Жанр: Электронное издание
akvitani
...едложил помещение библиотеки
Невадского университета в студенческом городке Лас-Вегаса. Мы встретились там
примерно в 18.30 и проговорили около пяти часов. Я постараюсь предельно точно
воспроизвести содержание нашего разговора, который ещё свеж в моей памяти,
несомненно обостренной трагической гибелью генерала Эббота, моего давнего
близкого друга...
...Вышеописанные события были изложены генералу Эбботу бывшей женой мистера
Конверса, а генерал позднее изложил их мне, что послужило основой моих
последующих действий по созыву срочного совещания представителей
разведывательных служб в Вашингтоне. Генерал Эббот не сомневался в достоверности
переданных ему сведений, ибо они не расходились с его собственной оценкой
названных участников событий. Следует заметить, что суждения генерала Эббота,
человека весьма уравновешенного, не зависели от личных симпатий и антипатий. По
моему мнению, он был преднамеренно убит, потому что в его распоряжении оказалась
"новая, и совершенно неожиданная, информация" относительно бывшего
военнопленного, некоего Джоэла Конверса..."
Натан Саймон, высокий и величественный, уселся поглубже в кресле, снял
очки в черепаховой оправе и принялся теребить короткую бородку, которая скрывала
шрамы от осколков шрапнельного снаряда, разорвавшегося во время битвы у Ан-цио
много лет назад. Его густые, с изрядной сединой брови поднялись высоко вверх над
карими глазами и острым прямым носом. Кроме него, в комнате находился только
Питер Стоун. Стенографистка была уже отпущена; Меткалф, совершенно обессиленный,
ушел в свой номер, Пакард и Лэндис предпочли возвратиться в Вашингтон - двумя
разными рейсами. Саймон аккуратно сложил отпечатанные листки на столике у своего
кресла.
- Больше никто не участвовал в этом, мистер Стоун? - спросил он мягким
тоном, что контрастировало с выражением его глаз.
- Никто из тех, кого я знаю, - ответил бывший сотрудник ЦРУ. - Все, чьими
услугами я пользовался по принципу: "Ты мне - я тебе", действовали на более
низких уровнях, у них был доступ к новейшему оборудованию, но решений они не
принимали. Не забывайте, пожалуйста, едва только началась вся эта история, были
убиты три человека.
- Я помню об этом.
- Так можете вы сделать то, о чем просит Конверс? Можете вы сохранить эти
материалы "в интересах следствия" и сдвинуть с места те горы, которые мы не в
состоянии сдвинуть?
- Он так и сказал вам?
- Да. Поэтому я согласился на все это.
- Значит, у него были на то основания. Мне нужно подумать.
- Времени на раздумья нет. Нужно действовать, нужно хоть что-нибудь
предпринять! Время истекает.
- Полностью с вами согласен, но и ошибиться мы тоже не можем.
- Конверс говорил, что вы вхожи ко многим высокопоставленным лицам в
Вашингтоне. Я полагаю, вы обратитесь к ним.
- Но вы сами сказали, что неизвестно, кому можно доверять, разве не так?
- О пресвятой Иисусе!
- Очень милый и вдохновенный пророк. - Саймон поглядел на часы, собрал
бумаги и поднялся с кресла. - Сейчас половина третьего ночи, мистер Стоун, и мое
старое тело достигло границ своей выносливости. Я свяжусь с вами сегодня же, но
попозже. Не разыскивайте меня, я сам найду вас.
- Найдете? Сюда летит пакет от Конверса, я должен получить его в аэропорту
Кеннеди с рейса из Женевы в четырнадцать сорок пять. Конверс хочет, чтобы его
сразу доставили вам. Я тоже хочу, чтобы он побыстрее попал к вам в руки!
- Вы сами будете в аэропорту? - спросил юрист.
- Да. Буду встречать нашего курьера. Сюда я вернусь к четырем или к
половине пятого, в зависимости от того, как прилетит самолет и какое движение
будет на улицах.
- Нет, не делайте этого, мистер Стоун, оставайтесь в аэропорту. Мне нужно
получить все бумаги Джоэла, и как можно скорее. Не исключено, что и вы сами
станете курьером из Нью-Йорка.
