Жанр: Электронное издание
Advokt08
...следние пару лет начальники в Кыштымской колонии менялись едва ли не
раз в полгода, и новоприбывший начальник не успевал познакомиться со всеми
своими подопечными, да и целью такой не задавался.
- Вызовите ко мне этого Трофимова, - приказал Лопатин.
Саламов внутренне съежился. Со вчерашнего вечера Трофимов по его
приказу сидел в карцере. По уставу самостоятельно отдавать такое
распоряжение, без визы начальника колонии, Саламов не имел права.
- Разрешите, я сам схожу? - привстал он со своего стула, но Лопатин
махнул в его сторону рукой:
- Нет уж, Саламов, сидите. Пока его приведут, мы успеем обсудить
другой вопрос.
Он вызвал дежурного и приказал привести заключенного Трофимова.
- А теперь я хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам едет
ревизор, - окинув собравшихся грозным взглядом, произнес Лопатин.
Никакой реакции не последовало, и Лопатин понял, что подчиненные фразы
не поняли. А может, давно позабыли школьную программу... Смутившись
немного, он повторил по-человечески:
- Из Москвы приехали люди от заместителя Генерального прокурора с
направлением в Кыштым, на проверку. Пока они еще в Красноярске, но в любой
час могут пожаловать. Надо решить, что делать в сложившейся ситуации.
Начальник подавил невольно вырвавшийся вздох.
- Особенно в связи с угрозой голодного бунта. Прошу высказываться.
Подчиненные зашумели. В новом известии действительно оказалось мало
приятного...
Трофимова заперли в узком каменном мешке без окон. Голая железная
кровать, привинченный к стене столик в углу. Под потолком - маленькое
окошко с выбитыми стеклами. Каменный пол, для дезинфекции засыпанный
хлоркой...
- Не спать! - крикнул на прощание охранник и захлопнул "волчок" в
двери.
Трофимов сутки провел без сна. Дело, конечно, не только в
предупреждении охранника. Стекло в маленьком, размером с форточку, оконце
под самым потолком каменного мешка было выбито еще с лета, когда в карцере
температура поднималась выше сорока и кто-то из зеков, задыхаясь,
исхитрился дотянуться до тусклого стекла. С тех пор так и осталось. Теперь,
когда снаружи температура была минусовой, в карцере было столько же. У
стены под окном лежала тонкая наледь, но на густо посыпанном хлоркой
каменном полу она казалась незаметной.
Всю ночь, чтобы не замерзнуть, Трофимов делал упражнения: махал
руками, притопывал, приседал, наклонялся вправо-влево. Утомившись, отдыхал,
но не позволял себе присаживаться - медленно ходил из угла в угол.
Он знал, что замерзнуть - наверняка угодить с пневмонией в санчасть, а
там его слабые легкие подхватят у туберкулезников палочку Коха, и через
год, максимум - два он подохнет от легочного кровотечения и окажется в
безымянной могиле с деревянным номерком. А через пару лет и следа от той
могилы не останется. Пустота... Словно и не было человека... Прах к праху и
пепел к пеплу...
А может, так и должно быть? Зачем он сопротивляется, цепляется за эту
жизнь? Надеется когда-нибудь отсюда выйти? Нет, он реалист и знает, что
если ему и суждено оказаться по ту сторону забора, за рядами колючей
проволоки, то на самое короткое время, чтобы умереть на воле.
Умереть на воле - тоже хорошо. Все не безымянный холмик на берегу
Енисея, а своя собственная могила на поселковом кладбище.
Хотя что ему до того, где окажутся после смерти его кости? В последние
годы он все определеннее приходил к выводу, не основанному ни на каком
конкретном вероучении, что бессмертие души все-таки существует, так зачем
же заботиться о тленных останках? После смерти ему будет уже все равно.
Дети, жена, жизнь на воле... Воспоминания настолько свежи, словно все
было вчера. Почему мы стареем, но чувства остаются такими же, как и в
двадцать лет? Какая страшная клетка, какая тюрьма для души - это старое
немощное тело, да еще помещенное в каменный мешок.
