Жанр: Электронное издание
Advokt08
...ш отец не мог бы послать эту записку, если бы был
расстрелян, как следует из ответа ФСБ, 2 сентября 1972 года. То есть как
минимум через три с половиной месяца после этой даты он был жив.
Михайлов кивнул:
- Да. Как ни крути, получается так.
- Может быть, штамп неправильный? - засомневался я.
Но допустить такое значило отойти от фактов. Как минимум неправильную
дату на штампе нужно было доказать. А между тем оттиск был довольно четким.
- Хорошо, - подытожил я, - это все очень интересно. Даже захватывающе.
Но пока что я не вижу, чем бы я смог вам помочь.
- А я вижу! - категорично заявил старший Михайлов. Было видно, что он
привык руководить. - И я и мой брат уверены, что в отношении нашего отца
было допущено беззаконие. Или судебная ошибка. Мы не можем даже быть
уверены, что его действительно расстреляли...
- Можете не сомневаться, - вставил я, - в те годы с теми, кто
подозревался в измене Родине, не церемонились...
- ...Тем не менее у нас есть серьезные основания для сомнений.
Понимаете, это письмо... Мне кажется, когда смерть стоит за дверью, не до
вранья. И потом, автора никто не тянул за язык. Зачем он написал это
письмо?
- Если я вас правильно понимаю, вы хотите разобраться с
обстоятельствами дела вашего отца?
Михайлов кивнул:
- Да. И я и Слава уверены, что наш отец невиновен. Что вокруг него
велись какие-то грязные игры. Мы хотим добиться его реабилитации.
- Но вы же понимаете, что это практически невозможно!
- Почему?
- Хотя бы потому, что это дело - сверхсекретное! Вы ни за что не
узнаете правды. Спецслужбы умеют хранить свои секреты. К тому же, если все,
что произошло с вашим братом, действительно связано с какими-то тайнами
вокруг Алексея Михайлова, эта затея становится очень опасной. Опасной и
почти невыполнимой. Мы сможем узнать лишь то, что лежит на поверхности, а
не настоящие секреты. Тайны наших спецслужб - КГБ и ФСБ - это айсберг,
погруженный в океан непознаваемого.
Михайлов пожал плечами:
- Это совершенно не факт. Вы как адвокат знаете, что дело можно
обжаловать в порядке надзора. В этом случае вы сможете ознакомиться с
материалами дела.
- ...И что вы будете делать дальше?
- Я надеюсь, это будете делать вы, а не мы.
Вот те раз! Называется, поутру счастье привалило. Нет уж, господа
хорошие, связываться со спецслужбами я не буду ни за какие коврижки!
- То есть вы хотите, чтобы я взял на себя ведение защиты в надзорной
инстанции по реабилитации вашего отца?
Братья Михайловы разом кивнули.
- Шансов очень мало, что мы добьемся результатов в Генеральной
прокуратуре и Верховном суде. Во-первых, у меня нет достаточного опыта в
ведении дел в порядке статьи 371-й Процессуального кодекса.
- Приобретете.
- Во-вторых, я не могу дать никаких гарантий выигрыша...
- А мы и не требуем.
- В-третьих, это совершенно безнадежная затея...
- Ну, надежда всегда есть. Она, как говорится, умирает последней...
- ...И опасная...
- Ничего. Мы дадим вам парабеллум...
Мои возражения, кажется, только раззадоривали Михайловых.
- У меня в Москве много старых дел. Я загружен по уши, и у меня нет
времени, чтобы заняться еще одним сложным делом.
Михайлов вынул из кармана пачку долларов в банковской упаковке. Краем
глаза я рассмотрел цифры на ней - "$25 000".
- Это ваш гонорар.
Михайлов положил деньги на стол, через секунду пачку накрыл
продолговатый чек, выписанный Владиславом Михайловым.
- А это от меня.
- Причем, - сказал Константин Михайлов, - ваш гонорар не зависит от
успешного или неуспешного исхода дела.
Пачка зеленых и чек на столе (кстати, на нем тоже значилась
пятизначная цифра) приковывали внимание. Внутренний голос твердил:
"Соглашайся, Гордеев, соглашайся! Где еще ты раздобудешь столько денег?!" В
конце концов, чего я теряю? Голос разума произнес: "Ты, Гордеев, можешь
потерять самое ценное, что у тебя есть, - жизнь". Но я сделал вид, что не
слышу этот голос.
