Жанр: Электронное издание
semya_polaneckih
...и он не раз уже заговаривал
об этом со Стефанией, потому что она тотчас отозвалась, словно в
ободрение:
— И еще лучше будете писать, теперь уже совсем скоро.
Он улыбнулся ей признательно и умолк.
Вошла Елена.
— Вот хорошо, что пришли, надо бы с вами посоветоваться... — сказала
она, пожимая руку Поланецкому.
— К вашим услугам.
— Не здесь, пойдемте ко мне.
И, проводив его в соседнюю комнату, указала на кресло, а сама села
напротив и помолчала, словно собираясь с мыслями.
На нее падал свет, и Поланецкий, заметив у нее в волосах серебряные
нити, подумал: а ей ведь нет и тридцати.
— Мне, собственно, помощь нужна, а не совет, — своим обычным холодным
и решительным тоном сказала она. — Я знаю, вы добрый друг Игнация, и ко
мне после смерти отца проявили такое участие, что я никогда этого не
забуду, поэтому я могу быть с вами откровенней, чем с кем-либо... По
причинам личного свойства — говорить мне о них тяжело — я решила изменить
свою жизнь, чтобы избежать лишних страданий. У меня давно было такое
желание, но, пока был жив отец, нельзя было его осуществить. А потом —
несчастье с Игнацием. И я подумала, что не имею права бросить в беде
родственника, последнего представителя нашего рода по мужской линии, к
которому я вдобавок искренне привязана. Но теперь он, слава богу, спасен.
Доктора ручаются за его жизнь, и, коли ему даны выдающиеся способности,
предназначенные для великих свершений, ничто больше его предназначению не
препятствует. — Она умолкла, словно уносясь мыслями в будущее, потом
продолжала: — Долг свой я выполнила и могу вернуться к своему замыслу.
Нужно только еще распорядиться состоянием, довольно значительным, которое
оставил отец, — в той жизни, что я собираюсь вести, оно мне совершенно не
понадобится. Если бы я считала его своей безраздельной собственностью,
может быть, и распорядилась бы им иначе, но, поскольку это достояние
фамильное, я не вправе предназначать его на иные цели, пока жив хотя бы
один наследник нашего родового имени. Не скрою от вас: отчасти мною
руководит симпатия к кузену, однако прежде всего я повинуюсь своей совести
и воле отца, который не успел изменить завещание, но мне доподлинно
известно, что часть состояния хотел он отделить Игнацию. Сколько оставить
себе, я сама решила; это меньше, чем думал отец, но больше, чем может мне
понадобиться в моей новой жизни. Все остальное перейдет к Игнацию.
Дарственная уже написана по всем правилам Кононовичем. Игнаций унаследует
этот дом, Ясмень, имение под Кутном, познанские имения и весь капитал, за
исключением моей доли и небольшой суммы, которую я предназначаю для
Стефании. Дело только в том, чтобы вручить Игнацию этот документ. Я уже
советовалась с двумя докторами, не повредит ли волнение его здоровью и не
лучше ли подождать. Однако оба заверили меня, что всякая добрая весть
может сказаться на его здоровье лишь благоприятно, а коли так, зачем
медлить, хочется покончить с этим поскорее.
И слабая улыбка тронула его губы.
— Дорогая пани Елена, скажите — это не пустое любопытство,
поверьте, — что вы намерены делать? — с неподдельным волнением пожимая ей
руку, спросил Поланецкий.
— Каждый волен искать покровительства у бога, — ответила она
уклончиво. — Что до Игнация, его честность и благородство порукой, что
богатство не пойдет ему во вред. Но поскольку он еще очень молод и
неопытен, а ему предстоит совсем другая жизнь, и состояние, которое он
унаследует, очень значительно, мне бы хотелось просить вас как его друга и
честного человека принять опеку над ним. Блюдите его, оберегайте от дурных
людей, но главное, напоминайте, что его долг творить, продолжать писать.
Спасая ему жизнь, я спасала его талант. Пускай пишет и служит обществу —
не только за себя, но и за тех, кто был сотворен на благо людям и в
помощь, а они загубили себя и свое дарование.
Голос у нее прервался, губы побелели, и она крепко сжала руки.
Казалось, накопившееся в душе отчаяние прорвется наружу, но она совладала
с собой, и лишь стиснутые руки свидетельствовали, с каким трудом ей это
далось.
Видя, как она страдает, и желая отвлечь ее, Поланецкий перевел
разговор в сугубо практическое русло.