Под утро Трофимов обессилел и наконец позволил себе присесть на
корточки, приткнувшись спиной к стене, опустить голову на колени и закрыть
глаза. От слоя хлорки, которой охранники присыпали человеческие экскременты
вокруг разбитого унитаза, поднимался острый запах, насквозь прожигающий
легкие.
Трофимов угодил в карцер после вечерней поверки. Разводящий выводил
третий отряд из умывальника. Трофимов шел замыкающим. Вдруг он
почувствовал, как что-то с силой дернуло его назад, одновременно сжимая
горло. Он подавил в себе инстинктивное желание вцепиться руками в
захлестнувшую горло веревочную удавку и поэтому спасся. Если бы он стал
сопротивляться, его бы принялись избивать и тогда его тайное оружие
оказалось бы в руках нападавших. Но Дед как-то сразу обмяк, стал оседать на
пол, бессмысленно возя ногами по полу, и лишь тихо хрипел. Одновременно его
рука судорожно нащупывала под полой ватника рукоять топорика. Топорище
легко выскользнуло из петли. Трофимов одним замахом назад огрел того, кто
затягивал на его горле петлю. Он услышал негромкий "чвяк" от удара, словно
рубанули свиную голову. Человек завизжал, выпустив веревку из рук. Из
разбитого лба фонтаном хлестала кровь.
Трофимов перекатился боком, уходя от удара второго (он не видел, но
верным волчьим инстинктом почувствовал присутствие того, другого), но
никакого удара не последовало. Лишь увидел, как чья-то темная фигура
перепрыгнула через него и опрометью бросилась вон из умывальника.
Трофимов сорвал с шеи веревочную петлю, машинально намотал на руку и
сунул в валенок.
На шум уже бежали охранники с овчарками.
- Чэпэ в третьем блоке!
Но Трофимова не занимала ни поднявшаяся суета, ни перекошенное лицо
Саламова, прибежавшего по тревоге из кабинета, ни его крики. Он смотрел,
как охранники выволакивают под руки обмякшее тело неудавшегося "киллера".
- В санчасть его!
Лицо нападавшего было залито кровью, на рассеченном лбу запеклась
черная рана, но Трофимов узнал в нем Малька, и это впечатлило его куда
больше, чем все происшествие в целом.
- В карцер на трое суток! - рявкнул Саламов, указывая на Трофимова.
Ему заломили назад руки и потянули по коридору. Сослуживший хорошую
службу топорик был конфискован.
Теперь, сидя в карцере, Трофимов жалел о его потере, словно он был
живым существом. О предательстве Малька Дед почти забыл уже через пару
часов мыканья из угла в угол и безуспешных попыток согреть окоченевшие ноги
и руки.
Кем был второй? Им мог быть и Карась, и любой другой, включая Толяна
Сивого... Какая разница? Особой подлости или лицемерия в таком повороте
нет. Разве он сам не сделал бы то же самое, пообещай ему начальник
амнистию, пересмотр дела или хотя бы каждый день вволю поесть досыта -
мяса, картошки, молока... Он бы отказался? Хотя нет... По зрелом
размышлении Трофимов понимал, что он не способен на такое. За много лет,
что он провел в лагерях, ни разу еще он не допустил подлости в отношении
другого зека, каким бы подонком тот ни был. Конечно, Трофимов мог убить, и
раз такое произошло в его жизни. Но только защищаясь. И никак не по
"заказу". За долгие годы заключения Трофимов сохранил главное - он остался
человеком. И лишь он сам знал, как это было трудно...
И еще, отказался бы он убить не только потому, что такой благородный,
а еще и потому, что не поверил бы никому, и правильно бы сделал бы. А
другой поверил... И теперь лежит с пробитой башкой на койке в медсанчасти,
где кроме аспирина и порошков стрептоцида давно никаких лекарств...