- Ну ладно, - наконец произнес я, - официально наше соглашение я
оформлю в Москве в нашей юрконсультации. Но имейте в виду, я все равно
считаю это дело безнадежным и очень опасным. Второго я не боюсь, а вот по
поводу первого хочу, чтобы вы не испытывали никаких иллюзий. Вероятность,
что из этой затеи что-нибудь получится, - ноль целых одна сотая процента.
Младший Михайлов разлил коньяк по рюмочкам.
- Я надеюсь, вы не откажетесь выпить за успех нашего дела? Даже с
такой маленькой надеждой на успех?
Я взял рюмку, чокнулся с братьями и, преодолевая отвращение к
спиртному, выпил. Густая ароматная жидкость чуть обожгла нёбо, согрела
гортань и растеклась по внутренностям приятным теплом. Неожиданно я
почувствовал себя в сто раз лучше. Голова прояснилась, настроение
поднялось, жилы наполнились энергией. Теперь я ни секунды не сомневался в
том, что принял правильное решение, согласившись взяться за это дело.
Плюньте в лицо тому человеку, который скажет, что опохмеляться - вредно!
Человечество за многие тысячи лет своего существования не изобрело средства
лучше, чем рюмка хорошего спиртного наутро после пьянки!
Братья с удовлетворением наблюдали, как только что нанятый ими адвокат
расправляет плечи, будто сдутый надувной матрас, если к нему подключить
компрессор. А Владислав Михайлов не преминул снова наполнить рюмки, которые
тотчас же были опустошены.
- Ну что же, - произнес я после второй, когда мне стало совсем
хорошо, - хотите, чтобы ваш отец был реабилитирован, значит, будем
действовать в этом направлении. Итак, если исходить из того, что Алексей
Михайлов был расстрелян именно тогда, когда указано в ответе на ваш
запрос...
- Что весьма сомнительно, если обратить внимание на штамп.
- Я думаю, о штампе нам пока что нужно помалкивать. Для надзорных
инстанций этот штампик не имеет никакой доказательной силы. Их задача -
пересмотр в порядке надзора вступившего в законную силу приговора. Он будет
полезен только после того, как будет установлена невиновность вашего отца в
измене Родине. А чекисты как дважды два вам докажут, что этот штамп -
просто ошибка сортировщицы. Значит, пока будем придерживаться официальной
точки зрения, утверждающей, что приговор в отношении вашего отца приведен в
исполнение. Итак, дело по обвинению Михайлова в измене Родине по статье 64
прежнего кодекса по первой инстанции рассматривал военный трибунал
Московского гарнизона. Михайлова приговорили к расстрелу. Кассационная
жалоба, если она была, рассматривалась коллегией Верховного суда, которая
оставила приговор без изменения. Помилование тоже не сработало - Михайлов
был расстрелян. Но вероятно, это дело по первой инстанции рассматривала
Военная коллегия Верховного суда. А ее приговор окончателен и обжалованию
не подлежит. Вот так.
Надо сказать, ни коньяк, ни улучшившееся самочувствие не заставили
меня хоть на секунду поверить в успех этой затеи. Однако гонорар нужно было
отрабатывать. И я его отработаю на полную катушку.
- ...Обычно, когда подсудимый приговаривается к смертной казни, его
адвокат подает кассационную жалобу в суд второй инстанции. Ваш отец и его
адвокат имели право обжаловать приговор как в кассационном порядке, так и в
порядке надзора и даже обратиться с ходатайством о помиловании к главе
государства. Конечно, все это оказалось безрезультатным.
- И как нам действовать теперь?
- Сейчас единственный способ - вести защиту в порядке надзора. Мы
заключаем соглашение и попытаемся обжаловать приговор. Надзорная
инстанция - Генеральная прокуратура или Верховный суд - истребует дело и
ознакомится с ним. Один из вариантов - прекращение дела, конечно, если
будет установлено, что ваш отец невиновен в инкриминируемом ему деянии.
Я вздохнул. На словах все это выглядело очень простым. Как же будет на
деле...
- Ну что, значит, летим в Москву? - Константин Михайлов встал и
застегнул пиджак, как будто к подъезду гостиницы уже был подан трап
самолета. - Надеюсь, вас тут не задерживают неотложные дела?
Я помотал головой, взял со стола деньги и чек и засунул их в нагрудный
карман рубашки. Приятная тяжесть оттягивала тонкую ткань. Я невольно
улыбнулся. Братья Михайловы переглянулись и тоже заулыбались.
