Жанр: Электронное издание
semya_polaneckih
... к горлу, сдерживаемые все эти дни,
дни волнений и муки.
Врачи тем временем направились к Марыне и просидели у нее довольно
долго. Но вышли оба после консилиума с удовлетворенным видом. На
лихорадочные расспросы Поланецкого тот, который безотлучно находился при
ней, — старый брюзга в золотых очках и с золотым сердцем, сам
обрадованный, но изнемогающий от усталости, — отрезал ворчливо:
— Как она, спрашиваете? Идите бога благодарите!.. Вот как!
И Поланецкий послушался его совета. Будь он даже неверующий, все
равно в эту минуту от всей души помолился бы со слезами благодарности за
то, что бог смилостивился над ним... и не покарал смертью любимого
существа, послав в наказание лишь муки раскаяния.
Успокоясь немного, он на цыпочках вошел к жене, возле которой уже
сидела пани Бигель. Марыня глядела веселей, было сразу видно, что ей
гораздо лучше.
— Видишь, Стах, мне лучше!
— Вижу, дорогая, — тихо отозвался Поланецкий.
Рано еще было выражать свои чувства вслух, и он молча присел возле ее
постели. Но радость, нежность нахлынули на него, и он, отбросив всякую
сдержанность, вдруг прильнул к ее покрытым одеялом ногам, обнял их и
замер.
А Марыня, превозмогая слабость, счастливо улыбалась. Долго она не
спускала с него глаз, радуясь, как ребенок, которого приласкали, потом,
указав худеньким пальчиком на его темную голову в изножье кровати, сказала
пани Бигель. — Значит, любит!
И с того раза состояние ее стало улучшаться не по дням а по часам.
Это было не постепенное восстановление здоровья, а словно внезапный
расцвет, приход весны после зимних холодов, немало дививший даже доктора.
А Поланецкий кричать был готов от радости, которая его душила, как недавно
еще — страдания. Вставать Марыне еще не разрешали из предосторожности. Но
живость и бодрость быстро возвращались к ней, краска вновь появилась на
щеках, и она каждый вечер стала капризничать, грозясь завтра же встать с
постели. Это был единственный нравственный след измучившей ее долгой
болезни, который должен был изгладиться, как и все остальные. Но пока
Марыня, всегда такая рассудительная и спокойная, вела себя, как
избалованный ребенок, требуя то одного, то другого и не на шутку
огорчаясь, когда встречала отказ. Уговаривая ее, Поланецкий невольно
впадал в тот же тон, так что капризы оканчивались часто просто смехом.
Как-то она пожаловалась, что пани Бигель не дает ей красного вина. Та
стала оправдываться, что дала, сколько доктор позволил, и надо спросить
его разрешения. Поланецкий принялся утешать жену, как, бывало, Литку.
— Сейчас, детка, дадут, сейчас!.. Вот доктор придет.
— Красного хочу!
— Красного, красного, — совершенно серьезно, в тон ей подтвердил
Поланецкий.
Оба рассмеялись, а с ними и пани Бигель. Веселье озаряло теперь эту
комнату, где еще недавно царили страх смерти и ожидание несчастья.
Смешливое настроение разделял и «дедушка Плавицкий», который со времени
рождения внука держался с подобающей, но снисходительной к молодости
степенностью. Бывало, впрочем, по-всякому; иногда впадал он и в серьезный,
патетический тон. Так, принес однажды завещание и заставил выслушать по
пунктам с начала до конца. Во вводной части он в трогательных выражениях
прощался с жизнью, с дочерью, зятем и внуком, не скупясь при этом на
советы, как его воспитывать, чтобы вырастить примерным внуком, сыном,
отцом семейства и гражданином; затем назначал его наследником всего своего
состояния и, хотя после банкротства Машко жил на средства Поланецкого,
пришел от своей щедрости в такое умиление, что весь остальной вечер хранил
вид пеликана, накормившего детенышей своей кровью.
