Жанр: Электронное издание
Mogikan1
...рны.
- Да, да, - продолжала девочка, - теперь я совершенно уверена, что
он-то мне и нужен.
- Как же вы можете быть в этом уверены, дитя мое?
- Я не раз перечитывала адрес. Мне посоветовали запомнить его назубок
на тот случай, если я потеряю письмо.
- А вы помните, кому оно было адресовано?
- Разумеется... Там было написано: "Господину Дю-рье..."
Два друга молча переглянулись.
Полагая, что они молчат, потому что сомневаются в ее памяти, девочка
прибавила с важным видом:
- Я давно умею читать!
- Я и не сомневаюсь в этом, мадемуазель, - заверил ее старый учитель.
- А чем вы собирались заниматься у брата вашей кормилицы?
- Работать, сударь.
- А что вы умеете делать?
- Все что угодно; я многое умею.
- Например?
- Шить, гладить, мастерить чепчики, вышивать, плести кружева.
Чем дольше говорили друзья с девочкой, тем большей симпатией
проникались они к бедняжке, открывая в ней все новые достоинства.
Скоро они уже знали всю ее короткую историю, не лишенную, впрочем,
таинственности.
Однажды ночью в Ла-Буе остановилась карета; было это в 1812 году; из
кареты вышел человек, неся в руках бесформенный сверток.
Он подошел к двери небольшого дома, стоявшего одиноко на самом краю
деревни, достал из кармана ключ, открыл дверь и, подойдя в темноте к
кровати, положил туда сверток, а на столе оставил кошелек и письмо.
Потом он запер за собой дверь, сел в карету и уехал.
Часом позже славная женщина, возвращавшаяся с руанского рынка,
остановилась у того же дома, достала ключ, отомкнула дверь и, к величайшему
своему изумлению, услышала детский плач.
Она поспешила зажечь лампу и увидела, что на кровати что-то шевелится и
плачет.
Это была годовалая девочка.
Женщина еще больше изумилась, стала оглядываться по сторонам и увидела
на столе письмо и кошелек.
Женщина вскрыла письмо и с великим трудом - она не очень-то умела
читать - разобрала следующее:
"Госпожа Буавен, Вы известны как добрая и порядочная женщина - вот что
заставило отца, собирающегося покинуть Францию, доверить Вам своего ребенка.
Вы найдете в кошельке на столе тысячу двести франков: это плата вперед
за первый год.
Начиная с 28 октября следующего года, дня рождения девочки, Вы будете
получать через кюре в Ла-Буе по сто франков в месяц.
Эти сто франков будут Вам переводить из одного банкирского дома в
Руане, и кюре будет их получать, не зная, кто их посылает.
Дайте девочке по возможности лучшее воспитание, а в особенности
постарайтесь сделать из нее хорошую хозяйку. Один Господь знает, какие
испытания ждут ее впереди!
При крещении ее назвали Миной; пусть носит это имя, пока я не верну ей
еще и то, которое ей принадлежит.
28 октября 1812 года".
Госпожа Буавен трижды перечитала письмо, чтобы все хорошенько понять;
наконец поняла, о чем в нем говорится, опустила письмо в карман, взяла
девочку на руки, прихватила кошелек и бросилась к кюре - необходимо было
посоветоваться.
Ответ кюре был недвусмыслен: он посоветовал мамаше Буавен принять дитя,
посылаемое ей Провидением, и взрастить его со всем возможным старанием.
Госпожа Буавен вернулась домой с ребенком, кошельком и письмом.
Она положила девочку в чистенькую колыбель своего сына, скончавшегося
два года назад; письмо она спрятала в бумажник, где хранился послужной
список ее мужа, сержанта старой гвардии (в описываемое время он в составе
четырехсоттысячного войска отступал из России), а деньги г-жа Буавен
прибрала в тайник, где хранила сбережения.
О сержанте Буавене давненько никто не слыхал.
Погиб он? Или попал в плен? За всю войну бедная женщина не получила от
него ни одной весточки.
Семь лет она исправно получала за девочку деньги; однако вот уже два с
половиной года как ежемесячные переводы перестали приходить; впрочем, это не
помешало славной женщине заботиться о Мине как о родной дочери.
Неделю назад г-жа Буавен умерла, поручив кюре заботу о ребенке. Она
попросила послать девочку к своему брату, каретнику, с которым она не
виделась очень давно, но знала его за порядочного человека.
Брата ее звали Дюрье; он занимал первый этаж дома № 111 на улице
Предместья Сен-Жак в Париже.