Трое суток в карцере. Семьдесят два часа не спать, не есть, мерзнуть.
Поверхность воды в металлической кружке покрылась слоем льда. Трофимов уже
окоченел так, что не чувствовал затекшего тела.
Огромным усилием воли Трофимов заставил себя подняться на ноги и
сделать несколько приседаний и махов руками.
- И-раз! Два прихлопа! И-два! Два притопа! - громко командовал он, не
давая себе спать. - Пошагали, пошагали. Прибежали в избу дети, второпях
зовут отца... Два притопа!.. И-два! Два прихлопа! Тятя, тятя, наши сети
притащили мертвеца... Два притопа! Два прихлопа!
- Эй, Дед! Развлекаешься? - раздался тихий шепот в окошке "волчка".
Трофимов взял у охранника свой "завтрак": кружку остывшей черной воды
и кубик хлеба. Мысли его невольно обратились к пищеблоку. Он подумал: как
там справляется в одиночку Карась? Хотя чего там справляться - осталось
полмешка хлеба и мешок гороха. Никаких особых рецептов для приготовления
обеда из этих продуктов не существовало в природе.
Снова взвизгнул засов на двери карцера, но на этот раз отворился не
"волчок", а вся дверь. В проеме появилась фигура вертухая..
- Трофимов, выходи, - скомандовал охранник, заглядывая в камеру.
- Зачем?
- Начальник колонии вызывает.
Трофимов не торопился выполнить приказ. Сначала он медленно отряхнул
ватные штаны от налипшей хлорки, потом так же несуетливо принялся за
телогрейку.
- Живее давай!
Охранник выволок его за локоть в коридор.
- Начальник ждет.
Вечером, покинув номер в гостинице, мы отправились к автостоянке.
Месторасположение ближайшего совхоза я выяснил у несловоохотливых
частников, тусовавшихся перед кинотеатром. Один из них за пятьдесят баксов
согласился отвезти нас туда.
Совхоз "Красный Октябрь" до сих пор носил свое гордое название.
Добираясь в поселок, трясясь по ухабам и с замиранием сердца прислушиваясь
к реву мотора, я сто раз подумал: если это называется дорогой, то как тогда
добираться до Кыштыма? Вертолетом, что ли?
Турецкий хранил олимпийское молчание.
Оказавшись в поселке, мы попросили частника подвезти нас к совхозному
правлению. Это было небольшое здание с оборванным и грязным российским
триколором над входом. Оставив шофера дожидаться в машине, мы забежали в
правление, я быстро выставил на стол перед слегка испугавшейся пожилой
бухгалтершей бутылку водки, палку неиспользованной в поезде московской
сырокопченой колбасы и выпалил:
- Трактористы у вас в совхозе есть? Где их найти?
Бухгалтерша заикающимся голосом объяснила, что да, есть трактористы,
да хоть бы и Ваня, дом его желтой краской покрашен... Номер? Да кто ж его
помнит!
- Нам тут номера без надобности, - улыбаясь, ответила она. - Все и так
знают, где кого найти.
В конце концов она согласилась закрыть правление, сесть к нам в машину
и показать дорогу к желтому дому местного тракториста. В темноте-то ведь
поди разберись, желтый он или нет.
- Он сильно пьющий? - поинтересовался предусмотрительный Турецкий,
когда машина остановилась у ворот дома и тощая собачонка, гремя цепью,
залаяла на чужаков.
- Ваня? Ну, так... Кто ж теперь не пьет? - словно оправдываясь, пожала
плечами тетка. - Но вообще он человек хороший, семейный, жена у него
учительница.
- Хорошо, - задумчиво произнес Турецкий, и только я понял, что именно
он имеет в виду...
- А вы откуда? Не из газеты, случайно? - смущаясь, спросила
бухгалтерша.
- С телевидения, - хохотнул наш частник, обернувшись через плечо.
- А! - протянула бухгалтерша, мелко кивая головой и с уважением и
любопытством поглядывая то на меня, то на представительного, как всегда,
Александра Борисовича.