Поправляясь после тяжелой болезни, мы будто сызнова проходим все
стадии детства и юности, с той лишь разницей, что исчисляются они не
годами, а неделями, даже днями. Так и Марыня. Вначале пани Бигель называла
ее «беби», потом стала шутить, что «беби» превращается понемножку в
девочку, девочка же — в подростка. А у подростка начало пробуждаться
женское кокетство. И когда ее причесывали, она уже требовала оставшееся ей
от матери зеркальце, устраивала его на коленях, всматривалась внимательно
в свое лицо, желая убедиться, правильно ли предсказывала пани Вигель,
будто бы «потом» женщины хорошеют. Сперва пробы эти ее не удовлетворяли,
потом стали радовать больше. И вот как-то в который раз попросила, уже
причесанная, подать зеркало и в который раз принялась пытливо разглядывать
свои волосы, глаза, губы, выражение лица — словом, все, что только можно
увидеть.
И, судя по улыбке, осталась наконец довольна собой.
— Ну, теперь я тебе покажу, пан Стах! — вымолвила она вслух,
воинственно погрозив в сторону мужниной комнаты исхудалым кулачком.
И правда, она очень похорошела. Белое лицо ее сделалось еще белей и
напоминало лилию даже больше, чем когда ее воспел в стихах влюбленный
Завиловский. А щеки окрасил первый вестник здоровья — нежный румянец.
Осунувшееся после болезни лицо, глаза, губы как бы осветились ожиданием
жизни, новой весны. Дивная головка, будто написанная светлой, легкой
пастелью, изысканная и вместе простая, исполненная, что уловил когда-то
Завиловский, прелести полевого цветка. Покоившаяся на подушке в обрамлении
темных волос, она была так хороша, что нельзя и глаз оторвать. Нечего было
пану Стаху и «показывать», он все и так прекрасно видел и прямо-таки
исходил нежностью, по словам Бигеля. Он не просто любил в ней женщину или
самого близкого человека, а словно благодарил ее за то, что она жива, и из
благодарности предупреждал малейшие ее желания. Марыня никогда и не
думала, что ею будут так дорожить, беречь как зеницу ока, отдавать ей все
силы и помыслы. Они и раньше ладили между собой, но с выздоровлением
Марыни настоящее счастье и веселье воцарилось в доме.
Немало тому содействовал и Поланецкий-младший. Сама кормить ребенка
Марыня не могла, и Поланецкий взял кормилицу — из Кшеменя, чтобы сделать
жене приятное. Когда-то она служила у Плавицких, а по их отъезде нанялась
в работницы в Ялбжиков, и там с ней приключился грех. Кто был тому виной,
так и осталось загадкой, но уж кого-кого, а Гонтовского, не в пример иным
землевладельцам, меньше всего можно было упрекнуть в равнодушии к простому
народу — доказательств его любвеобилия в Ялбжикове было предостаточно. И
крестьяне, даже договариваясь о сервитутах, предъявляли ему, помимо
прочих, и ту претензию, что панде все больше «на белом коне скачет, из
ружья палит да на девок заглядывается», и если, с одной стороны, не совсем
ясным оставалось, какое отношение эти склонности имеют к переговорам, то,
с другой, вполне понятно, почему именно в Ялбжикове Поланецкий нашел
кормилицу для сына.