Вот что со слов девочки знали друзья, входя в жилище Жюстена.
Когда Жюстен задерживался, его сестра не ложилась до его возвращения.
И на этот раз, как обычно, Селеста - так звали девушку - ждала брата.
Она отворила дверь на шум шагов и услышала, что ее зовут.
Селеста поспешно спустилась, и первое, что бросилось ей в глаза, -
малышка Мина, которую представил ей брат.
Очарованная красотой девочки, она расцеловала ее еще до того, как
спросила, откуда это дитя. Потом подняла девочку на руки и поспешно понесла
ее в комнату матери.
Мать не могла увидеть девочку, но, как все слепые, она видела кончиками
пальцев; она ощупала сиротку и убедилась в том, что девочка очаровательна.
Ее познакомили с историей Мины; Селеста сгорала от желания тоже ее
послушать, но ей сказали, что девочка падает от усталости. Селеста должна
была как можно скорее устроить ей в своей комнате постель. Это было
нетрудно.
Она спустилась на первый этаж, взяла большую доску, на которой писали
арифметические примеры, положила ее на четыре табуретки и расстелила сверху
матрац. Госпожа Корби наложила сиротке на голову руки, трижды благословляя
ее как мать, как слепая и как хозяйка дома, что должно было принести
бедняжке счастье.
Девочка поспешила в постель и, едва коснувшись головой подушки, сладко
заснула.
На следующее утро Жюстен еще до начала занятий отправился к соседу
бывшего каретника, своему знакомому угольщику, славному малому по имени
Туссен, и стал расспрашивать его о каретнике, жившем некогда в нижнем этаже
дома № 111 до того, как там поселился слесарь.
Жюстен попал в самую точку: Туссен и Дюрье были друзьями.
Дюрье принял участие в небезызвестном заговоре Нантеса и Берара,
имевшего целью захватить Венсенский форт, что послужило бы сигналом для
участников другого заговора, замышлявшегося по всей Франции и не удавшегося
вследствие откровений Берара.
Как утверждал Туссен, Дюрье был втянут в заговор неким корсиканцем по
имени Сарранти, стремившимся во что бы то ни стало заручиться его поддержкой
по той причине, что у каретника в мастерской было много наемных рабочих.
И вот накануне того дня, когда заговорщики должны были выступить, среди
ночи Туссен услышал, как кто-то неистово колотит в дверь Дюрье. Туссен
подбежал к окну и узнал незнакомца, который в последние дни частенько
заходил в мастерские каретника.
Спустя мгновение он увидел, как они вышли вдвоем и бегом бросились к
городским воротам.
С того самого дня Дюрье и Сарранти больше не появлялись.
Это было не единственное обвинение, тяготевшее если не над Дюрье, то
над корсиканцем: от полицейских, приходивших к Дюрье с обыском, Туссен
узнал, что Сарранти обвиняется не только в заговоре, но еще в краже и
убийстве.
Дюрье и Сарранти довольно скоро добрались до Гавра (у них, должно быть,
водились деньги) и там сели на корабль, отплывавший в Индию. С тех пор никто
уже о них не слышал. Вероятно, прибавил Туссен, можно было бы попробовать
разузнать о них у сына г-на Сарранти, ученика семинарии Сен-Сюльпис;
впрочем, понятно, что сын вряд ли станет отвечать на вопросы незнакомого
человека, зная, какое обвинение выдвинуто против его отца.
Дальнейшие расспросы Жюстена ни к чему не привели: больше Туссен ничего
не знал.
Молодой человек вернулся домой, решив, что встречаться с г-ном
Сарранти-младшим ни к чему.
И потом, его вполне устраивало, что каретник исчез. Жюстен хотел, чтобы
он и не появлялся.
Как мы уже сказали, молодой человек вернулся домой и, впервые в жизни
покривив душой, сказал матери и сестре, что принес дурную весть.
- Напротив, это благая весть, - возразила г-жа Корби, которой сын,
читая Евангелие, объяснил смысл слов "О ayyeЛos!" - потому что Господь
послал нам ангела!
Все трое возликовали в надежде оставить у себя в доме очаровательную
сиротку.
В самом деле, их совместная жизнь, похоже, вступила в тот период, когда
люди чувствуют, что их душевная близость, постоянно питаясь лишь собой,
начинает слабеть без новых впечатлений.
Сами того не сознавая, они настоятельно нуждались в самообновлении. Они
слишком долго просидели в одном ковчеге во время потопа, и вот прилетела
голубка с оливковой ветвью в клюве.