Я нащупал щеколду на обратной стороне калитки, приподнял ее, и мы
вошли во двор. На истошный уже лай собачонки на крыльцо выглянула хозяйка и
удивленно застыла, вытирая полотенцем руки и всматриваясь в фигуры
незнакомых мужчин, идущих к дому.
- Здравствуйте! - улыбаясь, поздоровался Турецкий.
- Здравствуйте.
В голосе хозяйки слышалась тревога и удивление - кто пожаловал? Зачем?
- Хозяин дома?
- А зачем он вам?
- Хотели с ним договориться... - я тяжело выдохнул и подумал: "О чем
договориться? Как ей объяснить?" - Привезти надо кое-что по хозяйству, а
ехать по бездорожью, вот и ищем тракториста.
- А! - с облегчением улыбнулась хозяйка. - Так это к нему. Проходите.
Иван! - крикнула она, входя в сени. - Иван, вставай, к тебе пришли. Ленчик,
иди буди папку, скажи, что к нему насчет работы пришли договариваться, -
шепнула она на ухо белобрысому мальчонке глуповатого вида, сидевшему в
передней комнате за столом.
- Садитесь, подождите, - смущенно улыбаясь, жена тракториста
предложила стулья и незаметным движением притворила дверь, ведущую в
смежную комнату. - Только, ради бога, вы ему наперед водку не давайте! -
зашептала она, умоляюще глядя на нас. - Будет просить, скажите нет, и все,
после работы рассчитаемся. И денег не давайте, а то напьется и никуда не
поедет. И по пути не зевайте, а то выскочит, купит - и все...
"Это в тайге-то", - подумал я. Турецкий понимающе кивнул:
- Не зазеваемся, будьте спокойны.
Едва она успела закончить эту душераздирающую тираду, из комнаты в
переднюю вышел, щурясь на свет, сам тракторист. Физиономия у него была
смазливая, хоть и опухшая слегка: кудрявый русый чуб, синие глаза с
поволокой. Нравятся русским бабам такие вот непутевые...
Жена, заискивающе улыбаясь, засуетилась вокруг него, стала объяснять,
в чем дело, и по ее голосу я понял, как хочется несчастной женщине, чтобы
муж согласился на наше предложение. Ваня меж тем хмуро молчал, неприветливо
глядя на Турецкого исподлобья. Пошарил рукой на буфете, взял пачку папирос
и спички и, ни слова не говоря, направился к двери. Я даже растерялся, но
жена тракториста подмигнула - ступайте, мол, за ним на крыльцо,
договаривайтесь, все хорошо!
Мы вышли из дома и встали на крыльце рядом с трактористом. Тьма стояла
над поселком, хоть глаз выколи. Только красная точка папиросы тракториста
мерцала в угольной темноте.
- Мы, собственно, зачем ищем шофера с трактором, - кашлянув, заговорил
Турецкий. - Надо попасть в Кыштым, а говорят, дороги туда плохие. Вот и
думаю, сможете отвезти?
- Можно, - неохотно признался Ваня.
- Завтра, например?
- Завтра? Ну, не знаю... Дела у меня завтра. Может, на той неделе
зайдете. Тогда и договоримся.
- Срочно нужно.
Ваня покачал головой и выпустил густую струю табачного дыма.
- Трудно это. Даже не знаю...
- Сделай, Ваня. Очень надо, - положил ему на плечо ладонь Турецкий.
Ваня засопел, что должно было проиллюстрировать одолжение, которое он
нам делал...
- Трактор-то у тебя на ходу?
- Вроде.
Я, волнуясь, что вся его затея окажется напрасной, если сейчас этот
дуболом откажется ехать только потому, что у него хандра с перепоя и башка
трещит, принялся тоже уговаривать его, суля всякие выгоды. В пылу разговора
я услышал какой-то тихий звук, словно лилась тонкой струей вода, и
запнулся, прислушиваясь.