- Куда вы собираетесь? В Вашингтон?
- Может, да, а может - нет. Пока что я отправляюсь домой, чтобы подумать.
А ещё я надеюсь немного соснуть, хотя едва ли это удастся. Под какой фамилией
вас искать в аэропорту?
Джонни Реб сидел на дне маленькой лодчонки, мотор работал на самых малых
оборотах, волны плескались о её низкие борта. Он был в черных брюках, черном
свитере, черной вязаной шапочке и находился на предельно близком расстоянии от
юго-западного побережья острова Шархёрн. Подплыть ближе он не решился. Еще в
первую ночь он засек мерцающие зеленоватые огни, покачивающиеся на буйках. Это
была секретная сигнализация: перекрещивающиеся лучи, проходя над самой
поверхностью воды, подавали сигнал тревоги, если их пересекал какой-нибудь
предмет. Таким образом они создавали как бы непроницаемую стену, пересечь её
означало бы включить сигнал тревоги. Джонни Реб торчал тут уже третью ночь, и в
нем закипала жажда мести.
Доверяй кишкам, доверяй желудку, доверяй желчи во рту. Он, как старая
проститутка, нутром чует, когда надвигается нечто серьезное, возможно, потому,
что ему становится страшно. Значит, близятся события, которые должны умножить
некий счет в Берне. Конечно, перспектив на увеличение банковского счета в
ближайшем будущем не предвидится, но появилась возможность кое с кем
посчитаться. С делавейнами и уошбурнами, со всеми немецкими, французскими и
еврейскими щуками, которые мутят воду в пруду и мешают джентльменам, вроде
Джонни Реба, вести достойную жизнь. Вот почему Джонни Реб очень серьезно отнесся
к своему поручению. Он не очень-то много знает о Южной Африке, но ему точно
известно, что пора бы этим расистам поумнеть. Цветные отлично умеют позаботиться
о себе, и Джонни это нравится. Его последняя девчонка была очень миленькой
черной певичкой из Таллахасси, которая оказалась в Швейцарии из-за дурацкой
истории с кокаином, и у неё был вполне приличный счет в Берне.
Но остальные щуки - просто дрянь, это-то он знает точно. Настоящая дрянь.
Джонни Ребу особенно не нравились те, кто хотел бы превратить весь мир в тюрьму
для людей, которые думают не так, как они. Нет, сэр, таких людей нужно
истреблять.
Начинается! Он направил свой инфракрасный бинокль на старые бетонные пирсы
базы. Да это же полное сумасшествие! Семидесятифутовый катер медленно
подтягивался к пирсу, а к нему двигалась цепочка людей, построенных по двое:
сорок, шестьдесят, восемьдесят... - около ста человек. Но как же они, однако, были
одеты! Темные костюмы или строгие летние куртки, сорочки с галстуками, многие
были в шляпах, каждый из этих прохвостов нес с собой багаж и обязательно -
портфель. Они были похожи на возвращающихся с конференции банкиров или чопорных
дипломатов. Или, подумал Реб, скользя взглядом вдоль длинной очереди пассажиров,
на обыкновенных бизнесменов и самых обычных администраторов среднего и высшего
уровня - в них ничто не привлекало взгляда, таких людей видишь каждый день везде
и всюду: они стоят на железнодорожных перронах, выходят из такси или сидят в
самолетах. Именно эта их заурядность на фоне необычной обстановки старого пирса
бывшей станции по заправке подводных лодок и поразила Джонни больше всего. Такие
люди могут пройти незамеченными куда угодно, но отправляют-то их не откуда
угодно, а с Шархёрна, из этой великолепно оборудованной ячейки
транснационального тайного сговора военных, который способен посадить этих щукгенералов
на очень важные посты. Эти неприметные люди отправляются туда, куда им
приказано, и будут выглядеть точно так же, как все, и будут вести себя подобно
остальным: они сядут в поезд или в самолет, раскроют свои атташе-кейсы, станут
читать деловые бумаги, тянуть спиртное, но в меру, кое-кто даже полистает
дешевенький романчик, как бы давая себе передышку от служебных забот, - и так
они прибудут туда, куда им приказано явиться.