Вот почему мысль о том, что можно оставить девочку у себя, вызывала у
всех троих настоящее воодушевление.
Таким образом, эта семья, совсем недавно едва сводившая концы с
концами, была готова еще туже затянуть пояса ради счастья оставить сиротку у
себя.
Они считали, что, приняв это маленькое существо в семью, станут не
беднее, а богаче.
XIX
ПТИЦА В КЛЕТКЕ
Когда решение это было принято, Жюстен написал кюре, взявшем на себя
заботу о девочке после смерти кормилицы, и подробно рассказал ему о том, как
нашел Мину и что за этим последовало.
Он сообщил, что отныне справляться о девочке следует у него и его
матери, потому что Мина будет жить в их доме.
Так как кюре после смерти г-жи Буавен был единственным человеком на
свете, который интересовался - во всяком случае, так казалось - судьбой
Мины, его просили дать согласие на удочерение сироты.
Ответ не заставил себя ждать; священник именем Всевышнего, великого и
почти всегда - увы! - единственного ценителя человеческих добродетелей,
поблагодарил славное семейство за добрый поступок.
Если он получит новости о неизвестном покровителе маленькой Мины, то
немедленно даст знать школьному учителю.
Уладив это дело и тем самым успокоив свою совесть, благодетели девочки
стали обсуждать, как будет жить Мина.
- Я займусь ее образованием, - предложил Жюстен.
- Я - ее душой, - сказала мать.
- А я - ее гардеробом, - прибавила сестра.
Потом они определили, когда будить девочку, когда ее кормить, когда она
должна садиться за работу. Разговор брата, сестры и матери продолжался час,
после чего Мина была окончательно принята в лоно семьи.
Если бы в эту минуту кто-нибудь пришел с требованием отдать ее, все три
благородных сердца испытали бы глубокое горе.
Тем временем девочка спала, не ведая о том, что решилась ее судьба и
что она бесповоротно останется в этом скромном, но гостеприимном доме.
Вдруг все трое участников маленького семейного совета вздрогнули: из
комнаты, где спала Мина, донеслись рыдания.
Мать вскочила с кресла; Жюстен бросился к двери в спальню, но вошла
туда только Селеста.
Мина была развита не по годам, ее можно было назвать почти девушкой,
Жюстен не посмел войти и остановился на пороге.
Причиной этих слез - Боже мой! - было всего лишь сновидение. Девочка
расплакалась потому, что ей приснился страшный сон: полицейские арестовали
ее как бродяжку, она испугалась во сне и проснулась с плачем.
К несчастью, едва открыв глаза, она подумала, что дурной сон
продолжается: мрачные стены комнаты угнетали ее. Где она, если не в тюрьме?
Как непохожа была эта спальня на ее комнатку в доме мамаши Буавен!
Обоев там, правда, не было, зато стены сияли белизной; на окне не было
желтых занавесок с красным греческим узором, украшавших спальню мадемуазель
Селесты, но оно выходило в прелестный сад, утопавший в цветах весной,
изобиловавший фруктами осенью, а летом залитый солнцем.
С наступлением тепла Мина спала с отворенным окном; каждый вечер она
заботливо насыпала зерна на пол в своей комнате, и на заре ее будило пение
птиц; они чирикали на дереве, ветви которого с любопытством заглядывали в ее
окно; птички порхали над подоконником, подбирали зернышки возле самой ее
кроватки.
О, благодаря такой жизни, этому воздуху, этим деревьям, этому солнцу,
этим птицам девчушка стала белокожей и розовощекой, словно персик!
А ее комнатка, такая же белая, как приходская церковь, была, по мнению
девочки (а ей не с чем было сравнивать), самой красивой комнатой, какую
только можно было вообразить: она навевала Мине воспоминания об органе,
курящемся ладане, пресвятой Деве Марии и прочих чудесах церкви, столь сильно
действующих на юное воображение.
И вот, пробудившись, Мина на мгновение замерла, пытаясь сообразить, что
с ней произошло.
Этот серьезный юноша, этот ласковый старик, которых она встретила, эта
прогулка под луной на руках у двух незнакомцев - все казалось ей сном. Она
хотела было спрыгнуть со своей постели и удостовериться в этом, но не
посмела и, сдерживая рыдания, села там и попыталась собраться с мыслями.
В этой позе, которую непременно выбрал бы скульптор, пожелай он
воплотить в камне Сомнение, и застала Мину добрейшая Селеста.