Это была девушка молодая, крепкая и пригожая, из Мазовии родом, от
чего для подопечного могла получиться одна только польза. Сам юный
Поланецкий с момента появления на свет стал в доме своевольничать,
расходясь день ото дня все больше, ни с кем не желая считаться и ни о чем
не думая, кроме собственных нужд и удовольствий. Сообразно с этой методой
он в свободное от сна и еды время принимался упражнять свои крохотные
легкие, вопя так громко, как только позволял нежный возраст. Обычно в этих
случаях приносили его к матери, и начиналось бесконечное обсуждение его
достоинств, физических и умственных, равно как поразительного сходства с
родителями. В результате пришли к заключению, что нос у него мамин,
отвергнув с редким единодушием мнение няньки, будто у малыша носик, как у
«котеночка»; установлено было также, что улыбка у него очаровательная, что
будет он брюнетом и непременно высокого роста, причем с феноменальной
памятью, ибо и сейчас на редкость смышлен. Пани Бигель, пока Марыня еще не
подымалась с постели, в свой черед, не уставала открывать в нем все новые
достоинства, охотно делясь со всеми своими открытиями.
— Представляешь, пальчики на одной руке растопырил, а другой, вот
ей-богу, пересчитывает их, — вбежав к Марыне и захлебываясь от восторга,
объявила она как-то. — Математиком будет.
— Это у него от отца, — совершенно серьезно отвечала Марыня.
Но одно открытие сделала она сама, предвосхитив пани Бигель, а
именно: что он «очень миленький». Что же до Поланецкого, он поначалу с
удивлением и недоверием поглядывал на незнакомца. В свое время хотелось
ему иметь дочку — главным образом потому, что он, хотя и любил детей,
вообразил себе, будто излить всю нежность, накопившуюся в душе, можно лишь
на девочку. Сын же, неизвестно почему, представлялся ему этаким детиной
чуть не с усами, который говорит басом, лягается, как жеребенок, — к
такому и не подступишься, он все эти нежности презирает. Но, приглядываясь
к крошечной, спящей на подушке фигурке, он убедился, что ничего такого нет
в этом жалком, слабом, беспомощном существе, которое не меньше девочки
нуждается в ласке и заботе. «Какой там детина!» — сказал он, испытывая
прилив нежности к сыну, и через несколько дней даже сам попытался отнести
его к Марыне, но делал это с такой преувеличенной осторожностью и вместе
столь неловко, что вызвал смех не только у Марыни и пани Бигель, но,
невзирая на все почтения, даже у няньки.
Смех почти не смолкал в квартире Поланецких. Просыпались оба с
блаженным ожиданием новых радостей, которые принесет грядущий день,
Вечерами, после того, как Марыня начала вставать, заходил к ним Бигель со
своей виолончелью.
— Плохо всем бывает, даже людям хорошим, — глубокомысленно изрек он
как-то, приглядываясь к ним, — зато уж, коли им хорошо, так лучше,
ей-богу, не бывает.
А им и правда было хорошо. Марыня, памятуя разговоры с пани Бигель и
свои собственные размышления, заключила, что это благодаря ребенку,
который свяжет их еще крепче, любовь мужа разгорелась с новой силой... И
однажды сказала ему об этом.
— Нет! Честное слово, нет! — со всей прямотой возразил Поланецкий. —
Конечно, я его люблю, но и до его рождения я любил тебя без памяти, —
любил ради тебя самой, за то, что ты такая, какая есть. Ты посмотри, что
творится на свете, и подумай, разве, я могу сравнить тебя с
кем-нибудь?.. — И с благоговейной любовью стал целовать ей руки,
прибавив: — Ты и не представляешь, что ты для меня значишь и как я тебя
люблю!
— Правда, Стах?.. — спрашивала она, прильнув к нему, и лицо ее
просияло от счастья.
ГЛАВА LXVI
Наступил день крестин. Младенца уже успели окропить, едва он появился
на свет; пани Бигель опасалась и за его жизнь, напуганная Марыниной
болезнью... Но Поланецкий-младший не помышлял ни о чем подобном и в добром
здравии и с отменным аппетитом дожидался торжества, в котором ему
предстояло играть главную роль. Отец пригласил всех знакомых. Кроме
домочадцев и деда, была пани Эмилия, которая, собрав остаток сил, встала
ради такого дня; были супруги Бигели с Бигелятами, Васковский, Свирский,
Завиловский и Стефания Ратковская. Марыня, нарядная и счастливая, уже
совсем оправилась и была так хороша, что Свирский при виде ее схватился за
голову.