- Приятно смотреть на почти счастливого человека, - заметил
Константин, - особенно если ты сам являешься источником этого счастья...
Москва встретила нас мелким и противным осенним дождем. Однако это
меня нисколько не расстроило: честно говоря, мне за эти несколько дней стал
надоедать морской курорт. Думаю, даже если бы не приехали братья Михайловы,
я бы сбежал оттуда. Воспоминания о девушке Томе, обладательнице
молочно-шоколадных ног, похмелье, пропаже денег и разврате с участием
бутылки шоколадного сиропа остались где-то далеко-далеко. Меня ждала новая
работа, пачка зеленых лежала в кармане, жизнь снова стала прекрасной и
удивительной.
Из аэропорта мы сразу отправились на Таганку, в мою юрконсультацию.
Там мы составили соглашение о ведении мною защиты в порядке надзора, братья
внесли в кассу приличную сумму денег - это помимо моего гонорара. После
чего Михайловы отправились в гостиницу (они не собирались долго оставаться
в Москве), а я - домой, в свою маленькую холостяцкую квартирку.
Когда я открыл дверь, меня ждал сюрприз. Забыл сказать, что, после
того как мы поругались с Леной Бирюковой, я полностью уничтожил все следы
ее пребывания в своей квартире. То есть абсолютно - все эти занавесочки с
рюшечками, салфеточки на столах, вышитые прихватки на кухне. Жилище
настоящего мужчины должно быть скромным, суровым, обстановка должна быть
сугубо деловой - так я рассуждал, собирая в кладовку все Ленины прибамбасы.
И что я вижу, войдя в собственную прихожую? Самый главный
раздражитель, большой плакат со слащавым красавчиком Леонардо ди Каприо,
которого я на дух не выношу, опять на своем месте, куда его любовно
прикрепила Лена пару месяцев назад! А между тем я перед отъездом снял
плакат и, вместо того чтобы разорвать и выбросить, упрятал в кладовку. Я
протер глаза. Герой-утопленник не исчез. Рассудив логически, я пришел к
выводу, что самостоятельно выбраться из самого дальнего и пыльного угла
моей кладовки этот персонаж сексуальных мечтаний несовершеннолетних
школьниц не мог. Значит, его кто-то оттуда достал. И я кажется догадываюсь
кто...
Ответ не замедлил появиться на пороге комнаты. Лена вышла в домашнем
халате, фартуке, с веником в одной руке и с мокрой тряпкой в другой. Увидев
меня, она моментально постаралась принять по возможности независимую позу и
даже упереться руками в пояс, что помешали сделать тряпка и веник.
- Привет, - вымолвил я, совершенно обалдев от неожиданности. Учитывая
то, что произошло между нами, визит Лены в мою квартиру, да еще в
отсутствие хозяина, да еще с целью уборки, как-то не укладывался у меня в
голове. И как, скажите на милость, она проникла сюда? Кажется, ключей у нее
не было.
- Привет, - ответила она. Видно, мое неожиданное возвращение было для
нее таким же ошарашивающим. - А ты ведь должен был вернуться только через
неделю?..
Неуверенный тон Лены придал мне сил.
- Срочные дела, - важно сказал я, - пришлось лететь до окончания
срока.
- А-а... Я вот решила тут прибраться. А то ты устроил страшный бардак.
Я надел тапочки и почувствовал себя совсем уверенно.
- А ты как тут оказалась? У тебя вроде не было ключей.
- Мне твоя мама дала ключ.
Вот это новость!
- Ты встречалась с ней?! Зачем?! - воскликнул я.
- Ну как это зачем? - капризно отреагировала Лена. - Надо же мне было
обсудить твое поведение.
- Мое поведение? - Я заподозрил неладное. - И к какому же выводу вы
пришли? Просто так, из спортивного интереса.
- Твоя мама, между прочим, считает, что тебе давно пора жениться.
Я попал, что называется, из огня да в полымя. Ни сна ни отдыха
измученной душе! Даже в собственном доме я не могу отдохнуть
по-человечески.
- Ну вот что, - твердо и строго заявил я, - положи веник, тряпку и
хорошенько раскрой уши. Слушай внимательно! Я не собираюсь жениться! Ни на
тебе, ни на ком-либо другом. Я лучше съем свой паспорт, как поет какой-то
попсовый исполнитель!
Что тут началось! Слезы, крики, обвинения во всех существующих грехах!
