Жанр: Электронное издание
semya_polaneckih
... характера не хватит.
— Это у вас-то? Послушайте, я расскажу вам одну презабавную историю.
В Бельгии познакомился я с двумя сестрами по фамилии Уотерс. У них был кот
Мату, которого они обе обожали. Ласковый такой, кажется, мухи не обидит. И
вот одной подарили ручного зайца. И что вы думаете? Кот его так боялся,
что со страху прыгал на шкафы, на печь, куда попало. И вот пошли они
как-то погулять и по дороге спохватились, что кот с зайцем остались. «А не
обидит его Мату?» — спрашивает одна сестра другую. «Мату? Да у него
поджилки от страха трясутся», — и спокойно идут себе дальше. Возвращаются
через часок, и... угадайте, что случилось? От зайца одни уши остались! Вот
и с женщинами так же. Делают вид, будто нас боятся, а потом от нас — рожки
да ножки.
И Поланецкий рассмеялся, а Марыня вторила ему.
— И от меня рожки да ножки останутся, я уж знаю, — прибавил он, сам,
впрочем, не веря себе, убежденный, что у них все будет иначе.
— Нет, у меня характер не такой, — задумчиво ответила Марыня.
— Тем лучше, — заметил Поланецкий. — Знаете, жизненный опыт
подсказывает мне, что верховодит обычно тот, кто эгоистичней.
— Или кто меньше любит.
— Это одно и то же. Про себя одно могу сказать: свяжи меня жизнь с
какой-нибудь мегерой, я бы ее вот как в руках держал (он растопырил пальцы
и сжал их в кулак). Но с такой голубкой, как вы, совсем другое дело. С
вами, боюсь, придется воевать, чтобы вы не слишком забывали о себе, думая
о других. Такая уж у вас натура — я знаю, кого в жены беру. Впрочем, не
только я так считаю, вон Машко, не бог весть какой мудрец, и тот сказал:
«Она с тобой может быть несчастлива, но ты с ней — никогда». И он прав.
Интересно, как он со своей женой будет обращаться. У него ведь рука
твердая.
— Он сильно влюблен?
— Не так, как недавно, когда вы с ним кокетничали.
— А он заслужил примерным поведением, не то что некоторые.
— Машко и эта Краславская — странная пара. Она недурна собой,
несмотря на бледность и на свои красные глаза. Но Машко женится из-за
денег. Он думал, она его тоже не любит, и после дуэли с Гонтовским (тоже
нашелся рыцарь!) не сомневался, что они воспользуются случаем и порвут с
ним. Оказалось, ничего подобного, и представьте, теперь его тревожит, что
все складывается слишком уж благополучно... Ему это кажется
подозрительным. Вообще тут много загадочного. Говорят, отец невесты жив...
Бог его знает!.. Нелепость какая-то. Счастья там не будет, во всяком
случае, как я себе его представляю.
— А как вы представляете?
— По-моему, счастье — это когда жене во всем доверяешь, вот как я
вам, и ясно видишь жизненную цель.
— А по-моему, счастье — быть любимой; во это еще не все.
— Что же еще?
— Быть достойной любви и... — запнулась Марыня, ища нужных слов, и
докончила: — Мужа уважать... И трудиться вместе с ним.
ГЛАВА XXVIII
Поланецкий не ошибался. У Машко все шло настолько гладко, невеста и
будущая теща вели себя так примерно, что это повергало его во все большее
беспокойство. Он сам подсмеивался над своими страхами, но однажды,
поскольку с некоторых пор не имел секретов от Поланецкого, заявил ему с
цинической откровенностью:
— Они сущие ангелы, но у меня от их доброты волосы дыбом встают.
Сдается мне, здесь что-то неладно.
— Ты лучше бога благодари!
— Нет, слишком уж они добродетельны! Никаких недостатков, даже
тщеславия. Вчера, например, объясняю им, что адвокатскую практику веду из
убеждения, что в наши дни даже выходцы из лучших семей должны делать
что-то, работать, служить. Угадай, что они ответили? Что это, дескать,
занятие ничуть не хуже другого и любой труд почетен, а стыдиться его могут
только люди пустые и никчемные. Целый фейерверк общих мест выпустили, так
что мне тоже захотелось подпустить какую-нибудь прописную истину вроде:
«Добродетель — превыше всего», и тому подобное. Нет, что-то тут нечисто,
уж поверь мне. Я думал, причина в папаше, но, оказывается, нет. У меня уже
есть о нем кое-какие сведения: живет в Бордо, прозывается мосье де Лангле,
у него семья — незаконная, но большая, которую он содержит на средства,
посылаемые пани Краславской.