— Нет, это превосходит всякое вероятие! Ослепнуть можно от такой
красоты! — воскликнул он с обычной своей непосредственностью.
— А что, конечно, — отозвался Поланецкий, удовлетворенно посапывая и
с такой уверенностью, словно то, в чем другие убедились только сейчас,
давно ему известно.
— На колени, люди! Слова тут бессильны! — вскричал Свирский.
Марыню восторги Свирского смутили и одновременно обрадовали:
внутренний голос подтверждал ей, что он прав. Но не до того было:
предстояло заняться гостями и церемонией, тем более что началось с
небольшой заминки. Восприемниками маленького Стася были пани Эмилия с
Бигелем и Стефания Ратковская со Свирским. И последний стал вдруг
уклоняться от этой чести, отговариваясь неизвестно почему. «Я бы с
удовольствием, недаром же я ради этого из Италии приехал... Как же! Был
такой уговор. Но я никогда не крестил детей и не знаю, принесет ли это
счастье моему крестнику, особенно у женщин». Поланецкий засмеялся, назвав
его суеверным итальянцем, а пани Марыня, еще раньше смекнувшая, в чем
дело, отошла с ним к окну.
— Ко второй паре кумовьев это не относится, — сказала она Свирскому
вполголоса, — и вам не помешает.
Свирский вскинул на нее глаза и улыбнулся, показывая два ряда крепких
мелких зубов.
— Верно, — обратился он к Стефании, — мы ведь во второй паре... Тогда
я к вашим услугам!
Все обступили маленького Стася; на руках у няни, весь в кружевах и
муслине, с лысой головенкой и круглыми, вытаращенными глазенками, в
которых окружающее отражалось, как в зеркале, он выглядел преотлично.
Бигель взял его на руки, и обряд начался.
Собравшиеся с подобающим вниманием слушали торжественные слова
священника, но юный язычник проявил удивленное непокорство. Сначала
вырывался из рук так отчаянно, что Бигель едва не выронил его, а когда тот
от его имени стал отрекаться от нечистого и козней его, сделал все от него
зависящее, чтобы перекричать своего восприемника. И лишь увидев у него на
носу очки, умолк, как бы давая понять: мол, если такие замысловатые вещи
на свете есть, тогда дело другое.
По окончании обряда ребенка отдали няне, и та, уложив его в нарядную
колясочку — подарок Свирского, — хотела увезти. Однако художник, быть
может, впервые в жизни видевший вблизи такого крошку и в глубине души
давно мечтавший об отцовстве, наклонился и взял ребенка на руки.
— Осторожней! Осторожней! — вскричал, подходя, Поланецкий.
— Не беспокойтесь! — возразил тот. — Ведь я держал в руках шедевры
делла Роббиа. — И действительно, так умело стал покачивать ребенка, будто
всю жизнь детей нянчил. Потом на руках с ним подошел к Васковскому. — Ну,
что скажете о сем юном арии?
— А что? — отвечал старик, с умилением поглядывая на младенца. —
Конечно, ария! Чистейший ария!
— И будущий миссионер? — вставил Поланецкий.
— Он исполнит в жизни свою миссию, как исполнили ее и вы, — ответил
Васковский.
Однако далеко вперед заглядывать трудно, а пока что маленький ария
уклонился от выполнения какой бы то ни было миссии столь недвусмысленным и
даже скандальным образом, что его пришлось поскорей передать няне. Но дамы
не могли им налюбоваться и все чмокали, улыбались ему, пока не пришли к
единодушному заключению: ребенок необыкновенный, это, мол, совершенно
очевидно, только слепец не распознает в нем будущего красавца и гения.