— Да, жизнь Игнация изменится самым коренным образом, — сказал он, —
но я тоже надеюсь, что это пойдет ему только впрок... Зная его, трудно
предположить противное. Но не могли бы вы подождать год или хотя бы
полгода со вручением дарственной записи?
— Зачем?
— По причинам, которые прямо Игнация не касаются, но могут иметь свои
последствия для него. Не знаю, дошли ли до вас вести о том, что свадьба
Линеты Кастелли и Коповского расстроилась, и тетушка с племянницей
оказались вследствие этого в весьма щекотливом положении. Порвав с
Игнацием, они очень уронили себя в общем мнении, их имена сейчас у всех на
устах. И лучшим выходом для них было бы воротить Игнация, а, узнав про
дарственную, они уж, надо полагать, постараются этого добиться, и
неизвестно еще, устоит ли он при его болезни и по прошествии столь
небольшого времени...
Елена, нахмурив брови, с напряженным вниманием слушала Поланецкого.
— Нет, — сказала она наконец. — Думаю, что Игнаций сделает другой
выбор.
— Я догадываюсь, кого вы имеете в виду, но не забывайте, как сильно
он любил, если даже пережить своей утраты не мог.
Тут случилось нечто для Поланецкого неожиданное. Всегда такая
холодная и сдержанная, Елена беспомощно развела руками.
— Ну что ж... — сказала она, — если так... Если только с ней будет он
счастлив... Ох, знаю, что лучше бы без этого, но бывают положения, когда
человек над собой не властен и жить иначе не может, и...
Поланецкий взглянул на нее удивленно.
— И... пока жив, он всегда может избрать другой, лучший путь, —
помедлив, договорила она.
«Вот уж не ожидал услышать ничего подобного», — подумал Поланецкий и
сказал вслух:
— В таком случае идемте к Игнацию.
Завиловский сначала удивился, потом обрадовался, но, казалось, больше
для приличия. Словно разумом он понимал, какое счастье привалило, и
говорил себе: радуйся же, но в душе оставался безучастен. Зато как
сердечно и участливо расспрашивал Елену, что она задумала, что собирается
делать. Елена лишь вскользь обронила, что хочет удалиться от мира и
намерение ее неколебимо, принявшись заклинать Игнация не зарывать в землю
свой талант — это, видно, больше всего ее занимало, — не обманывать
возлагаемых на него ожиданий.
Она по-матерински наставляла его, а он со слезами на глазах повторял:
«Я опять буду писать, вот только совсем поправлюсь», — и целовал ей руки.
И не понять было, слезы это участия к ней или слезы ребенка, который
лишается доброй и ласковой покровительницы. Елена сказала, что отныне она
гостья в его доме и уедет через два дня.
Завиловский стал просить ее остаться еще хотя бы на недельку и просил
так горячо, что она согласилась, боясь огорчить его и тем повредить его
здоровью. Он успокоился и развеселился, как мальчуган, чьей прихоти
потакают.
Но под конец вечера задумался, словно стараясь припомнить что-то, и,
обведя всех отсутствующим взглядом, сказал:
— Странно, мне кажется, все это уже было.
— В прошлой твоей жизни, на другой планете? — спросил со смехом
Поланецкий, желая обратить все в шутку.
— Да, все это уже было когда-то, — повторил Завиловский.
— И стихи эти ты написал на Луне?
Завиловский взял со стола книжку, в раздумье посмотрел на нее и
сказал:
— Я опять буду писать — вот только совсем поправлюсь.
Поланецкий простился и ушел. В тот же вечер Стефания Ратковская
перебралась обратно к Мельницкой в свою комнатушку.
ГЛАВА LXII
Разрыв между Основскими, занимавшими в обществе довольно видное
положение, и свалившееся вдруг на Завиловского наследство были важнейшими
событиями, о которых говорил весь город. Те, кто утверждал, будто Елена
взяла Завиловского к себе с тайной мыслью выйти за него замуж, онемели от
изумления. Поползли новые сплетни и слухи: шептались, будто молодой поэт —
внебрачный сын покойного богача и пригрозил сестре судом за сокрытие
завещания, а та во избежание скандала предпочла ото всего отречься и
уехать за границу. По мнению других, уехала она из-за Ратковской, которая
якобы устраивала ей возмутительные сцены ревности, так что двери
порядочных домов перед Стефанией теперь навсегда закрыты. Нашлись и
поборники общего блага. Эти во всеуслышание заявляли, что Завиловская не
имела права так распоряжаться состоянием, давая понять: они на ее месте
распорядились бы иначе, с большей пользой для общества.