— Ну и чем тебе это мешает?
— Мне? Ничем.
— Если так, то несчастные они женщины, больше ничего.
— Да, если б их доход равнялся их несчастью. Я ведь в стесненных
обстоятельствах, не забывай. Если же они и вправду состоятельные и вообще
такие, какими кажутся, я еще, пожалуй, влюблюсь, что достаточно глупо. А
если у них ничего нет — тоже могу влюбиться, что уже глупее глупого.
Барышня начинает мне нравиться.
— Ты не прав, это совсем не глупо. Только помни о своих делах и
немножко о моих. Приближается срок платежа, а я, как тебе известно, в
таких вопросах непреклонен.
— Я еще не совсем выдохся, кредит имею. А вы все-таки обеспечены
ипотекой. Впрочем, на днях у Краславских званый вечер, будет оглашена наша
помолвка, после чего я рассчитываю узнать о них что-нибудь подостоверней.
Нет, чтобы такой деловой человек, как я, и кинулся головой в омут...
Просто уму непостижимо, — продолжал Машко свой монолог. — С другой
стороны, даже у самых осведомленных людей нет и тени сомнения в
состоятельности Краславских. Вот только это их благородство
настораживает!..
— Твои опасения скорее всего необоснованны, — перебил с некоторым
раздражением Поланецкий. — Хотя не такой уж ты и деловой человек, милый
мой, все из себя барина строил и до сих пор строишь, вместо того чтобы
просто заработок искать.
Через несколько дней у Краславской действительно состоялся раут по
случаю помолвки дочери с Машко; была звана и Марыня — Краславская, которой
импонировали Плавицкие с их знатной родней, не уклонялась от знакомства с
ними, не то что с Бигелями. Машко пригласил своих приятелей, блиставших
больше именами, чем умом, — все молодых людей с моноклями в глазу и прямым
пробором в волосах. Были среди них пять братьев Выжей: Мизя, Кизя, Бизя,
Брелочек и Татусь, прозванных «спящими красавицами», потому что оживали
они только на масленицу, на время балов, когда энергично работали ногами,
а потом на весь пост опять впадали в спячку, во всяком случае, умственную.
Букацкий любил их и все над ними потешался. Приглашен был также барон Кот,
который, узнав случайно, что жил в незапамятные времена некий Кот из
Дембна, стал прибавлять каждый раз, когда его представляли: «из Дембна», и
на все, что ему ни говорили, отвечал: «Quelle drole d'histoire!»* Машко
был со всеми ними на «ты», хотя и несколько третировал, — так же, как
Коповского, молодого человека с красивой прической и столь же красивыми,
но совершенно бараньими глазами. Из людей более солидных были Поланецкий и
Кресовский. Пригласила Краславская и десяток дам с дочками — за ними с
привычной небрежностью ухаживали братья Выжи, но девичьи их сердца
замирали лишь при приближении гамлетичного Коповского, чей ум вполне мог
уместиться в «ореховой скорлупке», — на том и кончалось его сходство с
Гамлетом, но их это не смущало. Несколько плешивых стариков дополняли
собравшееся в гостиной общество.
Невеста в белом платье была хороша необыкновенно, не портили ее даже
красные глаза. Загадочное, сонное выражение сообщало ее лицу какую-то
особенную женственность и прелесть. Чем-то она напоминала картины
Перуджино. Внезапно оживляясь, она вспыхивала, как лампа матового стекла,
но быстро угасала, что, впрочем, не лишало ее очарования. В тот вечер в
легком белом платье она казалась привлекательней обычного. И Поланецкий
отметил про себя: эта женщина с холодным сердцем и холодным умом — вполне
подходящая жена для такого вот Машко, для которого тоже важней всего
светские приличия. Уже сейчас можно предсказать: их супружеская жизнь
уподобится прохладному серому дню, когда солнце не греет, но зато и грозы
можно не опасаться. Вот сидят оба в углу гостиной, в стороне от остального
общества, но не дальше, чем предписывается правилами хорошего тона, и
внимания оказывают друг другу ровно столько, сколько полагается; Машко с
ней нежен, но в меру, в его обхождении угадывается прежде всего желание
выглядеть вполне correct**, — и она платит ему той же монетой. Любезно
улыбаются, заглядывают друг дружке в глаза, он разговорчивей, как и
пристало будущему главе семейства; словом, являют собой самую идеальную и
образцовую пару, если подходить со светскими мерками. «Я бы не выдержал
такой пытки», — думал Поланецкий. И вдруг вспомнил беднягу доктора,
который так любил ее, а теперь гниет в могиле где-то в тропиках, всеми
позабытый, будто его и не было на свете, а она сидит себе невозмутимая,
вся в белом, со светской улыбкой на устах. Его взяла злость. Он не просто
порицал ее спокойствие, ему претила бесчувственность, эта летаргия души,
недуг, еще недавно столь модный и громогласно превозносимый поэтами,
почитаемый за нечто демоническое, но с тех пор изрядно опошлившийся и
ставший верным признаком умственной и моральной нищеты. «Дура самая
настоящая, и еще бессердечная притом», — подумал он. И понял, почему Машко
не верит в их благородство, и Машко сразу вырос в его глазах как
проницательный и умный человек.