Наконец будущий гений — может статься, одурманенный воскуренным ему
фимиамом — заснул, и подали завтрак. Несмотря на свое расположение к
художнику, Марыня рядом со Стефанией посадила Завиловского. Ей, как и
всем, не исключая самого Свирского, хотелось, чтобы их отношения
прояснились. Завиловский между тем вел себя очень странно. Свирский
находил, что здоровье еще не совсем вернулось к нему. Физически он
чувствовал себя хорошо: спал, с аппетитом ел, даже пополнел немного и
разговаривал вполне разумно, хотя и несколько медлительно, но появилась в
нем какая-то апатичность и нерешительность, раньше ему совершенно
несвойственная. В Италии при одном упоминании о Стефании лицо у него
светлело и на глазах даже выступали слезы. И по возвращении, стоило
кому-нибудь напомнить, что надо бы навестить Стефанию, и вызваться его
сопровождать, он соглашался и шел охотно. Но после, казалось, забывал о ее
существовании. Видно было, что какие-то неотвязные мысли его гложут,
поглощая все душевные силы. Свирский заподозрил было, что о Линете, но
потом, к немалому своему удивлению, убедился, что не о ней; она как бы
перестала для него существовать или же настолько отдалилась, что и
воспоминания о ней, сам ее облик стерлись, утратили живые черты. При этом
Завиловский отнюдь не печалился. Напротив, иной раз бывал так доволен, так
радовался жизни, будто лишь теперь, после возвращения к ней, оценил
по-настоящему всю ее прелесть. А вот кто грустил, так это Стефания; она
совсем притихла и замкнулась в себе. Может быть, кроме недостатка
взаимности со стороны Завиловского, были у нее и другие поводы огорчаться,
но она никого ни во что не посвящала. Марыня и пани Бигель, усматривая
причину единственно в этом, в равнодушии Завиловского, окружали ее самой
сердечной заботой и решительно всем готовы были ей помочь. Марыня увидела
Завиловского на крестинах в первый раз после его приезда из Италии, но
пани Бигель по целым дням твердила ему о Стефании, расхваливая ее,
напоминая, как преданно она ухаживала за ним, — всячески давая понять, что
он перед ней в долгу. Добряк Свирский себе же в ущерб толковал ему то же
самое, — и Завиловский соглашался, но, не умея или не желая сделать
напрашивающийся из этого вывод, заводил речь о новом своем скором отъезде,
о других будущих путешествиях, еще интересней, словом, о вещах, не имеющих
к Стефании никакого отношения.
И сейчас, сидя рядом, они почти не разговаривали. Завиловский ел
много и жадно, с нетерпением провожая глазами новые кушания, которыми
сперва обносили старших. Стефания, перехватывая его взгляды, смотрела на
него с жалостью и состраданием. Марыня, неприятно этим пораженная,
перегнулась через стол, желая его разговорить.
— Вы недавно из Италии, расскажите же нам что-нибудь, — попросила
она. — Ты, Стефа, никогда ведь там не бывала?
— Нет, — ответила она, — но недавно прочла описание одного
путешествия... хотя читать и видеть своими глазами — не одно и то же.
И слегка покраснела, поняв, что почти выдала себя: читала об Италии,
так как там был Завиловский.
— Свирский уговорил меня и на Сицилию съездить, но там еще слишком
жарко было. Туда надо бы сейчас, — сказал Завиловский.
— Ах, кстати, — вспомнила Марыня. — Где же обещанные письма? Вы ведь
через Свирского просили позволения писать мне о своих путевых
впечатлениях, а я так и не получила ни строчки!
Завиловский смутился и покраснел.
— Я... не мог... — каким-то странным, неуверенным голосом возразил
он. — Но скоро я опять начну писать...
Свирский услыхал его и после завтрака подошел к Марыне.
— Знаете, какое он впечатление производит? — сказал он, указывая
глазами на Завиловского. — Сосуд драгоценный, но — разбитый.
Спустя несколько дней Свирский зашел к Поланецкому в контору
осведомиться о здоровье Марыни и поболтать по душам. Но тот уже собрался
уходить.