Словом, сплетники, любители вмешиваться в чужие дела, пустоболты и
низкие завистники распускали самые невероятные выдумки. Но вскоре новое
известие послужило пищей для пересудов: о дуэли между Основским и
Коповским, на которой Основский был ранен. Вернулся и сам Коповский,
овеянный славой герой бранных и любовных похождений. Умнее он, правда, не
стал, зато стал еще прельстительней и неотразимей в глазах дам и юных, и
немолодых, чьи сердца равно начинали биться при его появлении.
Получивший легкую рану Основский лечился в Брюсселе. Свирский вскоре
после дуэли получил от него коротенькое письмецо, извещавшее его, что
чувствует он себя хорошо и зимой собирается в Египет, но перед тем
завернет в Пшитулов. С этим известием Свирский побывал у Поланецких,
выразив опасение: не затем ли он возвращается, чтобы снова вызвать
Коповского.
— Я убежден, — сказал он, — что Основский нарочно подставил себя под
пулю. Он искал смерти. Мы немало практиковались с ним у Бруфини, и мне ли
не знать, как он стреляет. Он при мне в спичку попал, и пожелай он
прикончить Копосика, только мы его бы и видели.
— Возможно, что и так, — отозвался Поланецкий, — однако, раз он
пишет, что собирается в Египет, стало быть не думает умирать. Вот и пускай
возьмет Завиловского с собой.
— Верно, не мешало бы ему свет повидать. Я бы не прочь к нему
заглянуть. Как он поживает?
— Сегодня я еще не был у него, пойдемте вместе. Чувствует он себя
неплохо, странный только стал. Помните, какой гордый, сдержанный был? А
теперь вроде бы и здоров, но совсем как ребенок: чуть что, у него слезы на
глазах.
Они вышли вместе на улицу.
— Елена еще здесь?..
— Здесь. Он так огорчен ее отъездом, что она сжалилась над ним:
хотела уехать через неделю, а вот уже и вторая подходит к концу.
— А что она, собственно, намерена предпринять?
— Ничего определенного она не говорит. Но, вероятно, уйдет в
монастырь и до конца дней будет за Плошовского молиться.
— А Стефания Ратковская?
— Стефания по-прежнему у Мельницкой живет.
— Игнасик очень скучает по ней?
— Первые дни скучал, а теперь словно вовсе позабыл.
— Если он в течение года не женится на ней, я, ей-богу, опять сделаю
ей предложение. Такая будет преданной женой.
— И Елена в глубине души за этот брак. Но что из этого выйдет, трудно
сказать.
— Э, да я уверен, что женится, а про себя — это я просто так мелю.
Никогда я не женюсь.
— Знаю, знаю, жена говорила про ваш вчерашний зарок, да только
смеется над ним.
— А я и не зарекаюсь, просто не везет.
Разговор прервало появление экипажа, в котором сидели Краславская с
дочерью. Ехали они в сторону Аллеи: как видно, подышать воздухом. День был
ясный, но холодный, и Тереза укутывала мать в теплое пальто, настолько
этим поглощенная, что не заметила их и не ответила на поклон.
— Я был на днях у них, — сказал Свирский. — Она добрая женщина!
— И, говорят, заботливая дочь, — отозвался Поланецкий.
— Да, я заметил. Но мне, закоренелому скептику, подумалось:
«Нравится, наверно, играть роль заботливой дочки». Женщины часто совершают
добрые поступки из желания покрасоваться — вы разве не примечали?
Свирский не ошибался; роль самоотверженной дочери Терезе
действительно нравилась, но говорила в ней также искренняя привязанность к
матери, чья болезнь, как видно, растопила лед в ее душе. Высказав верное
наблюдение, Свирский не развил его дальше, а именно: как к новой шляпке
женщина подбирает мантильку, платье, перчатки, так и с добрыми поступками.
Один обязывает к другому, и вся душа преображается. Благодаря этому
свойству женщина всегда сохраняет возможность стать лучше.
Тем временем дошли до Завиловского, который принял их с
распростертыми объятиями, — как все выздоравливающие, он очень радовался
посетителям. Услыхав, что Свирский едет в Италию, он стал просить взять
его с собой.
«Ага? — подумал художник. — О Стефании, стало быть, мы не помышляем!»
А Завиловский рассказывал, как давно мечтает об Италии, уверяя, что
нигде ему так легко не писалось бы, как там, под сенью памятников
искусства и увитых плющом древних руин. Его столь очевидно радовала и
увлекала эта мысль, что добряк Свирский легко дал себя уговорить.