Значит, вот как оно будет, подумал Реб, опуская бинокль. Именно так!
Команды убийц-профессионалов! Желудок никогда не лжет, горечь тоже появляется во
рту не без причины - это сигнал тревоги, он посылается тем, кому посчастливилось
выжить.
Джонни Реб обернулся и ощупал работающий подвесной мотор, затем осторожно
отвел рукоять румпеля вправо и повернул ручку газа. Маленькая лодка,
направляемая бывшим офицером разведки, понеслась к месту стоянки в Куксхавене,
все прибавляя и прибавляя обороты.
Двадцать пять минут спустя он привязал лодку к скользкой крепительной
планке, взял свой маленький водонепроницаемый чемоданчик и с усилием поднялся на
пирс. Передвигаться нужно быстро, но очень, очень осторожно. Он знал примерное
расположение Куксхавена и представлял, куда именно причалит катер, за
передвижением которого он следил с того момента, как тот вышел из гавани.
Необходимо оглядеться и определить, к какому причалу подойдет катер, войдя в
порт, а уж там у него останутся считанные минуты, чтобы занять нужную позицию.
Таща свой неприметный водонепроницаемый чемоданчик, Джонни заторопился к
основанию пирса, свернул налево и зашагал, стараясь держаться в тени, к тому
месту, откуда, по его предположению, отчалит катер со всей командой. Он миновал
огромное складское помещение и вышел на простиравшееся за ним открытое
пространство. Тут было пять коротких пирсов, вдававшихся в воду не более чем на
две сотни футов. Это была стоянка, предназначенная для мелких и средних судов;
нескольких траулеров и устаревших прогулочных яхт, давно переживших лучшие
времена, занимали все пирсы, кроме одного. Четвертый пирс оказался пустым. Реб
понял, что именно он и предназначен для катера, и снова почувствовал горечь во
рту. Однако нужно подыскать себе укромное местечко. И он двинулся через открытое
пространство.
- Halt! Stehenbleiben! - раздалась вдруг короткая гортанная команда из
темноты. Откуда-то из-за стоявшего у третьего пирса траулера появился человек. -
Was machen Sie hier? Wer sind Sie?"Стой! Ни с места! Что вы здесь делаете? Кто
вы? (нем.)"
Джонни Реб знал, когда и как можно обратить себе на пользу свой возраст;
он ссутулился, прогнул шею и чуть вытянул вперед голову.
- Passen Sie auf diese alten Kaster auf?"Присматриваете за этим старьем?
(нем.)" - спросил он. - Я рыбак с одной из этих посудин, сегодня днем потерял
здесь свой кошелек. Можно мне поискать его? Это же не преступление?
- Приходи попозже, старина. Сейчас тут ничего нельзя искать.
- Э-э-э? Что? - Реб поднес к уху руку, повернув при этом кольцо на среднем
пальце и нажав на крохотный выступ на нем. - Теперь я слышу уже не так, как
прежде, господин охранник. Что вы сказали?
Человек бросил взгляд на воду - вдалеке уже слышался шум мощного мотора -
и шагнул вперед:
- Убирайся отсюда! - крикнул он почти в ухо Джонни. - Живо!
- Боже мой, да это же Ганс!
- Кто?
- Ганс! До чего же приятно тебя видеть! - Реб обнял немца за шею, как бы
собираясь заключить его в объятия, и уверенно всадил ему иглу в шею.
- Убери свои руки, старая свинья! Никакой я не Ганс. Я тебя и в глаза
никогда не видел. Убирайся отсюда, или схлопочешь... пулю... пулю... в лоб!.. - Рука
немца скользнула под куртку, да так там и осталась, а сам он, обмякнув, свалился
на землю.
- Вам, щурятам, следует почтительнее относиться к старшим, - бормотал
Джонни, оттаскивая безжизненное тело в тень, поближе к траулеру на третьем
пирсе. - Вы же не знаете, на какого живца мы ловим. Ваши отцы в этом
разбираются, но куда вам до них! А мне-то они как раз и нужны, ваши папашки
поганые!
