битумную
поверхность крыши, уселся рядом с ним. Мокрый снег слепил глаза. Вулф напрягся,
пытаясь разглядеть черную фигуру. Большая она или маленькая? Кто это? Сума или
Чика? Трудно ответить на эти вопросы. В воздухе, казалось, носились неестественные
тени. Надвигалась густая чернота, которая каким-то непонятным образом отбрасывала
мокрый снег прочь от него. А потом вдруг исчезли уличные фонари, исчез даже
воздух. Вулф испытывал странное чувство подвешенности между временем и
пространством. На него обрушился хаос, заглушая звуки песен-заклинаний, которым
он научился у Белого Лука.
В тот момент он почти уже сдался. Пережитый им шок возвращался, охватывая
весь организм, глуша мысли и угрожая отключить все координационные и моторные
функции. Но тут, побеждая ночь, побеждая хлещущий мокрый снег и
промораживающее до костей и незаметно подкрадывающееся оцепенение, возник
образ мертвой Аманды. Вулф почувствовал запах ее крови, которой становилось все
больше и больше. Она затопляла его. Вздувались последние розовые пузыри на
растерзанном горле, как символ быстро уходящей жизни. Все это навалилось на него
непомерной тяжестью. Но оставалось еще слишком много неиспользованного, чтобы
позволять системам организма отключиться. И тогда он вновь собрал свои силы и
начал бороться так, как боролся всегда: отстаивая свое положение в семье,
преодолевая невзгоды и воюя с врагами, как явными, так и скрытыми.
Вулф стиснул зубы и потянулся вверх, чтобы вырваться из этой неестественной
тьмы. Он вел борьбу в безвоздушном пространстве, спеленавшем его, до тех пор, пока
не ухватился за своего противника. Притянув убийцу к себе, он наклонил голову и
жестко боднул его лбом в лицо. Вулф услышал какие-то звуки - вероятно, звуки
ливня, барабанящего по битуму, кирпичу, бетону и металлу.
Он снова притянул противника к себе. Но повторение хода - любого хода -
оказалось в данном случае ошибкой, и он, ощутив острую боль в бедре, увидел рану на
своем теле, оставленную черным сапогом. Боль не стихала, так как сапог продолжал
нажимать, стремясь добраться до кости и сломать ее.
Он издал крик, дважды ударив противника локтем. Затем применил низ и тут же
ребро ладони, рассчитывая на нанесение тяжелого увечья. Черная фигура тяжело
крякнула, но наконец убрала сапог и начала удаляться.
Вулф ринулся следом с намерением убить. Боль от утраты Аманды билась в нем
подобно черным крыльям. Увидев просвет, он бросился в него. Но чем ближе он
приближался к цели, тем медленнее действовал. Мир вдруг стал мутным, будто
очутился под водой. Трудиться приходилось над каждым вдохом и выдохом, пульс
упал. Чернота, словно вязкое живое существо, окутала его так, как если бы обладала
формой и весом, перед которым невозможно было устоять.
Затем занялся пожар. Полыхало ужасно, но вместе с тем в огне было нечто
знакомое - знакомое с давних времен.
Его начал сжигать голубой огонь. Вспомнив лицо Аркуилло, он закрыл свое
собственное руками. В этот момент он почувствовал, как его поднимают и бросают
высоко в ночное небо: противник использовал для броска его же инерцию.
Вулф смутно увидел поток света, затем свет исчез. Мокрый снег нещадно жалил
лицо, но потом прекратился. Ветер, засвистев в ушах, резко стих. Последовало
стремительное движение вниз, прерванное оглушительным звоном.
Он врезался в застекленную крышу левым плечом и бедром, разбив стекло
вдребезги. При этом длинный острый осколок, застрявший в раме, как наконечник
стрелы, воткнулся ему в левую ногу. После этого он камнем полетел сквозь тьму и
свет. Жизнь покидала его, он слышал в ушах рассерженное шипение духов и шепот
Аманды: "Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя
почти не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?"
Вулф еле слышно произнес ее имя. От быстрого падения выступили слезы в
уголках глаз. Он перестал различать сознательное и бессознательное. Память покинула
его, мысли превратились в чувства. Потом боль заглушила все, даже его собственный
крик.