"Этот придурок что, мочится прямо с крыльца?! - косясь на тракториста,
подумал я. - Как же с ним жена-учительница живет?"
Справив с крыльца нужду и застегнув штаны, Ваня икнул.
- Водка есть? - спросил он.
- Сейчас нет. После работы рассчитаемся, - твердо произнес Турецкий.
- Не, тогда я никуда не поеду, - категорично заявил Ваня. - Сейчас
гони две бутылки.
"Набить бы тебе морду", - подумал я. Кулаки, надо сказать, так и
чесались.
- Нет, - твердо ответил Турецкий.
- Ну на нет, как говорится... - тракторист выплюнул окурок и с
независимым видом заложил руки в карманы.
- И не надо! - разозлился Турецкий. - Что, думаешь, ты один тут такой
умный? Я сто баксов предлагаю плюс мой бензин, да любому сейчас скажу, он
согласится! Едешь завтра или мне к другому идти?
Ваня задумчиво почесал затылок.
- Ладно, завтра поеду.
- Вот это другое дело... Когда выезжаем?
- А как скажешь.
- Пораньше, наверное? Часов в девять, как рассветет?
Ваня пожал плечами, мол, хоть бы и в девять, какое мне дело?
Договорившись с трактористом, мы спустились с крыльца, но, дойдя до
ворот, я вдруг понял, что мы не учли одну важную деталь: каким образом
завтра в девять утра окажемся здесь, в поселке? Частник сразу и наотрез
отказался везти теменью, в шесть утра, из Красноярска в совхоз. Выход был
только один - ночевать в поселке.
- Интересно, есть тут Дом колхозника какой-нибудь или общежитие? -
бормотал я, пока частник вез нас снова к зданию правления.
Наше появление было встречено почти восторженно. Бухгалтерша,
окруженная какими-то людьми, судя по их лицам, уже успела рассказать про
налет незнакомых гостей "с телевидения". Теперь на меня и Турецкого
смотрели с жадностью.
- А вы с какого канала? А что будете снимать? А вы Якубовича знаете? -
зашумели собравшиеся.
- Скажите, - спросил Турецкий, - у вас есть тут общежитие или Дом
колхозника? Нам бы переночевать...
- Зачем вам в общежитие идти? - наперебой заговорили они. - Там же
одни алкаши живут да переселенцы. Что вы! Вы же там и не заснете!
- У меня переночуйте, у меня дом большой, - предлагала бухгалтерша.
Мы, поколебавшись, согласились.
И вправду, дом новой знакомой Екатерины Федоровны мог бы вместить
целую армию постояльцев. Я, конечно, бывал в загородных домах и побольше, и
побогаче, но этот, стоящий на краю поселка, под самым лесом терем-теремок,
не низок, не высок, был лишен помпезности в стиле новых русских. Видно,
строился дом с любовью и для удобства хозяев. Был он деревянным, снаружи
сложен из бревен, внутри отделан резьбой, полы и потолки узорчатые,
наборные - просто Кремлевский дворец после реставрации! Витые резные
лестницы в мансарду, резные косяки, резная мебель...
- Это все мой муж, - с гордостью говорила бухгалтерша, проводя нас в
гостиную. - Сам все сделал, он у меня золотым мастером был, на все руки
мастер. Простым столяром начинал, а как на пенсию вышел, днями и ночами в
сарае просиживал перед своими станками. Все сам сделал.
- И мебель? - спросил я, оглядывая великолепный резной буфет в стиле
девятнадцатого века.
- Все, - подтвердила бухгалтерша.
- А дизайн кто делал? То есть кто узоры составлял, чертежи? - пояснил
Турецкий, заметив, что новомодное словечко вызвало у бухгалтерши
недоумение.
- Он все сам и делал, то по открыткам смотрел, как в каких музеях,
потом он в Ленинграде, в Петродворце бывал, там присматривался.
Я покачал головой.
"Жил бы на Западе старик, прославился бы как второй Чиппендейл..."