— Не задерживайтесь из-за меня, — сказал Свирский, — можно по дороге
поговорить. При таком ярком освещении, как сегодня, работать все равно
невозможно, так что я вас провожу.
— Я должен перед вами извиниться, но мы приглашены к Бигелям на обед,
и это первый Марынин выход. Она, наверно, уже одета, но минут двадцать у
меня есть.
— В гости идет — значит, здорова.
— Да, слава богу! — радостно отозвался Поланецкий.
— А юный ария?
— Тоже молодцом.
— Счастливец вы! — сказал Свирский. — Будь у меня такой вот клоп, о
жене уж и не говорю, я бы, кажется, колесом ходил.
— Вы не представляете, до чего я его люблю... и с каждым днем все
больше. Вот уж никак не ожидал. Ведь я, признаться, о дочке мечтал.
— За чем же дело стало, будет и дочка! — сказал Свирский, прибавив: —
Пойдемте, однако, вы ведь спешите.
Поланецкий надел шубу, и они вышли на улицу. Был морозный, солнечный
день. Мимо проносились сани, звеня бубенцами. Воротники у прохожих были
подняты, над заиндевелыми усами вился пар.
— Славный денек! То-то Марыня солнышку обрадуется!
— На душе у вас хорошо, вот вас и радует все, — сказал Свирский, беря
Поланецкого под руку. Но вдруг выпростал свою руку и заступил Поланецкому
дорогу. — Известно ли вам, уважаемый, — спросил он таким тоном, словно
собирался поссориться, — что ваша жена — красивейшая женщина Варшавы? Это
я вам говорю, я! — И стукнул себя несколько раз в грудь кулаком, как бы в
подтверждение.
— Ба! — воскликнул Поланецкий. — Что — красивейшая! И лучшая,
добрейшая притом. Однако пойдемте, а то холодно.
Свирский снова взял его под руку.
— И что я только пережил во время ее болезни, известно богу одному, —
волнуясь, продолжал Поланецкий. — Лучше и не вспоминать... Ее
выздоровление — настоящий подарок для меня. Но, бог даст, доживем до
весны, я тоже преподнесу ей приятный сюрприз.
— Жене вашей равных нет, — заметил Свирский и прибавил, опять
остановясь, словно в удивлении: — А сколько в ней простоты!
Некоторое время шли молча, потом Поланецкий стал его расспрашивать о
предстоящей поездке в Италию.
— Недельки три пробуду во Флоренции, — отвечал художник, — кое-какая
работенка есть. И потом, в Сан Миньято тянет, какое там освещение! По
Джиневре соскучился, в которую когда-то был влюблен, по Чимабуэ, наконец.
Помните, в Санта Мария Новелла, в часовне Ручеллаи?.. А через три недели —
в Рим. Я как раз я собирался об этом обо всем поговорить: сегодня утром у
меня был Игнаций и предложил ехать вместе.
— А! — сказал Поланецкий. — Ну и вы, конечно, согласились?
— Не хватило духа отказать, хотя, между нами, с ним иногда бывает
очень трудно. Сами знаете, как я его полюбил и жалею, но просто чертовски
трудно, как мне ни неприятно вам это говорить... Слов нет, он очень, очень
переменился. Я сказал еще пани Марыне на крестинах: сосуд драгоценный, но
разбитый. Так оно и есть! Разве я не видел, как он мучился над этими
письмами к вашей жене, собираясь описать ей Италию. Часами по комнате
ходит, трет эту свою простреленную башку, сядет, опять вскочит, а бумага
как была чистая, так и останется. Дай-то бог, чтобы к нему вернулся
прежний дар. А всем ведь твердит, что будет писать стихи, но сам, видно, в
этом уже сомневается и очень мучается. Я-то знаю, как он мучается.