_______________
* Вот забавная история! (фр.)
** корректно (фр.).
Затем он принялся сравнивать с Краckавской свою невесту и с
удовлетворением установил: «Нет, Марыня на нее не похожа». Глядя на нее,
он отдыхал душой. Краславская была словно тепличный цветок, лишенный
притока вольного воздуха, а от Марыни веяло свежестью и силой. Но, даже
подходя со светскими мерками, сравнение оказывалось в пользу Марыни.
Поланецкий не был противником так называемой светскости, которая если не
всегда, то часто свидетельствовала, по его понятиям, о душевном
благородстве, особенно у женщин. И, переводя взгляд с одной на другую,
пришел к заключению, что Краславской светскость привита воспитанием,
отчего она держится несколько неестественно, а у Марыни это врожденное.
Это натура ее, родовая суть, облагороженная вековой культурой, у
Краславской же — наружность, наряд. Не во всем соглашаясь с Букацким, но
отдавая должное меткости его суждений, он вспомнил, как тот говорил:
женщин, независимо от происхождения, можно разделить на патрицианок, у
которых культура, нормы поведения, духовные потребности в самой крови, и
на плебеек, для кого все это нечто вроде мантильи, накидываемой к приходу
гостей.
И, любуясь благородным профилем Марыни, Поланецкий с самодовольством
парвеню, который женится на княжне, подумал, что будущая его жена в полном
смысле слова патрицианка. К тому же патрицианка красивая. Женщине, чтобы
заблистать, недостает подчас фона да капельки счастья. Так и Марыня, после
Литкиных похорон показавшаяся Поланецкому чуть не дурнушкой, поражала
теперь своей красотой. По сравнению с ней Краславская была точно линялое
платье рядом с новым, и, если бы приданое Марыни могло тягаться с ее
внешностью, она прослыла бы здесь первой красавицей. Братья Выжи, вздевая
пенсне на носы, уже и так с интересом обращали к ней свои лошадиные лица,
а барон Кот «из Дембна» развязно заметил: хорошо, что она помолвлена, а то
бы и он «втюрился».
В тот вечер Поланецкий обнаружил, что ревнив, — свойство, которого он
раньше за собой не замечал. Причем ревнив совершенно безосновательно: ведь
он много раз имел возможность убедиться, что Марыня вне всяких подозрений
и ей слепо можно верить. В свое время он ревновал ее к Машко, но то было
понятно, а теперь сам становился в тупик: почему так бесит его, что
какой-нибудь Коповский с личиком херувима и птичьими мозгами подсаживается
к Марыне и из приличия занимает ее дурацким разговором, а она тоже из
приличия любезно ему отвечает. «Не может же она, в самом деле, язык ему
показать!» — стал он себя урезонивать. Но потом ему показалось, что она
больно уж часто к нему поворачивается, слишком ласково смотрит и чересчур
благосклонно с ним беседует. И за ужином, сев рядом с ней, он угрюмо
молчал, а на вопрос, что с ним, не нашел ничего лучше, как сказать:
— Не хочу портить впечатление, произведенное на вас паном Коповским.
Ей приятно было, что он ревнует, и она, сделав усилие, чтобы не
рассмеяться, взглянула на него с притворной серьезностью.
— Вы тоже находите, что в нем что-то есть?
— Еще бы! Когда он по улице идет, можно подумать, что прическу свою
несет, проветривает, чтобы ее моль не съела.
— Гадкий ревнивец! — прошептала Марыня, все еще сдерживая смех, но в
глазах ее запрыгали веселые искорки.
— Я? Вот уж нет.