По щекам бедняжки еще катились две большие слезы.
- Что с вами, дорогое дитя? - спросила Селеста, обхватив девочку
руками. - Вы плачете?
Мина узнала болезненно-бледное лицо, виденное накануне; она поцеловала
новую знакомую и стала пересказывать свой сон.
Потом заговорила Селеста; спустя несколько минут Мина уже знала обо
всем, что предпринял Жюстен, и ей стало известно, что каретник исчез и что
письмо кюре ни к чему.
- Что же мне... - жалобно пролепетала несчастная сиротка и так
растерянно посмотрела на Селесту, что та сама готова была расплакаться. -
Что же?..
Девочка не смела договорить.
- Теперь ты будешь жить с нами, дитя мое! - проговорила Селеста. - Ты
будешь нашей матери дочерью, а нам с Жюстеном - сестрицей. Хотя мы небогаты,
мы сделаем все, чтобы тебе было у нас хорошо.
- О сестрица Селеста! - воскликнула девочка и снова поцеловала ее. - О
братец Жюстен! - прибавила она и протянула ручки к юноше, просунувшему
голову в дверной проем.
Жюстен не мог сдерживаться; он влетел в комнату и стал целовать эти
маленькие ручки.
Мине стали рассказывать о том, какая ее ждет жизнь.
Увы! Это было далеко от приволья и свободы, к которым она привыкла в
деревне; ее ножкам придется позабыть о том, как они пробегали утром по росе
и цветам; она больше не увидит прекрасной и величавой реки, неторопливо
несущей воды к морю и, как мы знаем, прокладывающей дорогу торговле и
промышленности; но несчастная девочка вместе с тем чувствовала, что теперь
ее окружают любящие сердца, теперь она ощущала на себе ласку, это нежное
солнце души; пригревая не так жарко, как настоящее солнце, лишь оно способно
заменить могучую и плодотворную силу настоящего солнца своим мягким теплом.
Пришло время начинать занятия; Жюстен спустился вниз, открыл дверь и
впустил восемнадцать своих учеников.
Девушка осталась с Миной наедине.
Она хотела одеть девочку, но та спрыгнула с постели, легкая как птичка,
и в мгновение оделась, желая доказать своей сестрице, что она не так мала,
как кажется, и постарается как можно меньше забот причинить тем, у кого она
оказалась на попечении.
Окончив туалет, девочка перешла в комнату г-жи Корби помолиться и
позавтракать.
Что касается молитвы, все прошло благополучно: девочка знала все
кроткие детские молитвы, прочитанные с чистой совестью, благоговением и
любовью.
А вот за завтраком бедняжку Мину ждало глубокое разочарование.
Когда в доме у мамаши Буавен Мина чувствовала приближение голода, она
спускалась вниз; летом она собирала фрукты, разламывала хлеб и заедала его
абрикосами, сливами, клубникой, вишнями или персиками; зимой она
отправлялась в хлев или курятник: в хлеву ее всегда ждало парное молоко -
она сама доила Марианну; в курятнике она находила еще теплые яйца - она
вынимала их прямо из-под курицы.
Мина понятия не имела, что за завтраком можно есть что-нибудь, кроме
фруктов, молока или яиц.
В Париже об этом больше не могло быть и речи.
Вся семья пила по утрам ужасную жидкость; ее принято называть кофе с
молоком, но почему? Не знаем, потому что в омерзительное пойло, которое мы
готовы подвергнуть анализу ученых, входит гораздо больше воды, чем молока, и
гораздо меньше кофе, нежели цикория.
И нельзя сказать, что этого никто не знает. Нет, всем это известно;
предложите натурального кофе восьмистам тысячам парижан - они не станут его
пить и скажут вам, что этот кофе - слишком возбуждающий напиток, а вот
цикорий освежает!
Пусть так, но тогда скажите попросту: "Я пью на завтрак цикорий с
молоком". Надо же иметь смелость!
Но нет, все предпочитают делать вид, что пьют кофе, потому что кофе не
растет на Монмартре, а цикорий можно найти где угодно, кроме Мокки,
Мартиники или острова Бурбон.
Если бы липа росла только в Пекине, а чай - исключительно в Париже,
китайцы вывозили бы чай из Парижа, а англичане, французы и русские
доставляли бы липовый цвет из Пекина.
Таково, во всяком случае, наше мнение; как видят читатели, у нас
хватает решимости признаться в этом, как и во многом другом.