Реб забрался на борт траулера и устремился в носовую часть. Моторный катер
направлялся прямиком к четвертому пирсу. Джонни раскрыл свои чемоданчик и,
приспосабливаясь к темноте, какую-то долю минуты изучал орудия своего труда.
Затем он извлек из чемоданчика фотокамеру с цейсовским телеобъективом,
разработанным немецкими специалистами ещё во время Второй мировой войны для
съемок союзнических позиций, который и по сей день оставался лучшим из всех
подобных приборов. Включив на секунду моторчик кинокамеры, Реб с удовлетворением
отметил, что работает он отлично, как ему и положено. Он слишком долго играл в
смертельно опасные игры, чтобы совершать дилетантские ошибки.
Подобно киту-убийце, огромный катер скользнул к пирсу. Тросы были
наброшены на причальные тумбы, и, как только пассажиры начали сходить на берег,
Джонни Реб приступил к съемкам.
- Радость моя, это Татьяна. Никак не могу связаться со своим парнем.
- Отель "Алгонкин" в Нью-Йорке, - отозвался спокойный женский голос. -
Телефон 212-840-6800. Спросить Питера Маркуса.
- Милейший сукин сын, а? - поинтересовался Джонни Реб. - Простите за
выражение, мэм.
- Я и не такое от тебя слыхивала, Реб. Это - Энн.
- Черт побери, детка, что же ты раньше молчала? Как дела, солнышко?
- Борюсь по мере сил со старческим маразмом, Джонни. Я-то, ты знаешь,
давно вышла из игры. Просто выручаю старого друга, в виде любезности.
- Старого друга? Да если бы не Пит, я в как пить дать заарканил тебя!
- Зря ты отказался от этой идеи, Реб. Меня не было в его колоде, а игра
для него важнее всего. Ты был самым ловким во всей этой банде, чуть более
скрытным, чем остальные, но очень ловким. А что поделываешь сейчас? По-прежнему
"джентльмен Джонни Реб"?
- Я всегда старался следить за своим обликом, Энни. Будет ли мне дозволено
позвонить тебе, если мы выберемся живыми из этой заварушки?
- Не знаю, Реб, что у вас там за заварушка, но знаю, что мой телефон у
тебя есть.
- Ты льешь бальзам на мои раны, солнышко!
- Мы постарели, Джонни, но, мне кажется, ты не хочешь этого понимать.
- И никогда не пойму, детка, никогда.
- Держись, Реб. Жаль будет, если и ты пропадешь ни за грош.
Телефонистка отеля "Алгонкин" была неумолима.
- Простите, сэр, но мистера Маркуса в его номере нет, и он не откликается
на вызов.
- Я позвоню попозже, - сказал Реб.
- Простите, сэр. Номер мистера Маркуса не отвечает, и он не отзывается на
вызов по радиосети отеля. Я полагаю, это с вами я говорила несколько часов
назад, сэр. Номер мистера Маркуса по-прежнему не отвечает, поэтому я взяла на
себя смелость позвонить в регистратуру. Он не выписывался и не оставлял номера,
по которому его можно было бы разыскать. Может быть, вы оставите ему записку?
- Думаю, я так и сделаю. Записывайте: "Оставайтесь на месте, пока я не
позвоню. Или позвоните сами. Очень важно". Подпись - "Татьяна 3.". Диктую по
буквам: т-а-т...
- Да, сэр. Благодарю вас, сэр. "Зэ", сэр?
- Как в слове "зараза", мисс. - И Джонни Реб, звонивший из Куксхавена,
повесил трубку. Во рту ощущалась неприятная горечь.
Эрих Ляйфхельм устраивал гостям деловой завтрак за своим любимым столиком
в ресторане "Амбассадор" на восемнадцатом этаже отеля "Штайгенбергер" в Бонне.
Из окон огромного элегантного зала открывался вид на город, реку и лежащие за
нею горы, и столик располагался так, чтобы можно было наслаждаться этим чудесным
зрелищем. Стоял ясный безоблачный день, и северное рейнское прибрежье сияло во
всей своей красе.