— Ну так и быть, перескажу наш разговор. Вчера во время концерта —
вы, наверно, слышали — у одного музыканта был каталептический обморок.
Кто-то рядом с нами заговорил об этом, и я так, между прочим, спросила у
Коповского, приходилось ли ему видеть случай каталепсии. Знаете, что он
мне на это ответил? Что у каждого может быть свое мнение. Ну, как вам это
нравится? Не правда ли, что-то в нем есть?
Поланецкий, перестав сердиться, рассмеялся.
— Он не понимает, о чем его спрашивают, вот и отвечает невпопад, —
сказал он.
Остальную часть вечера они проведи вместе в добром согласии.
Прощаясь — Плавицкие не могли его подвезти в двухместной пролетке, —
Марыня спросила:
— Придете к нам завтра обедать, противный вы насмешник?
— Приду, потому что люблю вас, — отвечал Поланецкий, укрывая ей ноги
меховой полостью.
— И я вас, — шепнула она ему на ухо, словно сообщая великую тайну.
И хотя он сказал, что чувствовал, слова Марыни были ближе к правде.
Домой Поланецкий возвращался в сопровождении Машко. По дороге
говорили о вечере. И Машко рассказал, что перед прибытием гостей попытался
было поговорить с Краславской на деловую тему, но не получилось.
— Была удобная минута, — объяснял он, — и я совсем было решился,
конечно, в самой деликатной форме, спросить. Но смелости не хватило. Да и
вообще, почему, собственно, сомневаться, что у моей невесты есть приданое?
Потому только, что они обходятся со мной лучше, чем я ожидал? Шутки
шутками, но я боюсь заходить слишком далеко. Что, если мои опасения
окажутся напрасными и деньги у них есть? Тогда моя чрезмерная
настойчивость может показаться слишком уж утилитарной. Этого тоже не стоит
упускать из вида, чтобы не потерпеть крушения у самой гавани.
— Ну ладно, допустим — и скорей всего это так, — что деньги у них
есть. А если нет? Что ты намерен делать? Порвешь с ней или женишься
все-таки?
— Нет, в любом случае не порву, потому что ничего не выгадаю. Если
свадьба расстроится, все равно меня это от банкротства не спасет. Выложу
им начистоту, в каком я положении, и, полагаю, панна Краславская сама мне
откажет.
— А если не откажет?
— Тогда влюблюсь в нее и постараюсь как-нибудь поладить с
кредиторами. Перестану, как ты говоришь, «барина из себя строить» и
примусь зарабатывать на нас обоих. У меня репутация неплохого адвоката.
Впрочем, ты знаешь.
— Весьма с твоей стороны похвально, но ни мне, ни Плавицким от этого
еще не легче.
— Вы в лучшем положении, чем другие, — у вас на крайний случай
остается Кшемень. Ты возьмешь имение в свои твердые руки и сумеешь выжать
из него доход. Хуже с теми, кто верил мне на слово; честно говоря, это
меня больше волнует. Я пользовался полным доверием — и до сих пор еще
пользуюсь... Это мое самое больное место; но если б немножко подождали,
выкрутился бы как-нибудь... А капелька семейного счастья только помогла бы
работать...
Машко не докончил: они были у дома Поланецкого. Но перед тем как
попрощаться, он сказал вдруг:
— Я знаю, в глубине души ты меня считаешь мошенником. Но я честней,
чем тебе кажется. Да, я важного барина из себя строил, как ты выражаешься,
мне ужом приходилось изворачиваться, не всегда идти к цели прямым путем.
Но я устал ловчить и, честно говоря, истосковался по счастью, которого в
жизни не имел. Поэтому и хотел жениться на твоей теперешней невесте, хотя
у нее нет состояния. А что до панны Краславской, веришь ли, иногда мне
хочется, чтобы и у нее не оказалось денег, но чтобы она не отвернулась от
меня, узнав, что и я весь тут. Честное слово... Ну, спокойной ночи!
«Ну и ну! — подумал Поланецкий. — Это что-то новое».
Войдя в ворота, он в удивлении остановился перед своей квартирой:
оттуда доносились звуки фортепиано. Это оказался Вигель, который ждал его
уже часа два, по словам слуги.
Сперва Поланецкий встревожился, но рассудил, что он не стал бы
играть, случись что-нибудь. И действительно: Бигелю срочно понадобилась
его подпись по делу, которое предстояло завершить завтра утром.
— Чего же ты не оставил бумагу и не пошел домой спать? — спросил
Поланецкий.