Итак, все семейство имело печальную привычку выпивать на завтрак чашку
этого освежающего напитка; и если кто-то из наших читателей, торопясь
приблизиться к развязке по принципу Горация: "Ad eventum festina" ["Спеши к
конечной цели" (лат.). - "Наука поэзии", 148], принимает эти строки за шутку
или лирическое отступление, мы спешим его уверить, что это только
оправдательный документ в деле несчастной сиротки, дабы ей не вменили в вину
то глубокое отвращение, которое она продемонстрирует по отношению к кофе с
молоком в доме мамаши Корби, братца Жюстена и сестрицы Селесты.
Едва она поднесла ложку этой жидкости ко рту, как ком подкатил ей к
горлу и ложка полетела на пол.
Все подумали, что она обожглась. Но это было не так. Напиток показался
ей ужасным, невыносимым.
Напрасно ей говорили, повторяли, доказывали, что это молоко; она не
могла этому поверить.
Нельзя сказать, что у нее был дурной характер; нельзя было никоим
образом назвать ее упрямой; просто бедняжка привыкла сама доить славную
черно-белую корову и полагала, что знает наверное настоящий вкус молока.
- Значит, в Париже и в Ла-Буе молоко разное, - вежливо предположила
девочка, почтительно выслушав утверждение хозяев дома.
И в ее словах было столько неоспоримой истины, что никто не посмел ей
возражать.
Поспешим заметить, что на следующий день Мина, увидев, что для нее
нарочно приготовили суп, преодолела отвращение к неведомому напитку,
предложенному ей накануне, и выпила его с мужеством, достойным восхищения.
В этом грустном доме ее удивил не только завтрак. Например, в тот самый
вечер, как она впервые очутилась здесь, ей перед сном повязали голову
косынкой, а ведь она привыкла спать не только с непокрытой головой, но и с
распахнутым настежь окном; что же говорить об унылых стенах, словно
источавших тоску и окутывавших ею все, будто плотным покровом.
Все изумляло ее: серые обои в комнате сестры, бурые занавески в спальне
матери, суровое выражение лица молодого учителя, его голос, темная одежда,
старинные пожелтевшие книги; все ей представлялось мрачным, даже виолончель;
она разрыдалась, когда в десять часов вечера, засыпая в своей постели, вдруг
услышала впервые ее звук.
Впрочем, благодаря замечательному характеру она не принимала все это
близко к сердцу; она знала только деревенскую жизнь и, наделенная здравым
смыслом, вполне допускала, что в городе все влачат столь же жалкое
существование, как ее новые знакомые.
Итак, она себя убедила и в глубине души решила подчиниться законам
полумонашеского существования бедного семейства.
Но, пожив немного в четырех сырых стенах, Мина - вольное дитя лугов и
равнин - почувствовала, что ей не по силам то, к чему она сама себя
приговорила: ни характер ее, ни возраст не позволяли ей принять эти грустные
правила; у нее был слишком живой взгляд, в жилах ее текла слишком молодая и
горячая кровь, ее юный голосок был слишком звонок, чтобы она могла вдруг
приказать своему радостному голосу, похожему на утреннюю песнь жаворонка,
утихнуть; своей крови, этому обжигающему соку юности, - течь помедленнее;
своим глазам, сияющим звездам своей души, - угаснуть совсем или потускнеть.
Как она ни сдерживалась, у нее из груди то и дело вырывался искренний,
веселый, похожий на песню смех, и тщетно она пыталась подавить радость - это
сокровище детства, которое она носила в своей душе.
Однажды она полола траву в сыром, мрачном дворе, вполголоса напевая
мелодию, слышанную когда-то в родных краях. Тут в окне появилась сестрица
Селеста; нож, который бедняжка Мина держала в руках, выпал, она побледнела и
задрожала всем телом.
Забыться до такой степени казалось ей чудовищным святотатством - все
равно что громко говорить в церкви.
В другой раз она осталась одна в комнате учителя, служившей, как помнят
читатели, классной. Она раскладывала старинные книги, говорившие на
непонятном ей языке и вызывавшие в ее душе почтительный трепет. Вдруг она
заметила в углу виолончель, которую Жюстен не успел убрать в футляр.
Уже давно девочка ждала случая рассмотреть ее поближе.
И вот, когда она оказалась наедине с таинственным инструментом, ее
охватили противоречивые чувства.
Она еще испытывала смутную неприязнь, памятуя о первом впечатлении,
произведенном на нее печальными звуками виолончели, и была не прочь открыто
проявить эту неприязнь.