Собственно говоря, примерно подобного я и ожидал. Если Лена сама явилась, и
несмотря на все, что между нами произошло, значит, она действительно и не
на шутку запала на меня. Это чревато разными последствиями - например,
нытьем о женитьбе. Но ничего. В этом вопросе я умею быть твердым как
кремень. И смогу противостоять целому полку Лен Бирюковых!
Дальше все развивалось по обычному плану. Крики и ругательства
сменились слезами и тихими подвываниями, потом начался поиск чего-нибудь
успокоительного, что немедленно и нашлось в баре в виде бутылки коньяку. Ну
а потом мы с Леной переместились на мою любимую тахту.
- Ну ладно, - сказала Лена, когда я уже начал засыпать, - не буду тебя
третировать женитьбой. Поживем пока так.
- Только одно условие, - пробормотал я сквозь сон, который, впрочем,
ничуть не мешал ясности моей мысли, - мы будем жить тут. А в твою новую
квартиру можешь сбегать, когда я тебе надоем. Я туда не поеду, пока не
заведу свою.
Лена вздохнула, но не сказала ничего.
На следующее утро я проснулся под восхитительный аромат
свежеизжаренных гренков, который доносился из кухни. Открыв глаза, я
заметил, что мой гонорар, полученный от братьев Михайловых, лежит не в
кармане рубашки, а на столе. Вот они, бабы, всюду свой нос засунут!
- Доброе утро! - произнес я, входя на кухню.
- Привет, - ответила Лена, выкладывая на большое блюдо
золотисто-коричневый гренок. Ее спина выражала один большой вопрос. Я
видел, как она сгорала от любопытства. Однако я как ни в чем не бывало сел
за стол и налил себе чаю.
Вскоре мы сидели и лакомились гренками. Лена поглядывала на меня
расширенными от любопытства зрачками. Я молчал.
- Ну как там в Сочи? - бодро спросила она.
- Там, как известно, темные ночи, - стереотипно ответил я.
- Это понятно. А как там... - она запнулась, видимо соображая, как бы
перевести разговор на загадочную пачку денег, привезенную мной с южного
курорта. Ведь каждому ясно, что на курортах деньги, наоборот, тратят!
- Отвечаю, - пожалел я Лену, - подвернулась работка. Довольно
высокооплачиваемая.
Лена тотчас же расплылась в улыбке.
Однако пора было начинать отрабатывать гонорар. План моих действий был
прост: нужно во что бы то ни стало получить доступ к делу и ознакомиться с
его материалами. По закону отказать мне в этом не имели права. Дело в том,
что пересмотр в порядке надзора вступившего в законную силу приговора
допускается лишь по протесту того прокурора, председателя суда и их
заместителей, которым это право предоставлено законодательством. Протесты
на приговоры военных трибуналов приносятся в порядке, установленном
положением о военных трибуналах. А теперь трибуналов нет, а есть военные
суды. Но у нас, как известно, закон часто стоит всего лишь бумаги, на
которой напечатан. Так что, я предполагал, перед тем как я заполучу в свои
руки дело Алексея Михайлова, придется побегать и попотеть.
Так и получилось. Первым делом я отправился в военный суд Московского
гарнизона. Там меня долго мурыжили по всем кабинетам, а потом потребовали
специальный допуск из ФСБ. В общем-то я ожидал именно этого. С запросом из
гарнизонного суда я отправился на Лубянку. Дежурный офицер долго изучал
принесенные мной документы, а потом заявил, что дело относится к
компетенции Службы внешней разведки, и никакие доводы о том, что ответ
Константину Михайлову поступил именно отсюда, не возымели никакого
действия. Я поехал в СВР...
Не буду утомлять читателя описанием моих долгих и многодневных
хождений по кабинетам наших спецслужб. Замечу только, что, если уж Гордеев
взялся за дело, он от него не отступит. Я вцепился в спецслужбы мертвой,
бульдожьей хваткой. И это принесло свои плоды: меня принимали все более
важные персоны. От дежурных офицеров я перешел к заместителям начальников
отделов, в чине не меньше майора. Потом к самим начальникам -
подполковникам и полковникам. Потом к начальникам управлений - те уже были
генерал-лейтенантами и генерал-полковниками. Каждый раз я заполнял массу
анкет, в которых разве что не требовалось назвать девичью фамилию моей
прабабушки. И в конце концов в один прекрасный день я с очередной бумажкой,
исписанной во всех направлениях визами принимающих меня персон, был
направлен непосредственно к главе Службы внешней разведки генералу армии
Леониду Теребилову. Честно говоря, меня удивило, что с нашим, в общем-то,
малозначительным делом я дошел до самого верха. А может, не совсем
малозначительным? То, о чем рассказывали братья, свидетельствовало об
обратном. А если это так, то не с огнем ли ты играешь, Юрий Гордеев? И не
рискуешь ли ты сильно обжечься?