Бухгалтерша проводила нас на кухню, разделенную на собственно кухню и
столовую изумительной по красоте ажурной перегородкой. Пока я ее
разглядывал, пытаясь разобраться в хитросплетении рисунка, Екатерина
Федоровна включила электрический самовар, нарезала подаренную Турецким
колбасу и поставила на стол преподнесенную им же бутылку водки.
"Вот менталитет русского человека, - думал я. - Иностранец, немец
какой-нибудь или англичанин, он бы этого не понял. Американцы еще попроще,
но Европа!.. Решили бы, что женщина выставляет на стол их же подарки от
скупости, чтобы своего не потратить. А ведь она, наоборот, самое лучшее
жертвует гостям. Она эту водку лучше бы для своей причины припрятала, но не
может... И колбасу эту она бы с превеликим удовольствием сама употребила,
такой колбасы и в Красноярске, наверное, не сыщешь, не то что тут. Вот она,
зримая разница между ними и нами".
- Сейчас поужинаем, - сказала Екатерина Федоровна и, смущенно
улыбаясь, добавила: - Может, вы снимете наш дом? Второй такой красоты по
всей России небось не сыщешь. Показали бы в какой передаче.
Я испытал острое чувство стыда. Турецкий сделал вид, что не расслышал
вопроса. Пришлось признаться, что частник наврал, а мы ни с какого ни с
телевидения, а из столичной прокуратуры.
- Это просто шофер пошутил, - краснея, ответил я. - Вот Александр
Борисович - помощник заместителя Генерального прокурора, а я - адвокат. В
командировку сюда приехали.
Резонно решив, что хозяйка теперь может принять нас за мазуриков
каких, я вытащил документы. Как ни странно, это признание только прибавило
нам веса: провинциалы - люди основательные, и принадлежность к властным
структурам ценится ими выше, чем к сомнительному шоу-бизнесу.
- Так вы прокурор из Москвы? - удивилась еще больше бухгалтерша,
обращаясь к Турецкому. - Я думаю...
- Что вы думаете?
- Представительный, думаю, мужчина, не может быть, чтобы с
телевидения.
После ужина она проводила нас в комнату за гостиной.
- Устраивайтесь здесь, на софе, а вы на кровати. - Турецкий явно
больше приглянулся хозяйке, это ему она предложила кровать с толстенной
периной и целой пирамидой подушек. - Белье вон в том шкафу, одеяла, подушки
в ящике. Может, я вам постелю?
- Спасибо, мы сами, - скромно отказался Александр Борисович.
- Женатый, наверное, - улыбнулась Екатерина Федоровна. - И дети есть?
- Есть.
- Вот и мы эту комнату для внуков специально отвели. Как приедут все,
как соберутся, так полон дом народу, а так я все одна да одна.
- А не боитесь одна в таком доме жить? - невольно вырвалось у меня.
Екатерина Федоровна пожала плечами:
- А что вы думаете? Боюсь. Как муж умер, дети меня к себе зовут. Дочка
у меня в Нижнем Новгороде. Да, замуж вышла, за кооператора, - с материнской
гордостью в голосе произнесла бухгалтерша. - А сын в Красноярске, своя
фирма у него, продукты завозит. Тоже меня к себе забрать хотел, а мне этой
красоты жалко.
Бухгалтерша обвела глазами комнату.
- Ведь всего с собой отсюда не заберешь, - прошептала она, вытирая
глаза. - Вы посмотрите, какие полы, какие потолки, стены... Как их забрать?
Стены ведь не заберешь.
Она оглядела комнату, смахнула невидимую пылинку со столика.
- Боюсь, конечно. Тут люди лихие... Ну ничего, у меня двустволка
мужнина есть. Так что, если кто явится, живо кой-чего отстрелю.
И она, зардевшись, вышла.
Уже лежа в постели, выключив свет, я долго рассматривал узорное панно
на стене возле кровати. Из различных оттенков деревянных дощечек на стене
был выложен пейзаж: обрыв реки, сосны над обрывом, птицы в небе под
облаками, олень выглядывает из чащи, и даже, если присмотреться, то видишь
фигурки человечков - то ли лесовичков сказочных, то ли детей, - которые с
лукошками присели возле елочки...