— Но на этот раз я там долго не пробуду, — предупредил он, — я тут
подрядился сделать несколько портретов и к Поланецкому обещался на
крестины. — И оборотился к нему: — Кого крестить-то будем, дочь или сына?
— Да мне все равно, бог бы дал только, чтобы разрешилась
благополучно, — ответил Поланецкий.
И когда Свирский с Завиловским принялись составлять план поездки,
попрощался и ушел. В конторе ждала неразобранная вчерашняя почта, и,
уединясь в своем кабинете, он взялся просматривать письма и заносить в
записную книжку неотложные дела. Но через некоторое время вошел недавно
нанятый рассыльный и сказал, что его желает видеть какая-то дама.
Поланецкий переполошился. Почему-то он решил, что это непременно
должна быть Тереза Машко. И в предчувствии неприятной сцены и объяснений у
него тревожно забилось сердце.
Но, к величайшему его удивлению, в дверях показалась веселая,
улыбающаяся Марыня.
— Что, не ожидал? — спросила она.
Обрадованный Поланецкий вскочил и стал целовать ей руки.
— Ах ты, милая моя! Вот уж правда сюрприз! — твердил он. — Как это
тебе пришло в голову зайти?
И, придвинув кресло, стал ее усаживать, как дорогого, почетного
гостя. Его сияющее лицо без слов говорило, как он рад ее видеть.
— А у меня есть кое-что интересное для тебя, — сказала Марыня. — Все
равно мне предписано ходить, вот я и решила к тебе заглянуть. А ты кого
ждал? Признавайся!
И она, смеясь, погрозила ему.
— Сюда столько народу приходит, — отвечал он. — Во всяком случае,
тебя я не ждал. Ну так что там у тебя?
— Смотри, какое я письмо получила.
Поланецкий взял и прочел:
«Дорогая и любимая пани! Пусть вас не удивляет, что я обращаюсь к
вам: ведь вы скоро сами станете матерью и должны понять, как надрывают
материнское сердце страдания ребенка (нет нужды, что Линета не дочь мне, а
племянница). Поверьте, мной движет лишь желание хоть немного облегчить
горе бедной девочки, тем паче что главная виновница всего — я. Может быть,
вас удивят мои слова, но это сущая правда. Да, я всему виной! Нельзя было
настолько терять голову, приносить в жертву свое дитя из-за того только,
что гадкий, безнравственный человек, воспользовавшись тем, что Лианочке
стало дурно, осмелился коснуться ее чистых уст. Но и Юзек Основский
виноват, подступивший к Коповскому с требованием жениться, — наверно, уже
тогда в чем-то его подозревал и хотел таким образом от него избавиться.
Видит бог, недостойно жертвовать чужой жизнью и счастьем ради собственного
благополучия. Ах, дорогая пани, мне и самой поначалу показалось, что
ничего другого не остается, как пойти за этого негодяя, и Лианочка уже не
вправе притязать на Игнация. И я же сама, нарочно, думая облегчить для
него утрату и смягчить его страдания, еще и написала ему, будто Лианочка
выходит замуж по велению сердца... Лианочка — и Коповский! Но бог
справедлив, он этого не допустил. Едва я поняла, что брак этот равносилен
для нее смерти, мы обе стали ломать голову единственно над тем, как
порвать с ним. О возобновлении отношений с Игнацием, конечно, и речи быть
не может: Лианочка изверилась в людях и в жизни и нипочем на это не
согласится. Про это письмо она даже и не знает. Ах, знали бы вы, дорогая
пани, как потряс ее поступок пана Завиловского и сколько ей здоровья
стоил, вы бы ее пожалели. Не должен он был этого делать, хотя бы ради нее.
Но; увы, все мужчины — эгоисты, только о себе думают. Ее же в этом
винить — все равно что новорожденного младенца. Лианочка тает как свечка,
с утра до ночи терзаясь, что стала невольной виновницей несчастья, которое
могло стоить Игнацию жизни. Не дальше чем вчера она со слезами меня
умоляла в случае ее смерти заменить ему мать и заботиться о нем, как о
собственном сыне. Изо дня в день твердит, что он, наверно, ее проклинает,
а у меня, глядя на нее, сердце разрывается. Доктор-то ведь говорит:
продлится такое состояние — он ни за что не ручается. Я уповаю на бога, но
и вас умоляю: помогите несчастной матери, присылайте хоть изредка весточки
о нем — или напишите лучше, что он здоров, спокоен, простил ее и забыл; я
ей покажу письмо, и пусть бедняжка хоть капельку успокоится. Я пишу
путано, но вы поймете, что со мной творится при виде мучений, которые
терпит эта невинная жертва. Господь вознаградит вас за доброту, я же буду
молиться, чтобы ваша дочка, если бог девочку пошлет, была счастливей моей
бедной Лианочки».