Вместе с тем она не могла подавить в себе любопытство, сходное с тем,
что заставляет детей просить показать им "птичку", живущую в часах. Ей не
терпелось узнать, что происходит внутри у виолончели, когда проводят смычком
по струнам.
Она, верно, и сама не могла бы определить, какое из двух ее чувств -
любопытство или жажда мести - было сильнее.
Мы, будучи в пять раз старше ее, с уверенностью можем сказать, что в
ней говорило любопытство. Мы беремся это утверждать хотя бы потому, что
дальнейший ход событий подтверждает наше предположение.
Она кончиками пальцев взялась за лежавший на стуле смычок и,
подкравшись к виолончели, принялась водить им по серебряным струнам,
извлекая пронзительные звуки. Учитель, возвратившийся за какой-то забытой на
столе бумагой, отворил в эту минуту дверь и неожиданно возник на пороге.
Никогда, дорогой читатель, никогда, возлюбленная читательница, никогда
со времен первой грешницы, которую ангел-хранитель Рая застиг с поличным на
воровстве в райском саду, - никогда розовые щечки под светлыми кудрями не
заливал такой густой румянец!
Сердечко несчастной девочки стучало как у раненой птички!
Жюстен поспешил ее успокоить; он с улыбкой взял ее руку в свою и почти
силой заставил провести смычком по струнам.
Но из-за пережитого страха неприязнь сиротки к несчастному инструменту
переросла в лютую ненависть.
Мы только что назвали вас "возлюбленной читательницей" , о прекрасные
глаза, оказывающие нам честь читать эти строки. Знаете ли вы, почему мы
любовно выбираем для вас самые изысканные эпитеты? Потому что вы как женщина
способны переживать и понимать нежные и тонкие чувства. Мы же хотим, чтобы
вы употребили свое влияние на наших читателей-мужчин, слишком нетерпеливых и
готовых обвинить нас в том, что мы впадаем в идиллический тон.
Позвольте же нам открыть нашу мрачную драму этим вступлением, полным
благоуханного цветения юности, ибо очень скоро мы подойдем к описанию
страстей и преступлений, свойственных зрелому возрасту.
Не правда ли, вы позволите нам, возлюбленная читательница, еще хоть
немного погулять вместе с вами по лугам, усеянным маргаритками и лютиками,
послушать пение птиц и насладиться свежестью журчащих ручейков?
XX
ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА
Описанные нами происшествия, равно как и другие, подобные им, отнюдь не
настроили членов новой семьи Мины против девочки. Напротив, все это лишь
утвердило Жюстена и его сестру в мысли, что бедная сиротка добра и сердечна.
Они не наказывали Мину, а поощряли проявления ее очаровательной натуры,
которые вносили луч радости в жизнь обитателей дома. Они старались обратить
ее обязанности в удовольствия, превращать каждый ее день в праздник, ведь
они, эти славные люди, понимали, что детство - это одно сплошное
воскресенье!
Но мать была слепа, сестра часто болела, все трое перебивались с хлеба
на воду.
Старшие могли одарить малышку только своей печалью; и тогда девочка по
милости Бога стала дарить их своей веселостью.
[Image009]
В конце концов она забрала в их доме такую власть и так изменила всю их
жизнь, как бывает лишь в природе с приходом весны: унылая жалкая лачуга
будто переродилась; так мало-помалу невидимые соки пробуждают почки,
заставляют распускаться листья и цветы.
Жюстен, несмотря на усилия старого учителя - хотя, по выражению
последнего, он и "потолкался среди людей", - совсем было погиб в неравной
схватке между чувством долга и своими желаниями, между голосом совести и
своими вкусами; как и предсказывал г-н Мюллер, он увял в самом расцвете
молодости, в три года бедняга состарился на десять лет.
Не то - маленькая Мина: с ее появлением в доме все словно помолодели.
Это в самом деле свойственно беззаботным детям - оживлять, омолаживать все
вокруг: где ни пройдут их белые одежды, повсюду растет трава и распускаются
цветы!
Не прошло и двух лет с тех пор, как Мина появилась в их доме, а он
совершенно изменился.
Гуляя однажды на равнине Монруж, сухой и бесплодной, девочка высмотрела
дюжину кустиков маргариток и диких фиалок.
Она аккуратно выкопала их ножиком вместе с корешками, завернула в
платок и принесла в дом. И как же г-жа Корби
...Закладка в соц.сетях