Трофимов неподвижно стоял в кабинете Лопатина, глядя на молодого
начальника колонии. Сидя за столом, Лопатин листал подшивку из личного дела
заключенного Трофимова, не глядя в его сторону, стараясь выдержать тяжелую
паузу. Всей кожей он ощущал на себе тяжелый, немигающий, неподвижный взгляд
вошедшего зека и наконец не выдержал. Захлопнув папку, он встал из-за
стола.
- Ты писал?
Он сунул Трофимову в лицо смятую петицию от "общего собрания
заключенных".
- Я, - спокойно признался Трофимов.
- Ну и что ты этим хотел сказать?
- Там все написано, - спокойным и даже словно усталым голосом ответил
старый зек.
- Кто еще входит в это твое общее собрание? Назовешь по именам,
вернешься к себе на кухню, нет - неделя карцера! Быстро, называй.
"Неделя, - медленно протекла по жилам страшная мысль, - сто шестьдесят
восемь часов... Это смерть".
- Ну, не выпендривайся, Трофимов, ты же старый человек, - с
неожиданной жалостью в голосе сказал присутствующий здесь же Саламов, глядя
на сгорбленную фигуру в бесформенной черной телогрейке и ватных штанах. -
Что тебе до всех этих отморозков? Это же ворье, убийцы, что у тебя с ними
общего? Ты же сам не хочешь, чтобы колония взбунтовалась. Ты же просто
писарь, а они тебя заставили. Ну?..
Трофимов вдруг подумал, что начальник его отряда ведет себя, как
учитель, наводящими вопросами подсказывающий нерадивому ученику правильный
ответ.
- Ладно, уведите, - махнул рукой нетерпеливый молодой Лопатин. - В
карцере подумает, может, поймет, что к чему. Уведите!
Охранник подтолкнул Трофимова концом резиновой палки.
В это время на столе начальника загудел телефон внутренней связи.
- Да! - раздраженно крикнул в трубку Лопатин, и вдруг выражение его
лица поменялось.
У Саламова упало сердце. Он представил, что это звонит кто-нибудь из
контролеров, чтобы сообщить страшную новость: на зоне бунт, взяты
заложники, захвачено оружие...
- Уже здесь?! - растерянно повторил Лопатин. - На КПП?.. С кем
встретиться?! - воскликнул начальник колонии таким тоном, словно приехавший
неизвестный выразил желание встретиться с далай-ламой или Наполеоном. - А
он один? Что, с трактором? Каким еще трактором?
Прижимая трубку к уху, Лопатин повернулся и выглянул в окно. Саламов
тоже вытянул шею, пытаясь увидеть, что там творится возле ворот лагеря, но
за широкими плечами Лопатина ничего не разглядел.
- Пропускайте, - наконец приказал Лопатин.
Он положил трубку и растерянным взглядом обвел кабинет. Охранник,
опомнившись, снова толкнул Трофимова по направлению к двери.
- Стой! Подожди, не уводи его, - приказал Лопатин и повернулся к
охраннику: - Свободен! Трофимов, садись, - кивнул он на стул возле своего
стола. - Ты жди за дверью, - крикнул он выходящему охраннику.
В кабинете наступила гробовая тишина. Трофимов с невозмутимым видом
сел на предложенный стул. Скованные сзади руки мешали ему откинуться на
спинку стула, поэтому он сидел сгорбясь, похожий на старого ворона.
- Зачем к тебе из Москвы помощник Генпрокурора едет? - жестко спросил
Лопатин, наклоняясь и заглядывая в изборожденное морщинами лицо зека.
Трофимов с удивлением поглядел на Лопатина.
- Не понял вашего вопроса, гражданин начальник.
- Повторить? - нетерпеливо воскликнул
...Закладка в соц.сетях