— А я уже поспал у тебя на диване, а потом сел поиграть. Когда-то я
изрядно играл на фортепиано... не хуже, чем на виолончели, но сейчас
пальцы не слушаются. Твоя Марыня, кажется играет. Когда в семье
музицируют, это приятно!
— Моя Марыня? — засмеялся своим добрым, сердечным смехом
Поланецкий. — Моя Марыня играет совсем по евангельскому изречению: «Не
ведает левая, что творит правая». Она, бедняжечка, ни на что не
претендует, играет, разве уж очень попросят.
— Ты вроде бы подтруниваешь, но так трунят только влюбленные.
— А я и есть самый настоящий влюбленный. По крайней мере, мне так
кажется. И в последнее время все чаще, должен тебе сказать. Выпьешь чаю?
— Пожалуй. Ты от Краславских?
— Да.
— Ну и как там Машко? Пристает наконец к берегу?
— Мы только что расстались. Он меня проводил до самого дома. Машко —
он иной раз такое скажет... Кто бы ожидал.
Обрадовавшись собеседнику — ему давно хотелось поговорить по душам, —
Поланецкий пересказал Бигелю свой разговор с Машко, выразив удивление
относительно того, что даже такому человеку не чужды романтические порывы.
— Он не мошенник, — сказал Бигель, — он только еще вступил на этот
скользкий путь, и все из-за тщеславия и боязни, что скажут в свете. Но, с
другой стороны, эта боязнь и спасает его от окончательного падения. А что
до романтических порывов... — Бигель откусил кончик сигары, осторожно
поднес к ней спичку, закурил, наморщив лоб, затем сел поудобней и
продолжал: — Букацкий отпустил бы в связи с этим десяток иронических
замечаний насчет нашего общества. Он вот издевается над тем, что мы не
можем жить без привязанностей, — помнится, ты так мне говорил. Считает,
что это глупо и бессмысленно, а по-моему, это добрый знак. Каждый должен в
жизни что-то совершить, а мы что можем? Денег у нас нет, практического ума
и дальновидности мы почти лишены, хозяйствовать не умеем; единственно, что
нам дано, — кого-то или что-то любить: дар почти неосознанный, скорее
настроение, наклонность или потребность. Я ведь, знаешь, человек деловой,
положительный, здраво на вещи смотрю. И об этом только из-за Букацкого
говорю... Потому что в другой стране твой Машко был бы шельма
первостатейный. Я много знаю таких. А у нас и под личиной мошенника что-то
человеческое можно обнаружить — и ничего удивительного тут нет! Ибо пока в
душе тлеет хоть искра добра, ты еще не совсем оскотинился, а в нас есть
эта искра благодаря потребности любить.
— Ты мне Васковского напоминаешь. То, что ты говоришь, очень похоже
на его теорию о миссии славян как самого молодого европейского народа.
— Васковский тут ни при чем! Я говорю, что думаю. И убежден: без
этого мы на части распадемся, как бочка без обруча.
— Послушай, что я тебе скажу. Я давно это для себя решил. Любить или
не любить что-то или кого-то — это каждый вправе выбирать. А вот вообще не
любить, ничего и никого, — нельзя. Я много думал об этом. После смерти
Литки казалось мне и кажется иногда до сих пор, будто что-то во мне
перегорело. Бывают минуты — не знаю, как тебе объяснить, — апатии,
опустошенности, сомнения меня одолевают, и если я все-таки женюсь, то
поступаю сознательно, чтобы эта неопределенная потребность в любви
получила твердую, реальную почву...
— Не только поэтому, — возразил неумолимо логичный Бигель, — ты ведь
не из чисто рассудочных побуждений женишься. Невеста твоя — славная,
красивая девушка, тебя к ней влечет, и не внушай себе, будто это не так, а
то я и тебя в притворстве заподозрю... А сомнения, милый мой, это перед
женитьбой вещь обычная. Вот я, вроде бы никакой не философ, а перед
свадьбой раз по десять на дню себя спрашивал: крепко ли я свою невесту
люблю? И так ли, как надлежит? И может это не любовь, а страсть? Бог знает
что выдумывал! А женился — жена мне попалась хорошая — и успокоился. И вам
с Марыней будет хорошо, только не надо усложнять, в себе копаться, свои
ощущения анализировать, это самое последнее дело.
— Может, и так, — отвечал Поланецкий. — Я не из числа тех, кто, лежа
кверху брюхом, с утра до вечера копается в себе, но все же нельзя на
некоторые факты глаза закрывать.
— На какие факты?