Как бы то ни было, в назначенный день я отправился на прием к
директору Службы внешней разведки Леониду Теребилову.
Надо сказать, СВР - это еще то местечко. Куда там зданию РСХА, по
которому ходил Штирлиц, эффектно показывая дежурным свое удостоверение.
Пропуска, проверки, согласования здесь занимают массу времени. А что вы
хотите - разведка!
Через полчаса после того, как я припарковал машину на стоянке у здания
СВР, адъютант Теребилова пригласил меня к нему.
Кабинет оказался весьма скромным. Не по размеру (комната была довольно
большой), а по обстановке. Стены обиты деревянными панелями. Массивный
стол, книжный шкаф, трехцветный флаг в углу. Маленький столик с двумя
десятками телефонов, из которых добрая половина без номеронабирателей. На
стене портрет Ельцина в десантном берете. Вот, собственно, и все.
За письменным столом сидел человек в темно-сером костюме. Генерал
Теребилов (а это был, безусловно, он) оказался сухощавым красивым мужчиной
с большими солидными залысинами на голове. Он был неуловимо похож на актера
Эммануила Виторгана - та же благородная посадка головы, умные глаза,
какой-то ненашенский лоск. Ну еще бы, наверняка этот Теребилов, прежде чем
погрузиться в мягкое кресло директора СВР, прошел большую практику работы в
разведке - обычно так и бывает. На более или менее публичные должности в
разведслужбах выдвигают "отработавших свое" резидентов.
Я подошел к столу. Теребилов жестом указал на стул.
- Здравствуйте, Юрий Петрович, - сказал он, приветливо улыбаясь. Его
глаза лучились искренностью и добротой.
"Это профессиональное", - подумал я, решив не поддаваться на
приветливый тон разведчика-профессионала.
- Добрый день.
Теребилов вынул из папки лист бумаги, в котором я узнал свое
заявление, и положил его перед собой.
- Мне доложили о вашем деле. Вернее, о деле Алексея Михайлова. Итак,
вы хотите получить доступ к архивным материалам? Вернее, к засекреченному
делу?
- Да.
- Это сложно, - нахмурил лоб Теребилов, - очень сложно. Думаю, почти
невозможно.
Он сокрушенно покачал головой.
- Но ведь по закону...
Теребилов поднял ладонь, как бы показывая, что законы он знает не хуже
меня.
- Все верно. Однако, вы понимаете, тут не все так просто.
Государственная безопасность, государственные тайны... В деле Михайлова
содержатся сведения, знакомиться с которыми могут только лица с
определенным, очень высоким уровнем доступа. Вы обладаете уровнем доступа,
Юрий Петрович?
Я вынужден был признать, что не обладаю. Даже самым низким уровнем.
- Вот видите. Значит, если к вам в руки попадут секретные документы,
безопасность государства окажется под угрозой.
- Ну а как же адвокат самого Михайлова, который защищал его во время
суда?
- Военный трибунал, уважаемый Юрий Петрович, - это не просто суд. И
все люди, принимающие участие в процессе, тоже не простые. В том числе и
адвокаты. Защитник был из специальной коллегии, которые в то время
существовали. Теперь таких нет.
Ничего, ничего. Пусть говорит. Хоть Теребилов и важная шишка, дать мне
ознакомиться с делом он обязан. И никуда ему не деться.
Теребилов вздохнул:
- И что этим Михайловым приспичило добиваться пересмотра дела и
реабилитации отца? Все равно это бесперспективная затея. Вы не находите,
Юрий Петрович?
Конечно, я считал точно так же. Однако не мог же я согласиться с моим
оппонентом.
- Ну почему же, - сказал я, - надзорные инстанции истребуют дело по
моей жалобе и разберутся в сути и доказанности обвинения.
- А что, у вас есть сомнения в правильности приговора по делу Алексея
Михайлова?
- Иначе бы мы не затевали все это, - ответил я.