— Да, это большой удар был бы и для него, и для Елены, — отозвался
Поланецкий. — Знали бы вы, как боролась она за его жизнь... боролась,
чтобы спасти и талант!
— Большая потеря была бы для всех, — согласился Свирский. — Но кого
мне особенно жаль, так это Стефанию. Ее тоже сомнение берет, а будет ли он
опять прежним, — это, пожалуй, ее больше всего удручает.
— Бедняжка, — заметил Поланецкий. — Тем более что сам-то он даже и не
вспоминает о ней, судя по всем этим его планам насчет будущих путешествий.
Хорошо еще, что благодаря Елене у нее есть теперь средства к
существованию.
— Подожду год — и опять сделаю ей предложение, — сказал Свирский. —
Чего уж там, если сердцем завладела! Вы не обратили внимания, как ей
короткие волосы идут? Вот бы всегда такие носила. Год жду и молчу, а там
будем считать, что руки у меня развязаны. Не может ведь быть, чтобы и ее
отношение к нему за год никак не изменилось, особенно если он ровно ничего
не будет предпринимать... Как странно! Думаете, я не делаю всего, что в
моих силах, чтобы раздуть в нем хоть искорку чувства к ней? Вряд ли другой
на моем месте вот так же шел бы против собственного сердца. Пани Бигель
тоже старается, как может. Но поди попробуй? Ведь не скажешь ему:
«Женись», — коли он ее не любит. Но еще чуднее, что он и о той, прежней,
кажется, совсем забыл. Положим, и целый табун таких девиц не стоит одной
Стефании, но то особая статья! Мне-то важно, чтобы она не думала, будто я
нарочно Игнация увожу. Отказать ему я ведь не мог, но если паче чаяния
зайдет о том разговор, объясните, что я его, избави бог, не уговаривал и
много бы дал, лишь бы ей было лучше, а мне, старому псу, хоть бы и совсем
счастья не видать.
— Хорошо, так мы и скажем, — ответил Поланецкий.
— Благодарствуйте! Перед отъездом я еще зайду к пани Марыне
попрощаться.
— Непременно — и вечерком, чтобы посидеть подольше. Если вернетесь
летом, надеюсь, погостите с Завиловским у нас.
— В Бучинеке?
— В Бучинеке или еще где, пока не знаю.
Разговор прервался при виде Основского, который выходил из фруктовой
лавки с белым пакетом в руках.
— Смотрите-ка: Основский! — воскликнул Свирский.
— Как изменился, — сказал Поланецкий.
И в самом деле, тот резко изменился. Из-под меховой шапки виднелось
осунувшееся, желтое, словно бы постаревшее лицо. Шуба на нем болталась,
как на вешалке. Заметив приятелей, он растерялся и хотел было пройти мимо,
будто не узнавая. Но они слишком близко сошлись, да и на тротуаре никого,
кроме них, не было, и, мгновенно передумав, он подошел и заговорил с
ненатуральной поспешностью, точно боясь коснуться того, что у всех троих
было на уме.
— Добрый день! Вот нежданная встреча! Я ведь почти безвыездно в
Пшитулове сижу и в городе бываю редко. Купил вот винограду — доктора мне
рекомендовали. Но от него опилками пахнет, я думал, может, в этом магазине
лучше. Какой мороз сегодня, правда? А в деревне уже санный путь
установился.
И они пошли вместе, все трое испытывая неловкость.
— Говорят, вы в Египет собираетесь? — первым прервал молчание
Поланецкий.
— Давно уже подумываю и теперь вот, наверно, выберусь. Тоскливо зимой
в деревне без дела, да еще одному.
Тут он осекся, почувствовав, что вступил на скользкий путь.
Молчание становилось все тягостней, росла и неловкость, которая
неизбежна, когда, словно по молчаливому уговору, обходят главное и
наболевшее, болтая о разных пустяках. Основский рад был бы распрощаться.
Но по
...Закладка в соц.сетях