— Ну, что скажешь? — спросила Марыня.
— Я думаю, до них уже дошла весть о наследстве, — сказал
Поланецкий, — и еще мне кажется, что письмо, хотя и адресовано тебе,
предназначено для Игнация.
— Да, пожалуй. Написано не без задней мысли. Но, должно быть, им
несладко приходится.
— Еще бы! Прав Основский, когда писал, что тетушку постигло
разочарование, но она не хочет в этом признаваться. Знаешь, что Свирский о
Линете сказал? Я не стану повторять, он выразился резко, но в общем
считает, что на ней теперь женится разве дурак или безнравственный
человек. Они сами это понимают, и, конечно, им невесело. А может, и
совесть заговорила, хотя вряд ли, письмо уж больно неискреннее. Игнацию не
показывай!
— Нет, конечно, — ответила Марыня, которая всей душой была на стороне
Стефании.
А Поланецкий, следуя за ходом преследовавших его мыслей, почти
дословно повторил ей то, что говорил самому себе: кара настигает, как
возвратная волна.
— Зло в силу некой закономерности не остается безнаказанным, — сказал
он, — и они пожинают, что посеяли.
Марыня в задумчивости водила зонтиком по полу.
— Ты прав, Стах, — сказала она, подняв свой ясный взор на мужа, —
расплата неминуема, но душевные терзания и муки совести — тоже кара, и
бог, принимая это как покаяние, не наказывает больше.
Ничего лучше этих простых слов Марыня не могла бы придумать, знай она
даже, что мучает ее мужа, и пожелай его утешить и приободрить. Поланецкий
жил с некоторых пор в ожидании несчастья, в постоянном страхе. А из ее
рассуждения следовало, что его мучения и раскаяние и есть кара, волна, уже
настигшая его. Да, он вамучился, настрадался, но если в этом искупление
вины, то готов страдать вдвойне! Прямодушие ее, честность и доброта,
которая исходила от нее, его умиляли, и ему захотелось обнять ее, но
боязнь взволновать — и робость, которую он испытывал перед ней в последнее
время, — удержали.
— Ты права. И добра бесконечно.
Она улыбнулась ему, обрадованная похвалой. После ее ухода Поланецкий
долго провожал ее взглядом, стоя у окна. Издали наблюдал он, как она идет,
тяжело ступая, откинувшись назад, видел выбившиеся из-под шляпки пряди
темных волос, и вдруг с глубочайшей нежностью ощутил, что она дороже ему
всего на свете, что он одну ее любит и будет любить до самой смерти.
Два дня спустя Поланецкий получал от Машко коротенькую прощальную
записку.
«Сегодня уезжаю, — писал Машко. — Постараюсь заглянуть к тебе, но на
всякий случай прощаюсь и благодарю за доброе отношение ко мне. Дай бог,
чтобы у тебя, не в пример мне, все было хорошо. Очень хотелось бы
повидаться, и, если сумею, около четырех забегу на минутку в контору. Еще
раз прошу: не забывайте мою жену и поддержите ее, когда от нее отвернутся.
И за меня заступись перед ней, когда начнут меня осуждать. Уезжаю в Берлин
в девять вечера и не таясь. До свидания, будь здоров, еще раз спасибо за
все.
М а ш к о».
Поланецкий заблаговременно пришел в контору и около часа прождал его.
«Не придет, — решил он. — И слава богу!» Домой он отправился с чувством
облегчения оттого, что удалось избежать неприятной встречи. Но вечером
почувствовал жалость к нему. Хотя, думалось ему, Машко избрал в жизни
дурной, неверный путь, он порядком намучился, натерпелся и тяжко за это
поплатился под конец, чего рано или поздно можно было ожидать; но если мы,
предвидя такой исход, продолжали знаться с ним и принимать его у себя, тем
непростительней теперь отвернуться от него. Не могло быть сомнений, что
Машко будет приятно, если он придет его проводить, и, поколебавшись
немного, он отправился на вокзал.
По дороге ему пришло в голову, что он увидит Терезу, но ясно было:
встречаться все равно придется, а отступать сейчас было бы трусостью.