- Никогда не устаю любоваться этим великолепием, - обратился бывший
фельдмаршал к троим своим гостям, указывая энергичным жестом на огромное окно. -
Я хотел, чтобы вы увидели это перед возвращением в Буэнос-Айрес, который, должен
заметить, я считаю одним из прекраснейших городов мира.
К столику подошел метрдотель и с почтительным поклоном сказал Ляйфхельму:
- Вас просят к телефону, герр генерал.
- Мой адъютант за пятьдесят пятым столом, - небрежно отозвался Ляйфхельм,
хотя его пульс сразу участился: возможно, подумал он, звонят из Страсбура по
поводу пастора. - Уверен, что он сможет решить проблему.
- Джентльмен у телефона настаивает на личном разговоре с вами. Он просил
передать вам, что звонит из Калифорнии.
Извинившись перед гостями, Ляйфхельм поднялся с места:
- Ну что ж, дело есть дело, не так ли, господа? Извините меня, это не
займет много времени. Пожалуйста, ещё вина. Метрдотель поклонился и добавил:
- Я велел переключить звонок на мой личный кабинет, герр генерал. Это
прямо в фойе.
- Правильно. Благодарю вас.
Проходя мимо столика номер пятьдесят пять, Ляйфхельм чуть заметно покачал
головой. Одинокий посетитель за этим столом кивнул в ответ, подтверждая приказ
не вмешиваться. За всю свою богатую событиями карьеру военного и политика этот
кивок оказался одной из самых горьких ошибок фельдмаршала.
В фойе стояли двое мужчин: один поглядывал на часы, другой был явно
раздражен. Судя по их виду, они относились к постоянной клиентуре отеля и, повидимому,
поджидали приглашенных к ленчу, а возможно - и собственных жен.
Третий, одетый в форму служащего отеля, стоял за стеклянной дверью в коридоре и
наблюдал за двумя мужчинами.
Ляйфхельм поблагодарил метрдотеля, открывшего перед ним дверь своего
скромного кабинета. Тот с поклоном затворил её за генералом и вернулся в
обеденный зал. Как только он удалился, двое стоявших в фойе мужчин стремительно
бросились в кабинет, они застали генерала как раз в тот момент, когда он брал
телефонную трубку.
- Was geht hier vor? Wer ist..."В чем дело? Кто вы... (нем.)"
Один из мужчин прыгнул через стол и сильными руками зажал Ляйфхельму рот.
Второй на бегу достал из кармана шприц, рванул на генерале пиджак и воротник
рубашки и всадил иглу в основание шеи. Вытащив шприц, он помассировал место
укола, поправил воротник и застегнул пиджак.
- Он будет двигаться ещё минут пять, - сказал доктор по-немецки. - Но ни
разговаривать, ни соображать не сможет. Двигательные функции у него чисто
механические. Он нуждается в помощи.
- А потом? - спросил первый.
- Судороги, возможно, рвота. Начинаем. Быстрее!
- Приятная перспектива, черт возьми! Я проверю, что там снаружи. Если все
в порядке, стукну один раз.
Через несколько секунд раздался стук в дверь, и доктор, крепко держа
Ляйфхельма, вывел генерала из кабинета и, через стеклянную дверь, в коридор.
- Сюда! - приказал третий в форме служащего отеля, указывая вправо.
- Быстрее! - повторил доктор.
Кое-кто в холле узнал легендарного воина и даже успел разглядеть его
бледное коматозное лицо с дрожащими губами.
- Великий человек сражен горестной вестью, - то и дело пояснял доктор с
неизменным почтением. - Ужасно. Такое горе!
Так они добрались до стоящего наготове грузового лифта. Третий тут же
нажал кнопку и отправил кабину в подвальное помещение. Двое других уложили
Ляйфхельма на каталку, стоящую у задней стены лифта, и прикрыли простыней -
полностью, с ног до головы.
- Сейчас наверху начнутся разговоры, - сказал первый. - Забегают его
холуи, они у него всегда под рукой.
- Карета "Скорой помощи" уже у двери, - сказал человек в униформе. - А на
аэродроме ждет самолет.
Прославленного некогда фельдмаршала третьего рейха тем временем вырвало
под простыней.