— На такие, например, что вначале мое чувство к Марыне было иным.
Надеюсь, оно снова станет прежним, к этому, кажется, идет. Женюсь я
вопреки этим своим наблюдениям, закрываю на них глаза, но совсем откинуть
их не могу.
— Ну что ж, дело твое.
— Но еще я считаю, что лучше пусть окна выходят на солнечную сторону,
иначе в квартире будет холодно.
— Вот это ты хорошо сказал.
Зима между тем пошла на убыль, пост близился к концу, а тем самым
приближался и срок свадьбы как Поланецкого, так и Машко. Приглашенный
шафером Букацкий прислал Поланецкому письмо, в котором, между прочим,
говорилось: «Выводить высшую творческую силу из естественного состояния
абсолютного покоя и принуждать ее при помощи брака воплощаться в крикливое
земное существо, которому потребна люлька и которое развлекается тем, что
засовывает в рот большой палец ноги, преступно. Однако же, поскольку у вас
топят лучше здешнего, я приеду».
И действительно, за неделю до праздников он приехал и привез в
подарок Поланецкому искусно изукрашенный листок пергамента, вроде
извещения о смерти, на котором под соответствующей эмблемой — песочными
часами — значилось: «Станислав Поланецкий после продолжительной и тяжелой
холостяцкой жизни...» и т. д.
Подарок понравился Поланецкому, и назавтра около полудня он понес его
показать Марыне. У него совершенно вылетело из головы, что было
воскресенье, и, заранее предвкушая, как приятно они проведут время до
обеда, он был огорчен и разочарован, увидев Марыню в шляпе.
— Вы уходите? — спросил он.
— Я в костел. Сегодня ведь воскресенье.
— Верно! Как же это я забыл? А я думал, мы вместе посидим... Так было
бы славно...
— А служба божия? — спросила она просто, подняв на него свои
спокойные голубые глаза.
Поланецкий не придал ее словам особого значения, не предполагая, что
в духовном перерождении, которое ему суждено будет пережить, они именно
бесхитростностью своей окажут на него определенное действие.
— Служба божия, — повторил он машинально. — У меня есть время,
пойдемте.
Марыня искренне обрадовалась.
— Чем я счастливей, тем сильнее верую, — призналась она по дороге.
— Это знак душевного здоровья, другие только в беде про бога
вспоминают.
В костеле Поланецкому опять пришло на мысль то, о чем уже думалось
ему в Вонторах, где в первое его посещение Кшеменя были они с Плавицким у
обедни: «Философские учсния и школы проходят бесследно, а служба — службу
правят по-прежнему». В этом было для него что-то необъяснимое. Тяжело
пережив смерть Литки, он постоянно возвращался мыслями к этим загадочным
вопросам. Стоило только оказаться на кладбище, в костеле или в иных
каких-то обстоятельствах, не связанных прямо с повседневностью, как он
задумывался о загробной жизни. И его поражало, что, несмотря на все
философствование и сомнения, люди живут, словно заранее уверенные в этой
будущей жизни. Как много делается во имя ее; сколько мелких эгоистических
желаний подавляется, сколько воздвигнуто костелов, больниц, приютов, домов
призрения в надежде, что за это воздастся на небесах.
Еще сильней его поразило соображение: ведь чтобы примириться с
жизнью, надо сперва примириться со смертью, а без веры в какое-то
загробное воздаяние возможно ли это? Когда же веришь, вопрос отпадает сам
собой, будто его и не было. Живи себе и радуйся жизни. Ибо если так, чего
еще желать? Впереди иное бытие, манящее хотя бы уже своей неведомостью, и
надежда на это несет мир и покой. Пример тому Марыня. Из-за близорукости
она низко склонялась над молитвенником, но, едва поднимала лицо,
Поланецкий видел на нем такую безмятежность, отрешенность,
просветленность — поистине ангельские. «Вот она счастлива и всегда будет
счастлива, — говорил себе Поланецкий, — к тому же еще и умница; потому
что, будь правда на противоположной стороне, исканье ее давало бы хоть
какое-то удовлетворение, а так... Изводиться из-за неразрешимых загадок
просто глупо».
Поланецкий не мог забыть выражения Марыниного лица и сказал на
обратном пути:
— В костеле вы напомнили мне Фра Анджелико. У вас было такое
безмятежное и счастливое выражение.
— А я и на самом деле счастлива. И знаете, почему? Потому что я
сейчас лучше. Прежде я таила в сердце обиду и неприя
...Закладка в соц.сетях