Теребилов помолчал, потом размеренно произнес:
- Алексей Михайлов - изменник Родины. Я понимаю, что его сыновьям не
очень хочется мириться с тем, что их отец - государственный преступник, но
тут ничего не поделаешь, именно таковым он и является. И я не понимаю,
зачем это нужно - спустя столько лет ворошить старое. Кстати говоря,
свидетели по этому делу еще работают в органах. И при надобности смогут
подтвердить свои показания. Вы же понимаете, что от своих показаний никто
не откажется. Так что затея бессмысленная.
- Тем не менее я прошу разрешить мне ознакомиться с делом Михайлова.
- Эх, - воскликнул Теребилов, - ну и время пошло! Все, как один,
считают свои долгом побольнее уколоть спецслужбы! КГБ уже выставили чуть ли
не главным преступником двадцатого века! Этот предатель Суворов понаписал
массу гадостей о ГРУ. Вот-вот за нас возьмутся. А интересно, что бы стало
со страной, не будь спецслужб? А? Я вас спрашиваю?
Я пожал плечами. Теребилов явно накручивал сам себя - обычная манера
больших начальников. Это надо просто переждать, и все.
- А-а, не знаете? - продолжал распространяться Теребилов. - Зато я
знаю. Не было бы страны, вот и все! Погибла бы! Исчезла с лица земли! С
географических карт! Сколько героев-чекистов погибло, защищая безопасность
страны? Сколько сейчас гибнет?! А когда мы поганой метлой выметаем из наших
рядов изменников и предателей, обязательно находятся фальшивые
либералы-правдолюбы, которые вмешиваются не в свое дело и мешают работать.
Последний пассаж был явно адресован мне лично, но я сделал вид, что не
обратил внимания.
- А какой ущерб нам принесли годы так называемых реформ? Сколько
разных пертурбаций мы перенесли? Как еще мы остаемся на плаву - не понимаю.
И тут приходите вы и наносите еще один удар - требуете реабилитировать
предателя.
- Я не требую, - спокойно повторил я, - в этом разберутся генеральный
прокурор и председатель Верховного суда. Кроме того, я не считаю, что мое
обращение в надзорные инстанции может принести какой-то вред спецслужбам.
Потому что, в конце концов, все мы стремимся к достижению истины. Не
исключаю, что прокуратура и суд не посчитают необходимым внести протест на
состоявшийся приговор, давно вступивший в законную силу.
Теребилов успокоился и опять вздохнул.
- Я, конечно, понимаю, Юрий Петрович, Михайловы пообещали вам большой
гонорар в случае успеха дела. Однако имейте в виду: заработать эти деньги
вам будет очень трудно. Очень.
Он посмотрел мне прямо в глаза, и я наконец-то понял, что на самом
деле означает словосочетание "стальной взгляд". Именно таким был взгляд
генерала Теребилова. От этого взгляда хотелось убежать, скрыться,
исчезнуть. Да, его подчиненным не позавидуешь!
- И я вам советую оставить это дело, отказаться от ведения защиты по
делу Михайлова в надзорной инстанции, - продолжал Теребилов, - все равно
ничего путного не выйдет, а в вашей карьере станет одним проигранным
процессом больше. Не думаю, что такая перспектива является вашей целью.
Я пожал плечами:
- А я надеюсь на благоприятный исход.
- Почему, - прямо спросил Теребилов, - на каком основании вы делаете
вывод, что в отношении Михайлова была совершена судебная ошибка? У вас есть
какие-нибудь факты?
Он опять устремил на меня свой стальной взгляд, который, казалось,
пронизывает насквозь и упирается в противоположную стену.
- У меня есть основания полагать, - ответил я уклончиво, - что
Михайлов, возможно, не является преступником в той мере, каковой его в свое
время признал трибунал.
- Какие основания?
- Об этом я смогу судить, только ознакомившись с материалами дела.
Известно, что времена меняются и общественная опасность некоторых прежних
деяний нынче равна нулю.
- Имейте в виду, Юрий Петрович, - строго сказал Теребилов, - если вам
известны какие-нибудь факты, касающиеся обеспечения безопасности страны, вы
как гражданин обязаны ознакомить с ними нас.
- Я обещаю вам, что, как только мне станут известны подобные факты, я
сразу же попрошусь к вам на прием. А пока что просьба у меня одна - дать
разрешение на доступ к материалам уголовного дела Михайлова.
Генерал Теребилов откинулся в своем кресле и громко фыркнул. Это
должно было, видимо, означать: "Ну и упрямец же ты,
...Закладка в соц.сетях