Жак Луи Бертольдье вошел в квартирку на бульваре Монтень, снял шелковую
куртку, бросил её на спинку стула. Подойдя к зеркальному бару, он налил себе
водки, опустил в бокал несколько кубиков льда из серебряной чаши и прошагал к
элегантной, обитой кожей кушетке. Обсаженный деревьями бульвар Монтень в этот
послеобеденный час имел мирный, можно сказать, пасторальный вид. Когда-то,
подумал Бертольдье, этот бульвар представлял собой сердце Парижа, того Парижа,
который он так любил. Тогда в этой части города селились в основном влиятельные
и богатые, не изнуряющие себя повседневными трудами. Именно поэтому он и купил
эту изысканную квартиру и поселил в ней самую экстравагантную и самую желанную
из своих любовниц. Как же она нужна ему сейчас! Видит Бог, ему просто необходимо
расслабиться!
Бывший легионер убит - пулевые ранения и проволочная петля на шее! Убит на
автомобильной стоянке в собственном автомобиле в Булонском лесу! А Прюдомм, этот
жалкий бюрократишка, как предполагают, находится в Кале! Никаких отпечатков
пальцев! Ни-че-го! Нет, даже великим людям для восстановления духовного
равновесия иногда необходима моральная и физическая разгрузка.
- Элиз! Где ты там? Иди ко мне, моя египтяночка! Надеюсь, ты не забыла
моих указаний относительно одежды? Черный халатик, и ничего внизу! Абсолютно
ничего. Помнишь?
- Конечно, мой генерал! - послышался испуганный голос из спальни.
Бертольдье самодовольно усмехнулся. Он по-прежнему остается мужчиной, с
ним считаются невероятно сексуальные двадцатипятилетние женщины, которые любят
деньги, шикарные машины, красивые картины, но не только это - им нравится, когда
он входит в их тело. Ну а сейчас он слишком огорчен, чтобы раздеваться, его
нервы не выдержат такой нагрузки. У него на уме другое - расслабиться без лишних
усилий.
Звук открываемой двери прервал его мысли. Появилась жгучая брюнетка. Ее
чуть удлиненное красивое лицо выражало нетерпение, огромные темные глаза были
устремлены куда-то вдаль. Накурилась марихуаны, решил Бертольдье. На ней был
коротенький халатик из черных кружев, сквозь который просвечивали округлые
груди, бедра заманчиво подрагивали, когда она многообещающей походкой
направилась к кушетке...
- Ты прекрасна, нильская шлюшка. Садись. День был ужасный, просто
чудовищный, и он ещё не кончился. Мой шофер вернется через два часа. За это
время мне нужно отдохнуть и расслабиться. Помоги мне, египтяночка. - Бертольдье
расстегнул "молнию" на брюках и потянулся к девушке. - Приласкай его, я тоже
приласкаю тебя, а потом сделай то, что ты умеешь делать. - Генерал схватил её за
груди и с силой притянул к себе. - Давай же, давай. Сделай это!
Двое мужчин появились из спальни, и ослепительные вспышки блица заполнили
комнату. Девушка вспрыгнула обратно на диван, а генерал растерянно уставился на
вошедших. Один из них упрятывал в карман фотоаппарат, а второй - невысокий
крепыш средних лет с пистолетом в руке - приближался к ходячей легенде Франции.
- Восхищен вашим вкусом, генерал, - проговорил он хриплым голосом. - Мне
кажется, я всегда восхищался вами, даже тогда, когда не соглашался с вами. Вы
меня не помните, но в Алжире вы подвели меня под трибунал и отправили на три
года в тюрьму за то, что я ударил офицера. Я был тогда старшим сержантом, а он
под любым предлогом подвергал моих людей тяжелейшим наказаниям. Три года в
вонючих бараках за пощечину парижскому хлыщу. Три года за то, что я заботился о
своих людях.
- Сержант Лефевр, - авторитетно сказал Бертольдье, невозмутимо подтягивая
брюки и застегивая "молнию". - Я никогда ничего не забываю. Вы нарушили устав -
нанесли оскорбление действием офицеру. Вас следовало расстрелять.