Вулф
Элк-Бейсин. Лайтнинг-Ридж. 1957 - 1964 годы
Отца Вулфа звали Питер Мэтисон. Он, как в его сын, имел честь принадлежать к
числу неординарных мужчин. Для него таковыми были техасские рейнджеры. Он
упивался особым положением, которое они в то время занимали, и потому впал в
глубокую депрессию, когда в 1935 году за этими боевыми ребятами вдруг оставили
лишь патрулирование дорог, выпуская их по праздникам при полном параде, как
каких-нибудь дрессированных собак, вполне мирных и послушных. Но только ли это
заставило его оставить жену и сына? Питер Мэтисон, подчеркнуто мужественный и
гордый, как матадор, вполне соответствовал духу конджо. Это японское слово,
означающее поистине мазохистскую страсть к физическим действиям, сопряженным с
невероятными тяготами и болью, Вулф услышал много лет спустя от своего учителя -
по-японски: сенсея - по борьбе айкидо. Как категорически заявил его сенсей, достичь
состояния конджо невозможно без глубочайшего подавления всех своих эмоций.
Именно так, сперва даже не осознав этого, Вулф открыл для себя нечто очень важное в
личности своего отца.
Питер Мэтисон прослужил в техасских рейнджерах двенадцать лет, пытаясь
противостоять разрушительному воздействию времени и новых порядков на этот
последний отборный отряд стражей закона. Он часто думал о том, как они начали свое
существование столетием раньше - гордыми защитниками границ Техасской
республики. В ходе своей героической истории эти доблестные кавалеристы вели
жестокие битвы с команчами и отличились в мексиканской* и Гражданской войнах.
Питер Мэтисон во всем этом, разумеется, участия не принимал, хотя ему и довелось
наводить порядок, сражаясь с мексиканскими бандитами и всевозможными
уголовниками.
* Имеется в виду американо-мексиканская война 1846 - 1848 гг., развязанная
США. В результате войны США захватили свыше 1/2, территории Мексики.
Он вступил в ряды рейнджеров, поскольку среди американских стражей порядка
они были уникальны - в их обязанности не входило носить форму и отдавать честь
офицеру, проходить строевую подготовку и отчитываться перед начальством. По
крайней мере, они были такими в пору расцвета своей славы, и отец Вулфа потратил
целых десять лет, пытаясь в одиночку возродить ее. Из-за этого многие видели в нем
героя, легендарную личность, уважая его за храбрость и жизненную философию, за
верность взятому на себя делу, независимо от испытываемых при этом страданий и
лишений.
Брак Питера Мэтисона с индианкой казался более чем странным, но лишь тем, кто
плохо знал его. Открытая Рука - так звали мать Вулфа - была во всех отношениях
достойной наследницей своих предков, индейцев-шошонов, живущих в бассейне реки
Винд-Ривер. А Питера всю его жизнь привлекала незаурядность во всех ее
проявлениях. Открытая Рука оказалась достаточно прагматичной - в гораздо большей
степени, чем ее муж, - чтобы смириться с наступлением новых времен, с
неизбежностью обустройства диких просторов под нужды переселенцев,
продвигавшихся на запад из северо-восточных штатов. Наверное, она потому-то и
вышла замуж за него - белого человека, техасского рейнджера. Она ощущала мощь
нового мира, и ей не хотелось отстать от жизни, чтобы затем пасть, спиться, испытать
горечь и безвременную старость в гнусных резервациях. Однажды он услышал, как она
говорила Белому Луку, что видит будущее наступление новых времен в пронзительноголубых
глазах своего мужа, чувствует, как оно проявляется в выражении его
красивого сурового лица. С другой стороны, у Белого Лука было собственное мнение
насчет манеры поведения Питера Мэтисона.
Вулф помнил, как в один прекрасный вечер он спросил отца, правду ли говорят в
школе, будто законы в Техасе устанавливались рейнджерами.
- Нет, - отрезал Питер Мэтисон, высокий, поджарый, продубленный ветром и
солнцем, могучий телом и духом. - Мы сами по себе были законом.
Такой самонадеянный ответ был настолько характерен для Питера Мэтисона, что
Вулф навсегда запомнил его. И в этом же заключалась причина того, почему Белый
Лук не переносил своего зятя.
- Закон идет не от человека, а от окружающего его мира, - сказал он Вулфу
вскоре после этого случая. - От голосов мира, от духов, к которым надо
прислушиваться, даже если их слова трудно разобрать.
Мудрость эта подтвердилась с предельной очевидностью, когда однажды Питер
Мэтисон вернулся домой бледный и задыхающийся. Он отмахнулся от встревоженных
расспросов жены, однако за обедом потерял сознание. Вместо врача Открытая Рука
позвала своего отца.
Всего только раз Белый Лук взглянул на Питера Мэтисона и велел расстелить одно
из расшитых руками дочери одеял. Когда она это сделала, он извлек лоскутки тканей,
выкра
...Закладка в соц.сетях