Рассуждая таким образом, пришел он на вокзал. Там, в небольшом зале
первого класса, ожидали уже несколько человек, и столы были завалены
ручной кладью, но Машко не видно было. Лишь вглядевшись повнимательней,
узнал он в сидевшей в углу молодой женщине под вуалью Терезу.
— Добрый вечер, — подходя, сказал Поланецкий. — Я пришел проститься с
вашим мужем. Но куда он подевался?
— Он сейчас вернется, за билетами пошел, — с легким кивком ответила
она своим обычным бесстрастным голосом.
— За билетами? Разве вы тоже едете?
— Нет. Я хотела сказать: за билетом.
Говорить было не о чем; но тут подошел Машко в сопровождении
носильщика, которому он отдал билет и деньги, велев сдать вещи в багаж. В
длинном пальто с пелериной, в мягкой фетровой шляпе, в пенсне на золотой
цепочке, со своими роскошными бакенбардами он походил на дипломата. Но
Поланецкий заблуждался, полагая, что Машко рад будет его увидеть. Он
бросил, правда: «Вот спасибо, что приехал», — но небрежно и мимоходом, как
при самом обычном прощанье.
— Ну, — сказал он, озираясь по сторонам, — все в порядке! Но где же
мой саквояж? А, вот он! Отлично! — И, оборотясь к Поланецкому, повторил: —
Спасибо, что приехал. Окажи мне в таком случае еще одну любезность: отвези
жену домой или хотя бы посади на извозчика. Тереня, пан Поланецкий
проводит тебя домой. Отойдем на минутку, дорогой, надо еще кое-что тебе
сказать. — И, отведя Поланецкого в сторону, продолжал торопливо: — Отвези
ее непременно! Я объяснил свой отъезд делами, но ты заметь, как бы между
прочим, что удивлен, почему это я уезжаю перед самым судом. Ведь так,
дескать, процесс легко и проиграть, если меня задержит что-нибудь
непредвиденное. Я хотел зайти, чтобы специально об этом попросить, но сам
знаешь, как перед отъездом... Дело слушается через неделю!.. Я скажусь
больным. В суд за меня явится мой помощник, начинающий адвокат, и,
конечно, проиграет. Но это можно будет объяснить случайностью. В отношении
жены я принял необходимые меры. Имущество записано на ее имя, у нее и
ложки не отнимут. Есть у меня один проект, хочу предложить его
кораблестроительной компании в Антверпене. И если удастся контракт
заключить, то-то здесь шуму будет!.. В таком случае почему бы и не
вернуться, по сравнению с этаким предприятием тяжба из-за Плошова — сущий
пустяк. Но сейчас некогда об этом распространяться. Да, если бы не тяжелые
минуты, которые ждут мою жену, и горя бы мало, но теперь мне все это — вот
так! — Он приставил ладонь ребром к горлу и продолжал еще торопливей: —
Что ж, не повезло, но с кем не бывает. Впрочем, жалеть уже поздно. Что
было, то было, но я делал все, что мог, и сейчас тоже не собираюсь сидеть
сложа руки. Я рад, что по закладной ты хоть часть своих денег вернешь.
Было бы время, рассказал бы тебе подробней о моем проекте, сам бы увидел:
такое не всякому в голову придет. Может и с вашей фирмой дело придется
иметь. Видишь, я не сдаюсь... И жену обеспечил. Да, не повезло, не
повезло! Но другие на моем месте кончили бы хуже, разве нет? Однако пора
возвращаться к жене.
Поланецкий слушал его с неприязнью. Отдавая должное его душевной
стойкости, он не чувствовал в Машко достаточной уравновешенности, которая
отличает предприимчивого дельца от авантюриста. Казалось, уже сейчас есть
в нем что-то от потрепанного жизнью пройдохи, который долго еще будет
хорохориться, пока не докатится со своими проектами до того, что будет
ходить в стоптанных ботинках и в компании таких же неудачников
разглагольствовать в захудалых кофейнях о былом своем величии. Подумалось
заодно, что виной всему жизнь, основанная на лжи, и сколько бы Машко ни
бился, ему при всем уме не вырваться из тенет лжи.
И сейчас притворяется перед женой. Перед ней, конечно, поневоле; но
вот зал стал заполняться людьми, среди которых оказались знакомые,
подходящие поздороваться, обменяться несколькими словами, как всегда на
вокзале, и Машко отвечал с такой высокомерной сн
...Закладка в соц.сетях