- В течение этих трех лет бывали моменты, когда я жалел, что вы не сделали
этого, мсье. Но здесь я не для того, чтобы обсуждать алжирские дела, - я и тогда
уже знал, что вы все - сумасшедшие. Сейчас я уведу вас с собой, а через
несколько дней верну в Париж целым и невредимым.
- Что за наглость! - выкрикнул генерал. - Вы думаете запугать меня своим
пистолетом?
- Нет. Пистолет этот скорее для того, чтобы защититься от вас - вдруг
храброму прославленному генералу взбредет на ум сделать какой-нибудь театральный
жест. Я знаю, что физическая опасность или даже угроза смерти не способны
воздействовать на вас. У меня есть иной аргумент, куда более убедительный.
Бывший сержант достал из кармана второй пистолет странной формы.
- Этот пистолет заряжен не пулями, а капсулами с химическим составом,
который настолько ускоряет работу сердца, что оно в конце концов не выдерживает.
Сделанные нами снимки сразу же после вашей смерти получат самое широкое
распространение, и все увидят, что великий генерал пал бесчестной смертью на том
поле боя, которое он любил более всего. Снимки эти сделаны в таком ракурсе, что
достаточно небольшой ретуши - конечно, не меняя позы и вашего выражения лица, -
и "она" превратится в "него", и вашим партнером окажется не девушка, а мальчик.
В свое время ходило немало слухов о ваших странных наклонностях и причинах
вашего скоропалительного брака. Не этот ли секрет утаивал великий генерал всю
свою жизнь? И не этим ли генерал де Голль держал в узде рвущегося к власти
полковника? Молоденькие мальчики, когда нет женщин... Поговаривали о купленных
лейтенантах и капитанах, об изнасилованиях, о допросах на ваших квартирах...
Аппетит этого экс-победителя простирался на всех - без различия пола.
- Хватит! - выкрикнул Бертольдье, вскакивая с дивана. - Дальнейший
разговор бессмыслен. Несмотря на полную бездоказательность ваших гнусных
инсинуаций, я не желаю, чтобы мое имя поливали грязью! Пленку!
- Мой Бог! Значит, это правда, - изумленно прошептал бывший сержант.
- Пленку! - заорал генерал. - Отдайте мне ее!
- Отдам, - ответил Лефевр, - в самолете.
Хаим Иаков Абрахамс, скорбно опустив голову, вышел из синагоги Игуд Шиват
Сион на улице Бен-Иегуды в Тель-Авиве. Горестная толпа мужчин и женщин
расступилась перед ним. Люди плакали, не стесняясь своих слез, пораженные
непомерными страданиями, которые недостойная жена обрушила на этого великого
человека, этого воина и патриота Израиля. "Хитабдут", - тихо повторяли они, так,
чтобы их не услышал Хаим. Раввины были непреклонны: смертельный грех этой
женщины пал на голову сына сабры, библейского воителя, строгого ревнителя
интересов своей земли и Талмуда. Женщине этой было отказано в месте на
освященной земле, теперь её душа познает гнев всемогущего Господа, а боль от
сознания этого ляжет непосильным бременем на овдовевшего супруга.
Говорили, что она поступила так то ли из мести, то ли у неё помутился
рассудок. Дочери принадлежат матери. Но сын - только отцу, и сын этот пал на
поле боя, извечного боя его отца. Кто стал бы оплакивать его горестнее, чем
отец, и чья скорбь была бы глубже отцовской скорби? А теперь эта женщина, давшая
жизнь его сыну, нарушила священнейшие заповеди Талмуда и обрушила на него новое
горе, новую боль. Стыд и позор! О Хаим, брат наш, отец наш, сын и вождь нашего
народа, мы скорбим вместе с тобой! Веди нас, и мы выполним любой твой приказ. Ты
- наш царь! Царь Иудеи, Самарии и всех земель, которые ты приведешь под нашу
руку! Укажи нам путь, и мы последуем за тобой, царь Израиля!
- Своей смертью она сделала для него больше, чем когда была жива, -
заметил человек, стоявший чуть поодаль от
...Поділитися у соцмережах
